Глен Чарльз Кук 
Хроники Черного Отряда. Книги юга: Игра Теней. Стальные сны. Серебряный клин

Черный отряд – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=39834484
«Хроники Черного Отряда. Книги юга: Игра Теней. Стальные сны. Серебряный клин»: Азбука; Санкт-Петребург; 2018
ISBN 978-5-389-16098-9
Аннотация

Когда надежда на победу потеряна, остается необходимость выжить.
Черный Отряд после кровопролитной битвы при Чарах отправляется на далекий таинственный юг, и за каждым его шагом следят сверхъестественные враги.
Лучшие в мире наемники – против Хозяев Теней, могущественных колдунов, которые знаются с Тьмой и творят зло. Шайка авантюристов – в погоне за кладом, смертельно опасным не только для тех, кто до него доберется. И владычица громадной империи – в борьбе со своим чудовищным прошлым.
Игра начинается.

Глен Кук
Хроники Черного Отряда. Книги юга: Игра Теней. Стальные сны. Серебряный клин

Glen Cook 
BOOKS OF THE SOUTH: TALES OF BLACK COMPANY 
SHADOW GAMES 
DREAMS OF STEEL 
THE SILVER SPIKE 

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2018
© Д. А. Прияткин, перевод, 2018
© Д. А. Старков, перевод, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство АЗБУКА®

Игра Теней

Посвящается Гарриет Макдугал, чьи ласковые руки вывели Костоправа и Черный Отряд из Тьмы  

И с глубочайшей признательностью – Ли Чайлдсу из Северного Голливуда за исторические исследования и ценные предложения  

1. Распутье

На перекрестке нас осталось семеро. Мы оцепенело наблюдали за пылью, клубившейся по восточной дороге.
Необратимость случившегося даже неугомонных Одноглазого с Гоблином парализовала почти на час. Под Маслом заржала лошадь. Успокаивая, он прикрыл ей ноздри ладонью и другой рукой потрепал по холке. Настало время раздумий. Эпоха закончилась – мы достигли ее последней эмоциональной вехи.
Но вот и пыль исчезла из виду. Они ушли. Запели птицы, напомнив о том, что мы все же остались. Я вынул из седельной сумы истрепанную тетрадь, уселся на дороге. Дрожащей рукой написал:
Это конец. Мы разделились. Молчун, Душечка и братья Вертуны держат путь к Лордам. Черного Отряда больше нет. 
Однако я продолжу вести Анналы – хотя бы по той причине, что привык это делать за двадцать пять лет и ломать такие привычки трудно. И потом, как знать? Те, кого я обязан вести за собой, могут найти мой отчет интересным. Хоть сердце и остановилось, тело еще ковыляет вперед. Фактически Черный Отряд мертв, но его имя живо. 
А уж мы-то, видят жестокосердные боги, на собственной шкуре испытали могущество имен. 
Я убрал тетрадь в седельную суму.
– Ладно, что случилось, то случилось. – Стряхнув пыль со штанов, я бросил взгляд на нашу собственную дорогу в завтрашний день. Гряда низких холмов с хохолками зарослей тут и там казалась сплошной зеленой изгородью. – Начинается поиск. До темноты успеем покрыть первую дюжину миль.
И останется их еще семь или восемь тысяч.
Я оглядел моих товарищей.
Одноглазый – колдун, сморщенный и черный, будто пыльная сушеная слива, – старше всех на добрых сто лет. Он носит повязку на глазу и широкополую шляпу из черного фетра. Шляпа, судя по виду, претерпела в жизни бесчисленные невзгоды, однако стойко вынесла все мыслимые и немыслимые унижения.
Так же, как и Масло, самый обыкновенный человек. Он сто раз был ранен, однако не умер и уже почти уверился в особом благоволении богов к его персоне.
Обочь Масла – Крутой, еще одна ничем не примечательная личность. И еще один потрясающий пример живучести. Надо же, слезы навернулись на глаза…
Теперь Гоблин. Что можно сказать о нем? Гоблин – он и есть Гоблин, прозвище объясняет все и в то же время ничего. Это наш второй колдун, маленький и вздорный; запрети ему вечную грызню с Одноглазым, и он тут же свернется калачиком да испустит дух. Видели когда-нибудь лягушачью улыбку? Это Гоблин ее изобрел.
Мы, пятеро, вместе уже двадцать с лишком лет, вместе состарились и, пожалуй, знаем друг друга даже чересчур хорошо. Мы конечности умирающего организма. Последние из могучих, великолепных, легендарных… Боюсь, сейчас, с нашим разбойничьим обликом, совершенно недопустимым для лучших в мире солдат, мы позорим память Черного Отряда.
И еще двое. Двадцативосьмилетний Мурген, которого Одноглазый иногда зовет Щенком. Самый младший из нас. Присоединился к Отряду во время нашего бегства из империи. Многопечальный тихоня, неразговорчив, нет у него в жизни ничего и никого, кроме Отряда, но даже в Отряде он одинок – чужой среди своих.
Как и все мы. Как и каждый из нас.
И наконец, Госпожа. Настоящая Госпожа, заблудшая Госпожа, прекрасная Госпожа, плод моего воображения, мучение мое. Еще молчаливее Мургена, но тут случай другой – отчаяние. Когда-то она владела всем. И проиграла. И теперь у нее нет ничего.
Ничего действительно сто́ящего.
Холодный ветер развеял пыль на дороге к Лордам. Несколько дорогих товарищей ушли из моей жизни навсегда.
Торчать здесь нет никакого резона.
– Проверить сбрую! – С этими словами я, подавая пример, подтянул ремни на вьючных животных. – На конь! Одноглазый, поедешь впереди.
Наконец-то хоть намек на оживление – Гоблин тут же окрысился:
– Чтобы мне глотать вашу пыль?!
Если Одноглазый едет первым, значит Гоблин – замыкающий. Наши колдуны – наездники аховые, но они весьма полезны. Когда один прикрывает фронт, а другой – тыл, мне куда спокойнее.
– Да вроде его очередь или нет?
– Такие дела, как это, не нуждаются в соблюдении очередности. – Гоблин хотел выдавить смешок, но хватило его только на усмешку – эдакое жалкое подобие всегдашней жабьей.
Столь же вялой оказалась и реакция Одноглазого. Он тронулся вперед без всяких комментариев.
Следом, ярдах в пятидесяти, ехал Мурген. Его копье, в двадцать футов длиной, торчало прямо вверх. Некогда на этом копье развевалось наше знамя. Теперь с древка свисают четыре фута рваной черной тряпки. Сплошная символика на разных смысловых уровнях.
Впрочем, нам и так известно, кто мы. И лучше бы другим этого не знать. Слишком много врагов у Отряда.
За Мургеном тронулись Крутой с Маслом, ведя на поводу вьючных. Далее – Госпожа и я, тоже с вьючными. Ярдах в семидесяти за нами – Гоблин. Только таким образом мы и путешествовали, воюя со всем белым светом. Разве что местами менялись.
Не помешали бы, конечно, головной дозор и фланговое охранение, однако возможности у семи человек весьма и весьма скромные. Ничего, зато колдунов у нас аж двое.
Я внушал себе, что мы, ощетиненные оружием, выглядим так же безобидно, как ежик – для лисы.
Восточная дорога скрылась из виду. Никто не оглядывался. Никто, кроме меня, – хотелось верить, что в сердце Молчуна не совсем погас былой огонек. Напрасная надежда. Выражаясь эмоционально, наши пути разошлись много месяцев назад, на залитом кровью, пропитанном ненавистью поле битвы в Курганье. Там мы с Молчуном и Душечкой спасли мир, но все остальное было потеряно. По поводу заплаченной цены можно гадать до конца жизни. У разных судеб разные пути…
– Костоправ! – окликнула Госпожа. – Похоже, дождь.
Ее замечание изумило меня. Нет, оно в точности соответствовало истине – дождик накрапывал. Просто это было первое высказанное ею наблюдение с того ужасного дня в северных краях. Может, наконец-то оживает?

2. Дорога на юг

– Чем дальше идем, тем больше на весну похоже, – заметил Одноглазый.
Он пребывал в добром расположении духа.
Чуть позже и в глазах Гоблина появился озорной блеск. Скоро эта парочка отыщет повод возобновить старинную вражду. Тут-то и полетят колдовские искры! Оно и ладно – остальные тоже развлекутся.
Даже у Госпожи улучшилось настроение. Правда, от этого она не стала разговорчивей.
– Конец привалу, – сказал я. – Масло, гаси костер. Гоблин, ты – авангард.
Я взглянул на дорогу. Недели через две доберемся до Чар. Я еще не разъяснил товарищам, чем мы там будем заниматься.
Вдали над дорогой кружили канюки. Мертвечина, значит, там, впереди…
Знамений и примет я терпеть не могу. Заставляют беспокоиться. Эти птицы меня тревожили.
Я указал взглядом вперед. Гоблин кивнул:
– Разберусь.
– Действуй.
Мурген поехал следом за Гоблином, ярдах в пятидесяти. Дав ему удалиться, тронулись и Масло с Крутым. А вот Одноглазый едва не дышал в затылок нам с Госпожой, привстав в стременах, чтобы не выпускать Гоблина из виду.
– Нехорошие у меня предчувствия, Костоправ, – сказал он. – Ох нехорошие…
Хоть Гоблин и не забил тревогу, Одноглазый оказался прав. Стервятники означали беду.
На обочине, перевернутая вверх колесами, лежала роскошная карета. Две из четырех лошадей валялись в колеях. Умерли, похоже, от ран. Двух других видно не было.
Карету окружали тела шести охранников в мундирах, кучера и верховой лошади. В карете находились мужчина, женщина и двое совсем маленьких детей. Все убиты. Дверца была украшена затейливой работы гербом.
– Крутой, – сказал я, – займись следами. Выясни, что здесь произошло. Госпожа! Ты их не узнаёшь? Герб не знаком?
– Сокол на парапете – герб проконсула империи. Но проконсула нет среди трупов. Он старый и жирный. Должно быть, это его семья.
– Направлялись на север, – сказал Крутой. – На них напали разбойники. – Он продемонстрировал клок грязной одежды. – Но добыча досталась им нелегко.
Я не ответил, и тогда он попросил приглядеться к тряпке.
– Серые, значит, – задумчиво протянул я. Серую форму носили северные имперские войска. – Далековато их занесло.
– Дезертиры, – сказала Госпожа. – Начался распад.
– Похоже на то.
Плохо дело. Я-то надеялся, что империя продержится и даст нам время начать новую жизнь.
– Три месяца назад невинная девушка спокойно могла проехать через всю империю в одиночку.
Госпожа преувеличила, но лишь самую малость. До битвы в Курганье великие силы, в этой самой битве и полегшие, держали провинции под неусыпным наблюдением, и всякие недозволенные проступки пресекались Взятыми быстро и беспощадно. Однако в любой стране, в любой эпохе найдутся люди, достаточно смелые либо глупые, чтобы пробовать законы на прочность, подавая дурной пример другим. И едва империя перестала цементировать народы ужасом, процесс пошел лавинообразно.
Оставалось надеяться, что убитых еще не хватились. Мои планы строились на том, что порядки в этих краях не успели сильно измениться.
– Копаем могилу? – спросил Масло.
– Минутку. Крутой, давно это случилось?
– Пару часов назад.
– И больше никто не проезжал по дороге?
– Почему же, проезжали. Мимо, не задерживаясь.
– Хороша банда, – буркнул Одноглазый, – если не боится разбрасывать трупы на виду у всех.
– Или, наоборот, оставили нарочно, – возразил я. – Может, разбойники желают обосноваться здесь, завоевать себе баронство.
– Возможно, – согласилась Госпожа. – Будь осторожен в пути, Костоправ.
Я недоуменно приподнял бровь.
– Не хочу тебя потерять.
Одноглазый гоготнул. Я покраснел. Однако хорошо уже то, что в ней пробуждается интерес к жизни.

Тела мы захоронили, но карету не тронули. Дань цивилизации отдана, и пора ехать дальше.
Часа через два Гоблин вдруг поскакал обратно. Мурген остановил коня на повороте, у нас на виду. Ехали мы лесом, но дорога была в хорошем состоянии, деревья по обочинам вырублены. Она явно предназначалась для перемещения войск.
– Впереди постоялый двор, – сообщил Гоблин, – и веет от него чем-то… нехорошим.
Близилась ночь. Вечер мы потратили на погребение трупов.
– Есть там кто живой?
По дороге мы не видели никого. Фермы возле леса были брошены.
– Полно! Двадцать человек в гостинице, пятеро на конюшне. Тридцать коней. Еще двадцать человек в лесу неподалеку. И сорок лошадей на выпасе. И прочей скотины – кишмя.
Итак, выбор небогат: уйти от греха подальше или очертя голову броситься навстречу опасности.
Обсуждали положение недолго. Масло с Крутым хотели ехать вперед. Если, мол, что не так, у нас есть Одноглазый с Гоблином.
Последним эта идея не слишком понравилась.
Тогда я поставил вопрос на голосование. Мурген и Госпожа воздержались. Масло с Крутым были за ночлег на постоялом дворе. Одноглазый же с Гоблином все косились друг на друга – когда один выскажется, второй тотчас возьмет противную сторону. Я принял решение:
– Ладно, едем и ночуем. Эти шуты проголосуют по-разному, но все равно большинство за…
Наши колдуны немедленно проголосовали «за» – только для того, чтобы выставить меня лжецом.
Через три минуты впереди появился обветшавший постоялый двор. В дверях, изучающе глядя на Гоблина, торчал какой-то мрачный тип. Другой такой же восседал в расшатанном кресле, прислоненном спинкой к стене, и пожевывал не то соломинку, не то щепку. Стоявший в дверях отодвинулся, пропуская нас.

Крутой назвал тех, чью работу мы видели на дороге, серыми. Но серый мундир носят как раз там, откуда мы прибыли. И я спросил того, что в кресле, на форсбергском, самом употребительном в северных войсках:
– Постояльцев принимаете?
– Ага.
Глаза сидящего сузились. Он явно что-то прикидывал.
– Одноглазый, Масло, Крутой, позаботьтесь о лошадях! – И мягенько: – Гоблин, ты что-нибудь почуял?
– Кто-то вышел с заднего хода. Внутри все встали. Но начнется, пожалуй, не сейчас.
Сидящему в кресле не понравились наши перешептывания.
– Вы надолго? – спросил он.
Тут я углядел татуировку на запястье – еще один верный признак северянина.
– До завтра.
– У нас переполнено, но уж как-нибудь вас устроим.
Однако нахальства ему не занимать…
Дезертиры похожи на тарантулов. Постоялый двор – их гнездо, здесь они решают, на кого напасть. Но всю грязную работу проделывают на дорогах.
Внутри царила тишина. Войдя, мы увидели мужчин и нескольких женщин уж очень затасканного вида. И выглядели эти люди здесь чужими. Обычно придорожные гостиницы – семейные предприятия, в них полно детишек, стариков и прочего народу всех промежуточных возрастов. Здесь – ничего подобного. Только крепко сбитые мужики и дамы определенного сорта.
Неподалеку от двери в кухню стоял большущий свободный стол. Я сел, привалившись спиной к стене. Рядом плюхнулась Госпожа. Эге, да она в ярости! Не привыкла, чтобы на нее вот так бесцеремонно пялились.
Госпожа сохранила свою красоту даже в походном тряпье под слоем дорожной пыли…
Я положил руку поверх ее кисти – жест скорее умиротворения, нежели владения.
Затравленно глядя коровьими глазами, пухленькая девчушка лет шестнадцати подошла спросить, сколько нас, какая еда нам нужна и какое жилье, греть ли воду для мытья, надолго ли останемся и какого цвета наши монеты. Вопросы она задавала правильные, но не было в ее голосе интереса, только боязнь совершить случайную ошибку.
Интуиция моя определила ее как члена семейства, по праву владевшего постоялым двором. Я бросил ей золотой. Этого добра у нас после разграбления имперской казны и бегства из Курганья хватало. Блеск кувыркающейся монеты отразился в глазах мужчин, изо всех сил старавшихся наблюдать за нами незаметно.
Тут подоспел Одноглазый с остальными, тащившими стулья для себя.
– Там, в лесу, суматоха! – шепнул Гоблин. – У них кое-какие планы насчет нас.
Левый угол его рта растянулся в лягушачьей ухмылке. Очевидно, у Гоблина имелись собственные планы. Он любил устраивать так, чтобы враги попадали в ими же подготовленную засаду.
– Разные бывают планы, – сказал я. – Если это бандиты, пускай перевешают друг друга.
Гоблин попросил растолковать – порой мои замыслы еще отвратительнее его собственных. Это оттого, что я давно утратил чувство юмора и следую правилу: чем грязнее, тем смешнее.

Поднялись мы еще до рассвета. Одноглазый с Гоблином наложили на гостиницу свое любимое заклятие, повергающее всех в непробудный сон, и по-тихому смылись, чтобы в лесу прорепетировать представление. Остальные занялись лошадьми и амуницией. Между мной и Госпожой имела место небольшая стычка: она желала, чтобы я сделал что-нибудь для женщин, захваченных разбойниками.
– Если я буду исправлять все неправильное, что встречу на пути, мы не доберемся до Хатовара, – отвечал я.
Она не стала продолжать спор, и через несколько минут мы тронулись в путь.

Одноглазый сказал, что лес вот-вот кончится.
– Ладно, это место ничем не хуже прочих, – согласился я.
Мы с Мургеном и Госпожой укрылись в зарослях к западу от дороги, Крутой, Масло и Гоблин – к востоку. Одноглазый просто развернулся. Ничего явного он не проделывал, просто ждал.
– А если не приедут? – спросил Мурген.
– Значит, мы ошиблись – они не бандиты. С ближайшим попутным ветром пошлю им мои извинения.
Некоторое время все хранили молчание. Выехав на дорогу, чтобы узнать ситуацию, я увидел, что Одноглазый уже не один. За его спиной выстроились с полдюжины всадников. У меня защемило сердце. Эти фантомы были мне хорошо знакомы. Они изображали старых товарищей, давно погибших.
Я ретировался в лес. Мое потрясение было, против ожиданий, слишком сильным. Настроение отнюдь не улучшилось. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полог леса, играли зайчиками на доспехах моих мертвых друзей. Они ждали врага со щитами и с копьями наготове, безмолвно, как и подобает призракам.
Но они были призраками лишь для тех, кто знал об умении Одноглазого создавать иллюзии. А Гоблин по другую сторону дороги строил собственный легион теней.
Эта парочка – настоящие художники, когда у них есть время для спокойной работы. Хоть и неровня они Госпоже, но все равно знатные чародеи.
– Скачут, – без всякой надобности сообщил я, услышав топот копыт.
В желудке засосало. Стоит ли рисковать, подпуская врагов так близко? Потом будет поздно стрелять. Если они решатся на драку… и если Одноглазый с Гоблином оплошают…
– Поздно дискутировать, Костоправ.
Я взглянул на Госпожу – и мигом вспомнил, кем эта женщина была раньше. Она улыбалась, зная, что творится в моих мыслях. Сколько же раз ей вот так приходилось рисковать, причем на игральных досках не чета нынешней?
Разбойники мчались по дороге. И осадили лошадей в замешательстве, завидев поджидающего их Одноглазого.
Я поехал вперед, а призрачные кони двинулись сквозь лес следом за мной. Зазвенела сбруя, затрещали ветви. Здорово сработано, Одноглазый. Жизненно, как ты говоришь.
Бандитов было двадцать пять. И так физиономии бледные от страха – краше в гроб кладут, а тут они сделались еще бледнее: дезертиры углядели Госпожу и узнали призрачное знамя на копье Мургена.
Черный Отряд весьма знаменит.
Изогнулись две сотни несуществующих луков. Пятьдесят рук вскинулось, словно в попытке уцепиться за брюхо неба.
– Вам, полагаю, следует спешиться и разоружиться, – сказал я предводителю.
Тот некоторое время шумно глотал воздух, прикидывая шансы, затем подчинился.
– А теперь вы, подонки. Живо с седел!
Разбойники повиновались. Госпожа властно махнула рукой, лошади развернулись и зарысили к Гоблину – на самом деле ими управлял он. Гоблин пропустил лошадей – пусть вернутся на постоялый двор в ознаменование того, что гнету конец.
Гладко сошло, ох и гладко! Без единой задоринки! Вот так мы управлялись с делами в былые деньки. Хитрость и маневр! Зачем рисковать и надрываться, когда можно мухлевать и надувать?
Построив пленных вереницей и связав веревкой для упрощения конвоирования, мы направились на юг. Одноглазый с Гоблином расслабились, и разбойники пришли в крайнее возбуждение. Посчитали, что мы поступили нечестно.
Через два дня мы добрались до Жилета. Здесь Гоблин с Одноглазым снова повторили свою масштабную иллюзию, и Госпожа отдала дезертиров на суд гарнизона. По дороге пришлось убить только двоих.
Все это ненадолго задержало нас, но теперь путь свободен, и до Чар около часа езды. Надо смириться с тем, что беда – ближе некуда.
Мои товарищи уверены, что большинство Анналов – у меня. А правда в том, что они остались в руках империи. Их захватили у моста Королевы – и то поражение все еще отзывается в душе болью. Перед заварухой в Курганье мне обещали их вернуть.
Эта самая заваруха и помешала. Ничего другого не остается, как возвращать Анналы самому.

3. Таверна в Таглиосе

Плетеный Лебедь поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Девчонки хихикали, подбивая друг дружку пощупать его светло-желтую шевелюру. Одна, с самыми многообещающими глазами, наконец решилась провести пальцами по кудрям. Плетеный Лебедь подмигнул Корди Мэзеру, сидевшему у противоположной стены гостиной.
Вот жизнь-то пошла с тех пор, как поумнели отцы и братья этих малюток! Не жизнь, а сказка, мечта любого мужчины. Сдобренная, правда, смертельным риском – добираться сюда ох как непросто. Если так пойдет и дальше, если Лебедя не застукают, он вскоре будет весить фунтов четыреста – самый счастливый бездельник в Таглиосе.
И кому бы пришло в голову?.. Заурядная таверна в простодушном городке. Дыра в стене, каких на родине полно на каждой улице, здесь – нечто небывалое. Тут и не захочешь, а озолотишься. Если только местные жрецы не раскачаются и не начнут совать палки в колеса…
Само собой, Лебедь и его подельники – чужестранцы, то есть экзотика, на которую не устает дивиться весь город, в том числе и жрецы со своими выводками. А особенно любопытны смуглые жрецовы дочки. Это здорово помогает в делах.
Путешествие было долгим и трудным, и раньше оно казалось безумной авантюрой. Но теперь каждый пройденный шаг окупается с лихвой.
Лебедь сложил руки на груди, предоставив девушкам делать что захотят. Ничего, он потерпит.
Корди тем часом откупорил очередной бочонок зеленого пива, горького, третьесортного, – сам же и сварил. И за эту дрянь таглиосские олухи платят втридорога! Что же за место такое, если до прибытия Мэзера здесь пива не пробовали? Глухомань! Просто находка для парней без особых талантов, но с шилом в заднице.
– Слышь, Лебедь, – сказал подошедший с полной кружкой Корди, – ежели и дальше так пойдет, надо будет нанять для меня помощника. Запасов только на пару дней хватит.
– Зря беспокоишься. Долго ли продержится твоя пивоварня? Что-то жрецы зашевелились. Найдут повод и прихлопнут наш бизнес. Пора подумать о другом дельце, тоже прибыльном. Ну что?
– Что – «ну что»?
– Почему ты вдруг помрачнел?
– В наши двери только что впорхнула черная птица рока.
Лебедь поспешил оглянуться. Так и есть, возвратился Нож – высокий, поджарый, чернющий. Бритая голова блестит, мускулы так и играют… Ни дать ни взять ожившая отполированная статуя.
Нож окинул зал неодобрительным взором, подошел и уселся за стол Лебедя. Девчонки принялись строить глазки ему – он был не менее экзотичен, чем Плетеный Лебедь.
– Пришел забрать свою долю и сказать, какие мы мерзавцы, что развращаем невинных детей? – поинтересовался Лебедь.
Нож отрицательно покачал головой:
– У старикашки Копченого снова были видения. Ты нужен Бабе.
– Вашу мамашу! – Лебедь спустил ноги на пол. Вот же ложка дегтя! Баба никогда не оставит их в покое. – Опять! Он что, гашиша пыхнул?
– Он же колдун. То есть по натуре сволочь. Ему не надо ничего курить, чтобы стать невыносимым.
– Вашу мамашу! – повторил Лебедь. – Как думаешь, может, просто слинять? Сбыть поскорее крысиную мочу, что Корди наварил, и двинуть назад, вверх по реке?
Нож медленно расплылся в ухмылке:
– Поздно, парень. Ты на крючке, теперь не сорвешься. Копченый шутом бы выглядел, открой он лавочку в твоих родных краях, но здесь он большой человек и главный торговец дурью. Пустишься в бега – поймают и ноги узлом завяжут.
– Это официальное предупреждение?
– Мне ничего такого не говорили. Но явно имели в виду.
– Что ему приснилось? Мы-то при чем?
– Хозяева Теней. Снова. Он сказал, у Тенелова было большое толковище. Они решили: хватит болтать, пора действовать. Копченый сказал, что Лунотень услышал призыв. Копченый обещал, что мы увидим их на таглиосской земле, и очень скоро.
– Эка новость! Он нам эти песни чуть не с первого дня поет.
С лица Ножа сошло все веселье.
– Теперь дела уже не те. Пугать можно по-разному, понимаешь? На этот раз и Копченый, и Баба говорили серьезно. Теперь их волнуют не только Хозяева Теней. Просили тебе передать, что сюда направляется Черный Отряд. Сказали, ты в курсе, что это означает.
Лебедь крякнул, словно от крепкого удара в живот. Поднявшись на ноги, он залпом осушил принесенную Корди кружку и оглядел помещение с таким видом, будто не мог поверить глазам.
– Нож, я ничего глупее в жизни не слыхал! Черный Отряд? Идет сюда?
– Сказали, весть дошла и до Хозяев Теней. И совершенно им не понравилась. Здесь, в низовьях, единственная свободная страна к северу от них. И ты знаешь, кто противостоит Тенелову.
– Не верю! Это же в какую даль переться Черному Отряду?
– Вы с Корди прошли почти столько же.
Нож присоединился к Лебедю и Корди Мэзеру после того, как те преодолели около двух тысяч миль в южном направлении.
– Ну да. Ты, Нож, мне вот что скажи. Кому, кроме нас с тобой да Корди, взбредет в дурную башку тащиться на край света без всякой на то причины?
– Причина у Отряда имеется. Если верить Копченому.
– И какая же?
– Не знаю. Сходи к Бабе, раз она зовет. Может, объяснит.
– Схожу. Все вместе сходим. Так, для виду. А при первой же возможности рвем когти. Ежели Хозяева Теней взбаламутились да Черный Отряд сюда идет, я поблизости от Таглиоса находиться не желаю.
Нож откинулся назад, чтобы одна из девушек смогла прижаться к нему поплотнее. В глазах у него было недоумение.
– Я еще дома видел, – сказал Лебедь, – на что эти вояки способны. Помню, как они дрались за Розы, – ох и досталось же городу… Поверь, Нож: у них очень дурная слава. Если они и вправду сюда явятся, ты пожалеешь, что мы тогда не дали крокодилам тобою закусить.
Нож так до сих пор и не понял, за что его бросили крокодилам. А Плетеный Лебедь, пожалуй, никогда не поймет, почему уговорил Корди вытащить Ножа и взять с собой. Хотя Нож оказался парнем правильным, из тех, кто платит свои долги.
– Лебедь, я считаю, ты обязан помочь местным, – сказал Нож. – Мне нравится этот город. Мне нравятся здешние люди. У них только один недостаток: ума маловато. Иначе давно сожгли бы все храмы.
– Нож, черт тебя возьми, ну какая от меня помощь?
– Здесь только вы с Корди хоть что-то смыслите в военном деле.
– Я провел в армии два месяца. Даже в ногу шагать не выучился. А Корди сыт службой по горло. Мечтает забыть ее, как страшный сон.
Подошел Корди, услышавший бо́льшую часть беседы:
– Нет, Лебедь, все не так уж плохо. Правому делу я послужить не прочь. Просто в тот раз оказался не на той стороне. Я считаю, Нож дело говорит. Мне тоже нравится Таглиос. И народ тутошний. И я сделаю, что смогу, чтобы их не подчинили себе Хозяева Теней.
– Слышал, что он сказал? Про Черный Отряд?
– Ага. И еще слышал, что с тобой хотят поговорить об этом. И полагаю, мы должны пойти и выяснить, что происходит, а уже потом разевать рот и объяснять, чего не собираемся делать.
– Ладно, уговорил. Нож, ты остаешься: стереги дом. Ты здесь держи оборону. Рыжую не лапай, она моя. – Он направился к выходу.
– А ты, Нож, умеешь из Лебедя веревки вить, – ухмыльнулся Корди Мэзер.
– Если все пойдет так, как я думаю, уговаривать его не придется. Когда местные выйдут против Хозяев Теней, он будет в первых рядах. Таглиос и ему лег на душу, да только он в этом не признается, хоть режь его, хоть ешь.
– Твоя правда, – хмыкнул Корди Мэзер. – Он наконец нашел себе дом. И никто не сумеет выгнать его отсюда. Ни Хозяева Теней, ни Черный Отряд.
– Этот Отряд в самом деле настолько плох, как говорит Лебедь?
– Хуже. Много хуже. Вспомни все легенды, что слышал дома, прибавь все, что слышал здесь, да навоображай еще столько же, а что получилось, удвой – тогда, возможно, будет похоже на правду. Братья Черного Отряда во всех отношениях круты: решительные, бесстрашные, стойкие. И что хуже всего – хитрые. Такой хитрости тебе даже не представить. Отряд существует четыре или пять веков – никакое другое войско так долго не продержится. Если только оно не состоит из отъявленных мерзавцев, с которыми сами боги не хотят связываться.
– Мамаши, прячьте деток, – протянул Нож. – Копченый тоже хорош – нашел, что во сне видеть…
Корди помрачнел:
– Ага… Я слышал, самая несусветная дичь может стать правдой, если сначала привидится колдуну. Может, стоит Копченому глотку перерезать?
– Пожалуй, – сказал вернувшийся Лебедь, – надо сперва понять, что происходит, а уж потом действовать.
Корди хмыкнул. Нож усмехнулся. Затем они принялись выгонять из таверны местных олухов, но предварительно каждый договорился с одной – а то и не с одной – девицей о новой встрече.

4. Темная Башня

Пять дней я занимался сущей ерундой, а утром шестого, после завтрака, решился завести разговор о делах. Тему обрисовал в самых радужных красках:
– В следующий раз будем отдыхать в Башне.
– Чего-чего?!
– Костоправ, ты рехнулся?
– Надо за ним присмотреть, когда солнце сядет.
И понимающие взгляды в сторону Госпожи. Та сидела с отсутствующим видом.
– Я-то думал, это она едет с нами. Никак не наоборот.
Только Мурген не присоединился ко всеобщему бурчанию. Славный он парень, этот Мурген.
Госпожа, конечно, уже знала, что нам необходимо побывать в Башне.
– Я серьезно, ребята, – сказал я.
А если я веду разговор серьезно, Одноглазый следует моему примеру.
– Зачем? – спросил он.
От этого вопроса я съежился.
– Чтобы забрать Анналы. Я оставил их у моста Королевы.
Мы тогда здорово влипли. И лишь благодаря тому, что были опытнее, отчаяннее и подлее, чем противник, смогли вырваться из имперского кольца. Ценой половины Отряда. Не до книг было…
– Я считал, они уже у тебя.
– Я просил их вернуть, мне сказали: приходи и забирай. Но в то время мы все были слишком заняты. Помнишь Властелина? Хромого? Пса Жабодава? И все прочее? Не было ни малейшей возможности добыть Анналы.
Госпожа подтвердила мои слова кивком. Пожалуй, и впрямь к ней возвращается прежний дух.
Гоблин изобразил самую свирепую гримасу, на какую был способен. Сделался похож на саблезубую жабу.
– Получается, ты об этом знал еще до ухода из Курганья?
Я не стал отпираться.
– Ну ты и козлина! Голову даю, все это время ты стряпал дурацкий план насчет Анналов. При выполнении которого все мы сложим голову.
Я признал, что и это недалеко от истины.
– Мы въедем туда нагло, так, словно Башня наша. Твоя задача – убедить гарнизон, что Госпожа все еще главная.
Одноглазый фыркнул и затопал к лошадям. Гоблин поднялся на ноги и сверху вниз воззрился на меня. Посмотрел-посмотрел… и ухмыльнулся.
– Значит, въедем и захватим? Как говаривал Старик, удача любит наглых.
Но того, о чем думал, не высказал. Однако Госпожа ответила ему:
– Я дала обещание.
И Гоблин заткнулся. Больше никто с вопросами не лез, поэтому Госпожа закрыла тему.
Конечно, ей ничего не стоит нас перехитрить. Вот сдержит слово, а после съест на завтрак всю нашу компанию. Если захочет.
Мой план был построен исключительно на доверии к ней. Товарищи моей веры в Госпожу не разделяли.
Однако они – хоть это, быть может, и глупо – верили в меня.

Башня в Чарах – величайшее одиночное строение в мире. Гладкий черный куб со стороной пятьсот футов. Первый проект, начатый Госпожой и Взятыми после их возвращения из могилы, случившегося множество поколений назад. Из этой Башни Взятые отправились в поход, чтобы собрать громадные армии и завоевать мир. Ее тень и ныне покрывает половину стран, и лишь немногие знают, что сердце и кровь империи были принесены в жертву ради победы над силой куда более древней и темной.
С земли попасть в Башню можно было через единственные ворота. К ним вела дорога – идеально прямая, мечта геометра. Пролегала она через ухоженные парки, и поверить в то, что именно здесь произошла кровавейшая в истории битва, мог только тот, кто участвовал в ней сам.
Я был здесь в тот день. Я все помню.
Не забыли и Гоблин с Одноглазым, и Крутой, и Масло. Особенно Одноглазый. На этом поле он уничтожил чудовище, убившее его брата.
Я вспомнил грохот, и топот, и вопли ужаса, и все страсти, сотворенные военными колдунами, и не в первый раз подумал:
– Мертвы ли эти твари на самом деле? Слишком легко умирали…
– О ком ты? – поинтересовался Одноглазый, которому для того, чтобы очаровывать Госпожу, вовсе не нужно было напрягаться.
– О Взятых. Порой вспоминаю, каких трудов стоило отделаться от Хромого, вот и задаюсь вопросом: как случилось, что целая толпа Взятых полегла за пару дней? И погибали они почти всегда не на моих глазах. Может, обманули? И сейчас два-три покойничка бродят где-то поблизости?
– Костоправ, – пискнул Гоблин, – да ведь они действовали по шести разным планам одновременно! Сами же друг друга и…
– Однако я лично наблюдал гибель только двоих. И никто из вас, ребята, не видел, как испустили дух остальные. Только слышали. А если под шестью планами скрывался седьмой? А если…
Тут Госпожа как-то странно взглянула на меня. Похоже, она не задумывалась об этом раньше и теперь мои мысли вслух ей не понравились.
– По мне, так они вполне мертвы, – сказал Одноглазый. – Я видел уйму трупов. Да ты сам взгляни на могилы Взятых, они отмечены.
– Это еще не значит, что в могилах кто-то есть. Ворон дважды умирал на наших глазах, а отвернешься – он живехонек. Живее некуда.
– Если желаешь убедиться, Костоправ, – сказала Госпожа, – разрешаю тебе выкопать их и осмотреть.
Судя по выражению глаз, это она меня мягко пожурила. А может, даже поддразнила.
– Ладно. Как-нибудь на досуге, от нечего делать, полюбуюсь на эту тухлятину…
– Тьфу ты! – ругнулся Мурген. – Ребята, вы о чем-нибудь другом не могли бы?
Зря он это сказал. Масло заржал. Крутой запел что-то себе под нос. Масло в тон ему грянул:

Заползают червячки,
Выползают червячки,
И по рылу твоему
Шастают букашки…

Гоблин с Одноглазым подхватили. Тогда Мурген пригрозил всех переловить и облевать.
Мы старались отвлечься от мыслей о сгущающейся впереди тьме.
Одноглазый оборвал песню:
– Нет, Костоправ, никто из Взятых не смог бы тихо пролежать столько лет. Если бы хоть один выжил, тут бы такие фейерверки полыхали… Уж мы-то с Гоблином всяко что-нибудь услышали бы.
– Пожалуй, ты прав.
Однако он меня не убедил. Возможно, в глубине души я просто не желал, чтобы Взятые перевелись совсем.
Мы достигли пандуса, ведущего к воротам Башни. Тут она впервые подала признаки жизни. В верхних бойницах показались люди, разряженные точно павлины. Несколько человек вышли из ворот, суетливо устраивая церемонию встречи хозяйки. Завидев их одеяния, Одноглазый презрительно заулюлюкал.
В прошлый раз он себе ничего такого не позволял.
Я наклонился к его уху:
– Потише. Мундиры для своих войск она сама придумала.
Оставалось лишь надеяться, что эти люди вышли встречать Госпожу и не замышляют ничего дурного. Все зависит от того, какие новости прибыли сюда с севера. Порой злые слухи летят быстрее ветра.
– Удача любит наглых, – сказал я. – Ничего не бойтесь, держитесь высокомерно. Не давайте им опомниться. – Глянув в темноту за воротами, я высказал догадку: – Они меня узнали!
– Это-то и пугает! – пропищал Гоблин и разразился кудахчущим смехом.
Башня заслонила собой весь мир. Мурген, увидевший ее впервые, глазел, разинув рот в благоговейном страхе. Масло с Крутым изо всех сил притворялись, что эта груда камней их ничуть не впечатляет. Гоблин с Одноглазым были слишком заняты, чтобы уделять ей внимание. Ну а Госпожа эту Башню сама же и построила, когда была личностью одновременно гораздо крупнее и гораздо мельче, чем сейчас. А я полностью сосредоточился на своей роли.
Полковник, возглавлявший делегацию, был мне знаком. Мы сталкивались, когда судьба приводила меня в Башню ранее. Взаимные наши чувства можно назвать в лучшем случае двойственными.
Он также узнал меня, чем был весьма озадачен. Ведь мы с Госпожой покинули Башню вместе, с того дня уже больше года прошло.
– Как поживаете, полковник? – спросил я, изображая дружелюбную улыбку. – Вот мы и вернулись. С победой.
Он взглянул на Госпожу. Я тоже покосился на нее. Теперь ее ход.
Она приняла наинадменнейший вид. Я мог поклясться, что она и есть дьявол, обитающий в этой Башне. Да ведь так и было. Раньше. Такие, как она, утратив могущество, не умирают. Кстати, а была ли утрата?
Похоже, она решила мне подыграть. Я глубоко вздохнул и на миг прикрыл глаза, а стража Башни тем временем приветствовала свою хозяйку.
Я доверял Госпоже, но… чужая душа – потемки. Особенно душа, потерявшая любую надежду.
Все-таки не исключено, что она вернет себе империю. Укроется в потайной части Башни и заставит подданных поверить, что она совсем не изменилась. Что ей мешает хотя бы попытаться?
Она может так поступить даже после того, как выполнит свое обещание и отдаст мне Анналы.
Мои товарищи уверены, что именно так и будет. Их страшит мысль о том, каким будет ее первый приказ в роли владычицы империи-призрака.

5. Цепи империи

Госпожа сдержала слово. Я получил Анналы в первые же часы нашего пребывания в Башне, пока ее обитатели, потрясенные возвращением хозяйки, не успели прийти в себя. Однако…
– Костоправ, я хочу ехать дальше с тобой.
Так она сказала на второй вечер, когда мы любовались закатом с парапета Башни.
Я отозвался со всем красноречием лошадиного барышника:
– Э-э… Кгхм… Мнэ-э…
Да, я такой, за словом в карман не лезу. Поразительно бойкий и красноречивый ответ. Какого ляда Госпоже ехать с нами? Чего ей не хватает здесь, в Башне? Один-единственный тщательно проделанный трюк – и всю оставшуюся бренную жизнь она будет могущественнейшим созданием в мире. Что проку ехать незнамо куда, незнамо зачем с шайкой усталых стариков, которые, похоже, просто бегут от самих себя?
– Здесь меня ничто не держит, – продолжала она. Как будто это что-нибудь объясняло. – Я хочу… просто хочу понять, каково это – быть обычным человеком.
– Тебе не понравится. Совсем не то, что быть Госпожой.
– Но власть мне была не в радость – обретя ее, я узнала, что́ она собой представляет на самом деле. Ты ведь не откажешь мне?
Дурачится она, что ли? Я бы на ее месте не стал. Все равно это понимание жизни обычного человека будет поверхностным. Я-то думал, вновь поселившись в Башне, Госпожа быстро забудет наши совместные приключения.
Ей удалось здорово сбить меня с толку.
– Так ты согласен?
– Ну, если ты на самом деле этого хочешь…
– Только есть некоторые сложности.
А разве с женщинами бывает по-другому?
– Я не могу отправиться прямо сейчас. Без меня здесь все запуталось, и нужно несколько дней, чтобы навести порядок. А потом смогу уехать с чистой совестью.
Неприятностей, которых я ожидал, мы здесь не встретили. Никто из людей Госпожи не смел подойти поближе, чтобы хорошенько ее разглядеть. Труды Одноглазого и Гоблина пропали даром. Разнесся слух, что Госпожа вновь взяла бразды правления, а Черный Отряд вернулся в Башню, чтобы служить под ее началом. Этого было достаточно.
Прелестно! Но до Опала всего две-три недели пути. А оттуда – через Пыточное море – совсем недалеко до портов, не принадлежащих империи. По-хорошему, надо бы воспользоваться моментом и сделать ноги.
– Ты ведь меня понимаешь, Костоправ? Всего несколько деньков. Честное слово. Только приведу дела в порядок. Империя – вполне отлаженная машина, она работает гладко, пока чиновники верят, что ими кто-то управляет.
– Ладно, несколько дней подождать можно. Но держи своих подальше от нас. И сама держись подальше от них, не позволяй рассмотреть себя.
– Я и не собиралась… И знаешь, Костоправ…
– Что?
– Поучи свою бабушку яичницу жарить.
От изумления я хохотнул. Да, она все больше очеловечивается. И даже научилась смеяться над собой.
Словом, намерения у нее были самые благие. Но тот, кто правит империей, неизбежно становится рабом разных административных мелочей. Прошло несколько дней. И еще несколько. И еще…

Я имел возможность развлекаться в библиотеках Башни, роясь в редчайших и древнейших, эпохи Владычества или даже старше, текстах, распутывая клубок загадок истории севера. Но остальным пришлось туго. Им не оставалось ничего, кроме тревог да единственной заботы: прятаться от всех вокруг. Ну, еще изводить Гоблина с Одноглазым, хотя эти двое сами кого хочешь изведут. Для тех, кто не наделен колдовским даром, Башня была просто мрачной грудой камня. Лишь Гоблин с Одноглазым ощущали ее как гигантскую машину магии, работающую на полную мощность и населенную бесчисленными мастерами темных искусств. Жизнь наших чародеев превратилась в непрестанный ужас.
Одноглазый справлялся с этим лучше, чем Гоблин. Время от времени он находил в себе силы и подавлял страх, чтобы выйти наружу, на поле давней битвы, и предаться воспоминаниям. Иногда я присоединялся к нему. Я был уже почти готов воспользоваться разрешением Госпожи и вскрыть пару старых могил.
Однажды вечером Одноглазый спросил:
– Что, все еще беспокоишься?
Я в это время стоял, опершись на лук без тетивы, торчащий вместо памятника над могилой Взятого, которого, согласно надписи, звали Безликим. Тон Одноглазого был серьезен как никогда.
– Есть такое дело, – признался я. – Не совсем понимаю почему, ведь все это в прошлом, однако мысли о случившемся покоя не прибавляют. В ту пору я воспринимал картину иначе, все казалось естественным и неизбежным. Великая битва избавила мир от мятежников и большинства Взятых, развязала руки Госпоже и сделала ее новым Властелином. Но в контексте последних событий…
Одноглазый вдруг разволновался и поволок меня за собой. Мы дошли до места, ничем не отмеченного, кроме его памяти. Здесь была умерщвлена тварь под названием «форвалака». Та, которая, возможно, убила его брата, когда мы в первый раз встретились с Душелов, посланницей Госпожи в Берилле. Форвалака – тварь наподобие вампира, леопард-оборотень, и ареал ее обитания – родные джунгли Одноглазого, где-то далеко на юге. Колдуну пришлось целый год охотиться на нее, чтобы отомстить.
– Ты вспоминаешь, как трудно было отделаться от Хромого, – задумчиво сказал он.
Он явно размышлял о том, что, как мне казалось, давно выбросил из головы.
Мы так и не узнали, та ли форвалака, что убила Тамтама, понесла наказание. В те дни Душелов близко сошлась с другим Взятым, по прозвищу Меняющий Облик, и есть основания полагать, что в ночь гибели Тамтама Меняющий Облик был в Берилле. Он принял вид форвалаки, дабы с гарантией уничтожить правящую фамилию и обеспечить империи легкую победу.
В общем, если Одноглазый отомстил за Тамтама не той твари, плакать поздно. Меняющий Облик лег костьми в битве при Чарах.
– Да, я вспоминаю Хромого, – согласился я. – Одноглазый, я ведь убил его в том трактире! Наверняка убил. И, не появись он снова, никогда бы не усомнился в его смерти.
– И насчет этих не сомневаешься?
– Разве что самую малость.
– Хочешь прийти, как стемнеет, и раскопать могилу?
– А что толку? В ней кто-нибудь да окажется. А как узнать, тот или не тот?
– Они были убиты другими Взятыми и членами Круга. А это совсем не то же самое, что погибнуть от руки такой бездари, как ты.
Он имел в виду отсутствие колдовских способностей.
– Знаю… Те, кто считается их победителями, и впрямь обладали необходимой для такого дела силой. Только это обстоятельство и спасает меня от навязчивой идеи.
Одноглазый уперся взглядом в землю. Когда-то здесь стоял крест с распятой на нем форвалакой. Через некоторое время он зябко поежился, и его мысли обратились к настоящему.
– Теперь уже не важно. Было это пусть и недалеко, но давно… А скоро будет и далеко, если нам удастся выбраться отсюда.
Он сдвинул черную вислополую шляпу на глаза, чтобы не мешало солнце, и взглянул на Башню. За нами наблюдали.
– Почему она решила ехать с нами? Вот что не дает мне покоя. – Он как-то странно поглядел на меня, потом, заломив шляпу на затылок и уперев кулаки в бока, продолжил: – Знаешь, Костоправ, иногда смотрю на тебя и глазам своим не верю. Какого черта ты здесь ее дожидаешься, когда мы могли покрыть уже много миль?
Хороший вопрос. Сколько думал над ним, а все как-то стесняюсь ответить.
– Ну, она мне вроде как нравится. Я считаю, эта женщина заслуживает толики обыкновенной жизни. Да она, в общем-то, ничего. Правда.
Одноглазый, выдав мимолетную усмешку, повернулся к ничем не отмеченной могиле.
– Да, без старины Костоправа жизнь была бы вдвое скучней. Наблюдать, как тебя колбасит, само по себе поучительно. Все-таки ответь, скоро мы отправимся? Не нравится мне здесь.
– Еще несколько дней. Госпоже надо кое-что уладить.
– Сам-то хоть в это…
Боюсь, я позволил себе резкий тон:
– Когда настанет срок уезжать, я тебя извещу!

Однако это самое «когда» все не наступало. Дни шли, а Госпожа никак не могла вырваться из паутины административных забот.
В ответ на указы Башни повалили вести из провинций. И каждая требовала первоочередного разбора.
Словом, мы провели в этом ужасном месте целых две недели.
– Костоправ, да вытащи же нас отсюда! – потребовал Одноглазый. – Нервы больше не выдерживают!
– Пойми ты, у нее дела…
– У нас тоже дела, ты сам говорил. Кто сказал, что наше дело – ждать, пока она со своими разделается?
Тут на меня наехал Гоблин.
– Костоправ, мы уже двадцать лет терпим твои закидоны! – орал он. – Потому что с тобой интересно! Когда скучно, есть над кем поиздеваться! Но смерти себе я не желаю, это я распроабсолютнейше точно тебе говорю! Не хочу здесь оставаться, даже если она нас всех в маршалы произведет!
Я подавил вспышку гнева. Конечно, неприятно такое выслушивать, но ведь Гоблин совершенно прав. Ради чего мы тут торчим, подвергаясь величайшему риску? Чем дольше ждем, тем больше шансов нарваться на неприятности. Мало нам хлопот со стражей Башни, крайне недовольной нашей близостью к их хозяйке, – как-никак мы столько лет воевали против нее.
– Завтра утром, ребята, – сказал я. – Я не просто лекарь, гуляющий сам по себе, а человек, которого вы выбрали начальником. Простите, что забыл об этом.
Ай да Костоправ, ай да ловкач! Одноглазый с Гоблином были пристыжены. А я усмехнулся:
– Так что пакуйтесь и увязывайтесь! Выезжаем с рассветом.

Госпожа разбудила меня среди ночи. Я было даже подумал…
Затем я увидел ее лицо. Она все слышала.
Она упрашивала остаться, всего лишь на денек. Ну от силы на два. Ей ведь не больше нашего нравится здесь жить, в окружении всего того, что потеряла, что теперь терзает ее самолюбие. Она хочет уехать отсюда, с нами, со мной, с единственным другом на свете…
Мое сердце разрывалось на куски.
На бумаге все это выглядит глупее некуда, но давши слово – держись. Я даже гордился собой. Я не отступил ни на дюйм.
– Всему этому не будет конца, – сказал я. – Каждый раз найдется еще одно дело, которое надо закончить. Пока я жду, Хатовар не становится ближе. Приближается только смерть. Да, ты дорога мне. Я не хочу уезжать… Но смерть здесь прячется за каждым углом, в каждой тени. Она в глазах у всякого, кто обижен и возмущен моей близостью к тебе.
Такие уж нравы в этой империи, и в последние дни многие старые имперцы получили повод для глубочайшей ненависти ко мне.
– Ты обещал мне ужин в садах Опала.
Да я тебе все, что хочешь, пообещаю, сказало мое сердце. А вслух я ответил:
– И не отказываюсь. Обещание в силе. Однако я должен увести отсюда парней.
Я впал в задумчивость, а Госпожа вдруг разволновалась, что ей, вообще-то, несвойственно. В глазах заплясали искорки – она явно что-то замышляла. Мной тоже можно управлять, и мы оба это знали. Но она никогда не использовала личное ради достижения политических целей. По крайней мере, со мной.
Я думаю, каждый однажды находит человека, с которым можно быть совершенно честным, – человека, чье доброе мнение заменяет мнение всего мира. И это доброе мнение важнее всех подлых, скользких замыслов, важнее алчности, похоти, самовозвеличения – важнее всего, что мы творим втихаря, при этом убеждая мир в том, что мы – всего лишь простые, душевные люди. Так вот, я был объектом ее честности, а она – объектом моей.
Одно лишь мы скрывали друг от друга, и только из-за боязни: а вдруг оно, будучи раскрытым, изменит все остальное, а то и разобьет вдребезги нашу откровенность?
Да и бывают ли любящие до конца честны?
– По моим прикидкам, мы доберемся до Опала недели за три. Еще неделя, чтобы подыскать надежного судовладельца и уговорить Одноглазого пересечь Пыточное море. Значит, через двадцать пять дней, считая от сегодняшнего, я буду в садах. И закажу ужин в гроте Камелий.
Я погладил шишку совсем рядом с сердцем. Шишка представляла собой прекрасной работы кожаный бумажник, в коем хранились грамоты, удостоверяющие, что я, генерал вооруженных сил империи, являюсь полномочным имперским посланником, подчиняющимся лично Госпоже.
Именно так, а не иначе. Замечательный повод для ненависти со стороны тех, кто служит империи всю жизнь.
Я и сам не слишком хорошо понял, как до этого дошло. Мы шутливо трепались в один из тех редчайших часов, когда она не издавала декреты и не подписывала воззвания. И вдруг я обнаружил, что осажден тучей портных. Оказался при полном имперском гардеробе. Наверное, мне никогда не разобраться, что означают все эти бесчисленные канты, кокарды, пуговицы, медали и прочая мишура. Словом, в этой одежде я чувствовал себя крайне глупо.
Однако совсем скоро я увидел некоторые преимущества своего новообретенного статуса – и перестал считать себя жертвой изощренного розыгрыша.
У нее есть чувство юмора, и весьма своеобразное; она не всегда относится серьезно к такому ужасающе скучному делу, как управление империей.
И преимущества эти, я уверен, Госпожа увидела задолго до меня.
Так вот, мы беседовали о гроте Камелий в садах Опала. Это у высшего общества излюбленное место, где можно на людей посмотреть и себя показать.
– Я каждый вечер буду там ужинать. Ты можешь присоединиться в любой момент.
В ее глазах я разглядел тщательно скрываемое напряжение.
– Ладно, – кивнула она. – Если буду в тех краях.
Вот в такие минуты мне становится очень неуютно. Что бы ни сказал, будет понято не так. И тут меня выручил коронный прием Костоправа.
Я просто повернулся и пошел.
Вот так я разбираюсь со своими женщинами. Если они расстраиваются, немедленно прячусь в норку.
Я почти достиг двери.
Госпожа, когда нужно, могла двигаться очень быстро. Преодолев разделяющее нас расстояние, она обняла меня и прижалась щекой к моей груди.
Вот так они управляют мной, сентиментальным дурнем. Романтиком занюханным. Мне даже не нужно разбираться в женской натуре – все равно бы не помогло. Я могу упрямиться, но лишь до того момента, когда женщина принимается лить слезы. Этот прием на меня действует безотказно.
Я держал Госпожу в объятиях, пока она не изъявила желание высвободиться. Мы больше не взглянули друг на друга; я повернулся и ушел. Тяжелая артиллерия ей не понадобилась.
Как правило, она играла честно, этого у нее не отнять. Даже когда была Госпожой. Скользкая, хитрая, но более-менее честная.

Всякий приличный имперский посланник наделен кучей прав, вроде права субинфеодации и расхищения казенных денег. Я созвал тех самых портных и натравил их на своих ребят. Раздал звания. Взмахом волшебной палочки превратил Одноглазого и Гоблина в полковников. Крутой и Масло обернулись капитанами. Я даже не пожалел кое-каких чар на Мургена, и тот стал выглядеть совсем как настоящий лейтенант. Я выплатил нам жалованье за три месяца вперед. Все просто обалдели от такой наглости. Думаю, у Одноглазого появилась еще одна причина поскорее оказаться подальше от Башни, и лучше бы там, где можно от души злоупотребить новообретенными привилегиями. А в ожидании этого счастья он был занят в основном препирательством с Гоблином насчет того, кто теперь выше по званию. Эти двое никогда не воротили нос от подарков судьбы.
Самое смешное, что на церемонии вступления в должность посланника, когда Госпожа настояла на внесение в документы моего настоящего имени, я это самое имя вспомнил с превеликим трудом.

Выезжали мы, словно бежали от погони. Только уже не были той шайкой оборванцев, что въехала в Башню.
Я расположился в карете вороненой стали, запряженной шестеркой бешеных черных жеребцов. Мурген – за кучера, а Масло с Крутым – на запятках. Далее – вереница оседланных лошадей. Одноглазый с Гоблином, презрев карету, заняли места направляющего и замыкающего, они ехали верхом на зверях под стать тем, что везли меня. И двадцать шесть конных стражников – в качестве эскорта.
Госпожа пожаловала нам лошадей породы дикой и прекрасной, такими доселе награждали лишь величайших героев ее империи. Давным-давно я ездил на похожем – в битве при Чарах, когда мы с Госпожой охотились за Душелов. Эти волшебные жеребцы могут бежать вовсе без отдыха. Подарок – за гранью вероятного.
Просто не верится, что все это происходит со мной.
Год назад я ютился на равнине Страха, в земляной норе, с полусотней других людей. Мы жили в постоянном страхе быть обнаруженными имперцами. Новой или хотя бы чистой одежды я не имел лет десять, а уж баня с бритьем ценились на вес бриллиантов.
Напротив меня в карете лежал черный лук, подаренный мне Госпожой еще до того, как от нее ушел Отряд. И служил он мне верой и правдой…
Колесо судьбы совершило оборот.

6. Опал

Крутой во все глаза глядел, как я заканчиваю свой туалет:
– Боги!.. Костоправ, ты и впрямь похож на имперского посланника.
– Удивительно, как меняют человека бритва и баня, – добавил Масло. – Я считаю, к твоему облику вполне подходит слово «импозантный».
– Чудеса, да и только! – хмыкнул Крутой.
– Что за сарказм, ребята?
– Да я серьезно, – ответил Масло. – Ты правда здорово выглядишь. Еще бы парик – прикрыть то место, где линия роста волос достает до задницы.
Сказано это было без тени юмора.
– Ладно вам, – буркнул я и сменил тему: – Напоминаю: эту парочку надо держать в узде.
Мы всего лишь четыре дня в городе, а мне уже дважды пришлось своим ручательством избавлять Гоблина с Одноглазым от неприятностей. Даже имперский посланник не все может покрыть, замять и спустить на тормозах.
– Но нас только трое, Костоправ, – возразил Крутой. – Ну что поделаешь, если они не хотят вести себя прилично?
– Ребята, я вас знаю. Вы что-нибудь придумаете. А пока думаете, проследите, чтобы все это барахло упаковали и отправили на корабль.
– Слушаюсь, ваше имперское высокопревосходительство!
Я уже готов был выдать одну из своих искрометнейших, остроумнейших, испепеляющих отповедей, но тут в комнату заглянул Мурген:
– Капитан, карета подана.
А Крутой подумал вслух:
– И как удержать их в узде, когда мы даже не знаем, где они? Их с самого обеда никто не видел.
Я пошел к карете, от души надеясь, что не успею нажить язву до того, как выберусь за пределы империи.

С грохотом промчались мы по улицам Опала: двадцать шесть конных стражей, вороные, звонкая карета и я собственной персоной. Из-под копыт и колес сыпались искры. Очень живописно, но путешествовать в этом чудище – все равно что сидеть в стальном ящике, по которому с энтузиазмом лупят обуянные жаждой разрушения великаны.
Мы подлетели к изящным воротам садов, распугав ротозеев. Я вышел из кареты, держась куда прямее, чем обычно, и отпустил эскорт небрежным жестом, перенятым у какого-то князя, с которым меня свела извилистая судьба. Затем прошел в поспешно распахнутые передо мной ворота и направился к гроту Камелий, надеясь, что память о давнем визите не подведет.
Прислуга садов едва не стелилась под ноги. Я не обращал на нее внимания.
Путь мой лежал мимо гладкого и серебристого, словно зеркало, пруда. Тут я замер с отвисшей челюстью.
Да, я и вправду импозантен, если отмыть и приодеть. Но разве мои глаза – вправду шаровые молнии, а разинутый рот – пылающее горнило?
– Этих двоих спящими удушу! – пробормотал я под нос.
Мало мне огня в глазах, за спиной еще маячит едва различимая тень. Призрак, намекающий, что имперский посланник – всего-навсего иллюзия, созданная куда более темной силой.
Будь проклята эта парочка со своими специфическими шутками!
Двинувшись дальше, я заметил, что в садах полно народу, однако повисла абсолютная тишина. Все наблюдали за мной.
Я уже слышал, что сады ныне не так популярны, как в былые времена.
Значит, публика собралась специально ради моей особы. Ну да, как же, новый генерал. Безвестный выскочка из темной Башни. Волки желают взглянуть на тигра.
Этого следовало ожидать. У моего эскорта было целых четыре дня, чтобы распустить небылицы по всему городу.
Я принял самый высокомерный вид, на какой только был способен. А внутри вовсю шелестел шепоток страха, как у юного лицедея, впервые выходящего на подмостки.
Я устроился в гроте Камелий, подальше от взглядов толпы. Вокруг меня играли тени. Служители подошли осведомиться, чего я пожелаю. Раболепны они были до отвращения.
И какой-то гнусной частице Костоправа это весьма польстило. Частица была достаточно велика, чтобы я понял, отчего некоторые так жаждут власти. Что до меня самого – нет уж, премного благодарен. Я слишком ленив для этого. Несчастная жертва чувства ответственности – вот я кто. Поставь меня на высокую должность, так ведь и впрямь начну добиваться целей, для которых она предназначена. Наверное, во мне недостаточно мизантропии, необходимой, чтобы стать важной шишкой.
А как вести себя за ужином из нескольких перемен блюд, если привык лопать что дают, чтобы не подохнуть с голоду? Это ведь целая наука. По счастью, можно воспользоваться услугами роящихся кругом лакеев – они боятся, что я сожру их заживо, если останусь недоволен их работой. Где не помогают прямые вопросы, поможет старая добрая интуиция – у лекарей большой опыт понимания намеков и туманных подсказок.
Разобравшись с этим делом, я отослал слуг на кухню с наказом не слишком торопиться – попозже ко мне может присоединиться компаньон.
Нет, я не ждал Госпожу. Просто соблюдал проформу. Пусть это будет свиданием без партнерши.
Прочие гости норовили под любым предлогом пройти мимо и взглянуть на незнакомца. Я даже пожалел, что не взял с собой эскорт.
Послышался рокот, наподобие далекого грома. Он приближался; по садам пронесся шепоток, сменившийся гробовой тишиной, тут же нарушенной ритмичным цокотом стальных каблучков. Поначалу я не поверил. Не верил, даже встав, чтобы приветствовать ее.
Показалась колонна стражей Башни, встала, разделилась. Между рядами в манере тамбурмажора промаршировал Гоблин. Выглядел он точь-в-точь как настоящий гоблин, только что выдернутый из самой середки адского пекла. Он мерцал, будто раскаленное железо. За ним тянулся шлейф огня и дыма в несколько ярдов длиной. Колдун вошел в грот, окинул толпу оловянным взглядом, а мне подмигнул. Затем промаршировал через грот к противоположным ступеням и занял там пост, лицом наружу.
Какого беса они затевают? И когда им надоест этот затянувшийся розыгрыш?
А в следующий момент появилась Госпожа – ослепительная, как фантазия, и прекрасная, точно сон. Я щелкнул каблуками и поклонился. Она спустилась в грот, чтобы присоединиться ко мне. Не женщина – волшебное виденье!
Она протянула мне руку. К счастью, за многие годы тягот и лишений я не растерял хорошие манеры.
Пожалуй, все это даст Опалу тему для пересудов!
Одноглазый, окутанный темной дымкой, где кишмя кишели глазастые тени, спустился вслед за Госпожой и тоже осмотрел грот.
Затем он повернулся к выходу, но я сказал:
– Пожалуй, я сожгу дотла эту шляпу.
Колдун был разодет, как лорд, однако на голове красовалась все та же шляпа, мечта тряпичника. Он ухмыльнулся, занимая свой пост.
– Ты уже сделал заказ? – спросила Госпожа.
– Да. Но только на одного.
Тут в грот мимо Одноглазого вбежала орава перепуганных слуг, с хозяином садов во главе. Если передо мной они гнусно раболепствовали, то теперь принялись омерзительно пресмыкаться. Сам-то я никогда не благоговел перед титулами и должностями…
Ужин был долог и неспешен и большей частью прошел в молчании. Время от времени я посылал через стол недоуменные взгляды. Незабываемая выдалась трапеза, хотя Госпожа намекала, что ей доводилось харчиться и куртуазней.
Дело в том, что мы были совсем уж как на сцене: играли не только для публики, но и друг для друга. Как тут прикажете наслаждаться жизнью?
По ходу ужина я признался, что не ожидал появления Госпожи. Она сказала, что, после того как мы вихрем вылетели из Башни, поняла: если сию же минуту не бросит все дела, то никогда не стряхнет с себя оков ответственности за империю – разве что кто-нибудь убьет ее и тем самым освободит.
– Значит, просто ушла, и все? Да ведь без тебя Башня рухнет!
– Нет. Я оставила ее под надежным присмотром. Выбрала достойных людей, чьим суждениям верю, но устроила так, чтобы империя перешла под их власть постепенно, до того как они поймут, что я дезертировала.
– Надеюсь, получится.
Я, знаете ли, записной адепт философской школы, которая утверждает: ежели что-то может протухнуть, оно обязательно так и сделает.
– Получится или нет, для нас будет уже не важно. Мы окажемся недосягаемы.
– Но если половину континента охватит гражданская война? Как-то неуютно. В моральном смысле.
– Я считаю, что искупила этот грех загодя.
На меня дохнуло холодом. Ну когда я научусь держать проклятый язык за зубами?!
– Извини. Ты права. Я не подумал об этом.
– Принимаю. Кстати, мне тоже есть в чем повиниться. Я несколько свободно обошлась с твоими планами.
– Э-э? – Вот он, один из тех моментов, когда я выгляжу крайне глупо.
– Я отменила твое плавание на торговом корабле.
– Как? Зачем?
– Имперскому посланнику не подобает путешествовать на старой грязной барже с зерном, Капитан. Надо держать марку. В порту стоит квинквирема «Черные крылья», построенная Душелов. Я приказала подготовить ее к плаванию в Берилл.
Боги! Та самая роковая квинквирема, что доставила нас на север!
– В Берилле нас не слишком любят.
– Ныне Берилл – одна из провинций империи. Теперь граница отстоит от берега моря на три сотни миль. Или забыл, что сам дрался за это?
Хотелось бы забыть!
– Нет. Но за последние несколько десятилетий я где только не побывал…
Если граница отодвинулась так далеко, значит имперские сапожищи топчут асфальт на улицах моего родного города. Никогда не думал, что южные наместники смогут расширить владения империи дальше прибрежных вольных городов – ведь стратегически необходимы для них были лишь Драгоценные города.
– Ну а теперь что не дает тебе покоя?
– Мне? Нет, все в порядке. Давай наслаждаться цивилизованной жизнью. Нам ее очень мало отпущено.
В ее глазах мелькнули вызывающие искорки. Я отвел взгляд.
– Как тебе удалось привлечь к своей шараде этот клоунский дуэт?
– Исключительно щедростью.
Я рассмеялся. Ну конечно! За деньги – любой каприз.
– Когда «Черные крылья» будут готовы к отплытию?
– Через два дня. Самое большее – через три. И клянусь, никакими делами империи я здесь заниматься не стану!
– Это хорошо. Знаешь, я уже нафарширован по самые жабры, хоть на вертел насаживай. Надо бы совершить моцион. Есть тут безопасное место, куда мы могли бы пойти?
– Пожалуй, я знаю Опал хуже, чем ты, Костоправ. Раньше здесь не бывала.
Должно быть, на моем лице отразилось удивление.
– Не могла же я побывать везде! Некоторое время была занята на севере и востоке. Потом воевала с мужем. Потом ловила тебя. Никогда не хватало времени на пышные развлекательные туры.
– Благодарение звездам.
– За что?
– За то, что ты не успела испортить фигуру. Вроде как комплимент.
Она испытующе взглянула на меня:
– Но ты и так отлично знаешь обо всех моих делах. Описывал их в Анналах.
Я усмехнулся. Между моими зубами просочились наружу струйки дыма.
Ну, канальи, держитесь!

7. Копченый и Баба

Плетеный Лебедь был уверен, что найдет Копченого в любой толпе. То был сморщенный, маленький, тощий типчик. Казалось, его проморили вытяжкой из перегородок грецкого ореха, лишь несколько пятнышек осталось – розовыми были ладони, одно предплечье да пол-лица. Словно после покраски в него плеснули кислотой.
Копченый пока еще не сделал Лебедю ничего дурного. Однако Лебедь его недолюбливал. А Нож был просто равнодушен к нему. Ножу вообще было на всех плевать. Корди Мэзер сказал, что он свое мнение придержит при себе. Да и Лебедь никак не проявлял неприязнь: Копченый все-таки был Копченым да еще якшался с Бабой.
Баба тоже ждала их. Она была еще темнее Копченого и, насколько Лебедь мог судить, темнее кого угодно в Таглиосе. Ее лицо обычно несло выражение крайней неприветливости, отчего тяжело было смотреть ей в глаза. Габариты для таглиоски были почти средними, то есть Лебедю она представлялась невеличкой. Ничто в ней, помимо того, что она вела себя уж очень по-хозяйски, не производило впечатления. Одевалась Баба не лучше уличных старух, которых Корди прозвал воронами. Эти старухи вечно кутались в черное, словно крестьянки, виденные друзьями по дороге через земли Драгоценных городов.
Выяснить, что собой представляет Баба, они так и не смогли, однако понимали, что это отнюдь не простая рыбачка. Она имела связи во дворце, на самом верху. Копченый работал на нее. А простые рыбачки не держат на жалованье колдунов. И вообще, оба были очень похожи на представителей власти, тщетно старающихся не выглядеть официально. И слабовато представляющих себе, как должны одеваться и вести себя простолюдины.
Местом встреч оказался дом, явно принадлежащий важной персоне, но Лебедю не удалось разнюхать, кому именно. Классовые и иерархические различия не много значили в Таглиосе – об этом позаботился религиозный гнет.
Войдя в комнату, Лебедь облюбовал кресло и уселся поудобнее. Пусть видят, что он не мальчик, который прибежит по мановению пальца. Нож и Корди проявили больше осмотрительности.
– Нож говорил, – начал Корди, подмигнув Лебедю, – что вы, ребята, желаете порассуждать о кошмарах Копченого. Копченому они не по накурке привиделись?
– Ты прекрасно понимаешь, господин Лебедь, чем интересен для нас. Несколько веков в Таглиосе и на прилежащих землях царил мир. Искусство войны забыто – просто за ненадобностью. Поскольку наши соседи в равной мере пострадали от прохождения…
Лебедь обратился к Копченому:
– Это она по-таглиосски?
– Как пожелаешь, господин Плетеный Лебедь. – (Тот уловил в глазах Бабы злобную искорку.) – Вольные Отряды по пути через наши земли творили такие гнусности, что жители и через триста лет боятся взглянуть на оружие.
– Угу, – промычал Лебедь. – Так-то лучше. Уже можно говорить. Давай дальше.
– Нам нужна помощь, господин Лебедь.
– Ну-ну, – пробормотал Лебедь. – Я слышал, этак семьдесят пять, а может, сто лет назад местные снова решили поиграть в подобные игры. Стрельба из лука, то да се… Только человек никогда не стрелял в человека. А потом явились Хозяева Теней. Они взяли Траджевец и Кьяулун и переименовали в Тенесвет и Тенелов.
– Кьяулун означает «Врата Тени», – сказал Копченый.
Его голос, как и кожа, обладал странными изъянами. Он то и дело срывался на визг, от которого Лебедю хотелось скрипеть зубами.
– Так что разница невелика, – продолжал Копченый. – Да, они пришли. И, подобно легендарной Кине, выпустили на волю опасное знание. А именно – военное искусство.
– Сделав это, – сказал Лебедь, – они тотчас принялись сколачивать империю, и, если бы не та заваруха у Тенелова, если бы не их междоусобные склоки, они бы здесь объявились еще пятнадцать лет назад. Я это точно знаю – порасспрашивал в округе, после того как вы, ребята, в первый раз завели с нами разговор о войне.
– И?.. – буркнула Баба.
– И получается, уже пятнадцать лет вам известно, что в один прекрасный день они нападут. И за эти пятнадцать лет вы палец о палец не ударили. А теперь вдруг узнаёте точно, когда наступит этот день, хватаете трех парней с улицы и говорите, что они должны сотворить чудо. Уж извини, сестренка, но Плетеного Лебедя на такое дельце не подобьешь. Для этого у тебя чародей имеется. Пусть старичок сгонит голубей со своей шляпы.
– Чудес нам от тебя не требуется, господин Лебедь. Чудо уже произошло. Копченый видел его во сне. Но нужно время, чтобы чудо подействовало.
Лебедь хмыкнул.
– Мы смотрим на ситуацию реалистически, господин Лебедь. С тех пор как появились Хозяева Теней, иначе нельзя. Положение отчаянное, и страусиная политика нас не спасет. Мы принимаем меры, которые выглядят наиболее целесообразными, учитывая культурный контекст. Мы внушаем массам мысль, что отражение кровавого нашествия – дело великое и славное.
– Массы клюнули, – заметил Нож. – Они готовы отправиться навстречу смерти.
– И это все, на что они годятся, – заметил Лебедь.
– Почему? – спросила Баба.
– Вы неорганизованны, – задумчиво пояснил Корди Мэзер. – И тут ничего не поделать. Ни один человек из главных сект не подчинится приказу члена другой секты.
– Совершенно верно. Религиозные конфликты не позволяют создать единую армию. Может, набрать три армии? Но тогда высшие жрецы могут использовать их для сведения счетов между собой…
– Вот бы сжечь все храмы да жрецов передушить, – проворчал Нож.
– Такие же чувства часто выражает мой брат, – сообщила Баба. – Мы с Копченым полагаем, что массы пойдут за чужаками, умеющими воевать, но не принадлежащими ни к какой фракции.
– То есть хочешь сделать меня генералом?
– Лебедь, – захохотал Корди, – кабы боги мнили о тебе хоть половину того, что ты о себе мнишь, ты давно правил бы миром! Думаешь, ты и есть то чудо, которое Копченый видел во сне? Не собираются тебя производить в генералы, успокойся. Может, разве для виду, пока не надоешь.
– Чего?!
– А кто говорил, что провел в армии два месяца и даже в ногу шагать не выучился?
– А-а… – Лебедь чуть поразмыслил. – Кажется, понимаю.
– Вы действительно будете генералами, – сказала Баба. – И в основном нам придется полагаться на практический опыт господина Мэзера. Но последнее слово будет за Копченым.
– Нам необходимо выиграть время, – подхватил колдун. – Много времени. Скоро Лунотень двинет объединенные силы, числом пять тысяч, на Таглиос. Нельзя потерпеть поражение. Если имеется хоть малейший шанс, мы должны выиграть.
– Мечтать не вредно…
– И вы готовы за это заплатить? – спросил Корди, словно полагал, что задача выполнима.
– Готовы, – ответила Баба. – Любую цену.
Лебедь все смотрел на нее и наконец не смог более удерживать за зубами тот самый вопрос:
– А ты, госпожа хорошая, кто такая будешь? Обещания ваши и планы…
– Я Радиша Дра, господин Лебедь.
– Мать честная, – пробормотал Лебедь. – Старшая сестра князя…
Та самая, которую многие называют истинной владычицей здешних мест.
– Я что-то такое подозревал, но… – Лебедь был потрясен, взволнован и напуган. Однако он был бы не он, если бы не развалился в кресле, не скрестил руки на животе и не спросил с широкой улыбкой: – Так что же мы с этого будем иметь?

8. Опал. Воронье

На первый взгляд империя сохранила свою целостность, однако развал старого порядка зашел далеко. Гуляя по улицам Опала, чувствуешь всеобщую расслабленность. Ходят наглые слушки по поводу новой смены власти. Одноглазый говорил об оживлении черного рынка – в этом вопросе он уже добрую сотню лет спец. А сам я невзначай услыхал о каких-то преступниках, заключенных в тюрьму без всяких официальных санкций…
Госпожу, похоже, это ничуть не трогало.
– Империя возвращается в русло обычной жизни. Войнам конец. В строгостях прошлого времени более нет нужды.
– То есть пора расслабиться?
– Отчего нет? Ты же громче всех жаловался, что за мир заплачено слишком дорого.
– Ну да. Но относительный порядок, защита прав граждан… Против этого я никогда ничего не имел.
– Как ты мил, Костоправ! Значит, мы были не так уж плохи?
Она и раньше чертовски хорошо знала, что я об этом думаю!
– Я, понимаешь ли, не верю в зло без примеси добра.
– Тем не менее оно существует. Зреет на севере, в серебряном клине, забитом твоими друзьями в ствол отпрыска древесного бога.
– Даже во Властелине может быть крупица хорошего. Предположим, он любил свою мамочку…
– Скорее всего, вырвал из ее груди сердце и съел. Сырым.
Я хотел сказать нечто вроде: «Но ты же была его женой», да только не следовало давать ей поводов для возвращения в Башню. Их и без того хватало с избытком.
Но я отвлекся. Я заметил перемены в мире Госпожи. Последней каплей стала дюжина людей, явившихся с намерением вступить в Черный Отряд. Все как один бывалые солдаты. А это означало, что мужчины, годные по возрасту для воинской службы, ныне не у дел. На войне были заняты все. Кто не носил серой формы, тот был в армии Белой Розы.
Шестерым я отказал сразу, а одного, с золотыми коронками на передних зубах, принял. Гоблин с Одноглазым, будучи самозваными распределителями имен, окрестили его Вашим Сиятельством.
Из остальных пяти трое мне понравились, а двое – нет, однако веских доводов за или против кого-либо из них не нашлось. Я был вынужден соврать, что все они приняты и пусть явятся на борт «Черных крыльев» к отплытию. Затем посоветовался с Гоблином. Тот обещал позаботиться, чтобы двое непонравившихся опоздали.
Вот тогда я впервые сознательно обратил внимание на воронье. Особого значения не придал, просто подивился: куда ни пойди, всюду вороны.

Одноглазый захотел поговорить со мной с глазу на глаз.
– Ты не пробовал сунуть нос туда, где остановилась твоя подружка?
Я уже устал оспаривать подобное определение Госпожи.
– А надо бы.
– Как-нибудь потом. И тебя с собой возьму. А что стряслось?
– А то, Костоправ, что это тебе не в жабу гвоздь забить. Трудновато будет туда пробраться, ведь Госпожа получила здесь целую армию. Куда бы мы теперь ни направились, с нами потащится и ее войско.
– Ну уж нет. Может, она и правит этими землями, но не Черным Отрядом. Ни один человек, не подчиненный мне, и только мне, не будет командовать этим формированием.
Одноглазый захлопал в ладоши:
– Замечательно сказал, Костоправ! Ну совершенно как Капитан! Даже вздыбился точно так же – громадный старый медведь перед атакой.
Я, конечно, оригинальностью не отличаюсь, но не думал, что могу быть уличен в плагиате.
– Так в чем дело, Одноглазый? Чем именно она тебя напугала?
– Не напугала, Костоправ. Просто осторожность не помешает. Видел ее багаж? Целый фургон барахла.
– Ну, с женщинами всегда так.
– Только вещи там не женские. Если, конечно, она не носит где-нибудь магических кружавчиков; тут уж тебе лучше знать…
– Магических?
– Что бы ни лежало в ее фургоне, оно содержит в себе заряд колдовства. И надо сказать, мощнейший.
– И что мне, по-твоему, делать?
Он пожал плечами:
– Не знаю. Просто решил, что ты должен быть в курсе.
– Колдовство – это твоя компетенция. Глянь хоть одним глазком… – тут я хихикнул, – и сообщи, если найдешь что-нибудь полезное.
– Костоправ, твое чувство юмора катится к черту…
– Да я в курсе. С кем поведешься… Еще мама предостерегала меня насчет таких, как ты. А сейчас пошел вон. Помоги Гоблину отвадить тех двоих или еще чем-нибудь займись. И держись подальше от неприятностей. Не то поплывешь за кораблем на буксире, в верткой и хлипкой шлюпке.
Вообще-то, чернокожему трудно позеленеть. Одноглазому это удалось.
Угроза подействовала. Он даже удержал Гоблина от излишнего озорства.

Здесь я, хоть и нарушая хронологию событий, упомяну четверых новых членов нашего Отряда. Это Ваше Сиятельство, Бадья (не знаю, почему его так нарекли, он пришел с этой кличкой), Рыжий Руди и Свечка. Последний тоже получил прозвище не от нас. История этой клички долгая и не особенно интересная, нет смысла приводить ее здесь. Новички вели себя тихо, под ногами не путались, выполняли всю грязную работу и приглядывались к нам. Лейтенант Мурген был счастлив – у него наконец появились подчиненные.

9. Через бурное море

Наши черные стальные кареты прогрохотали по улицам Опала, наполняя раннее утро громом и ужасом. Гоблин превзошел самого себя. Вороные жеребцы на сей раз извергали из пастей и ноздрей огонь, а там, где копыта касались дороги, к небу вздымались языки пламени, угасавшего лишь после того, как мы уносились прочь. Горожане забились по норам.
Одноглазый, опутанный пристежными ремнями, трясся рядом со мной. Напротив нас, сложив руки на коленях, сидела Госпожа. Казалось, ее ничуть не волновала тряска.
Затем наши кареты разделились. Ее свернула к северным воротам, направляясь к Башне. Весь город сочтет, что она находится в этой карете, – таков был наш план. Потом карета должна исчезнуть где-то в малонаселенной местности. Кучер, получивший изрядную мзду, направится на запад, чтобы начать новую жизнь в одном из отдаленных городов на побережье. Мы надеялись, что след затеряется, прежде чем кто-нибудь спохватится.
Госпожа была одета броско и безвкусно – это чтобы ее принимали за путешествующую куртизанку, мимолетное увлечение посланника. Карета была набита ее вещами, а ведь Одноглазый доложил, что целый фургон багажа уже доставлен на борт «Черных крыльев».
Одноглазый сомлел, доверху накачанный особым снадобьем.
Столкнувшись с необходимостью плыть морем, он заартачился. Как всегда. Но Гоблин, издавна знакомый с повадками Одноглазого, все устроил. Лошадиная доза, подмешанная в стакан утреннего бренди, сделала свое дело.
Так с грохотом неслись мы пробуждающимися улицами, направляясь к морю, распугивая бредущих в порт грузчиков. Подкатили к самому краю большой пристани, взлетели по широченным сходням. Подковы загремели по доскам палубы, и тут мы остановились.
Я вышел из кареты. Капитан встретил меня со всеми подобающими почестями, не преминув злобно выругаться по поводу варварского обращения с палубой. Я осмотрелся. Четверо наших новичков были на месте. Я кивнул. Капитан заорал. Матросы разбежались по местам. Другие принялись помогать нам распрягать и расседлывать лошадей. И тут я заметил ворону, устроившуюся на самой верхушке мачты.
Маленькие буксиры с гребцами-каторжниками оттащили «Черные крылья» от причала. Тут заработали наши весла. Забили барабаны. Квинквирема развернулась носом в открытое море. Через час мы, пользуясь отливом, уже были далеко в проливе, и попутный бриз наполнил громадный черный парус. Оснастка корабля не изменилась после нашего плавания на север, хотя сама Душелов была уничтожена Госпожой, когда отбушевала битва при Чарах.
А ворона все сидела на своем шестке.

Для плавания через Пыточное море сезон был самый благоприятный. Даже Одноглазый признал, что путешествие прошло быстро и гладко. Мы увидели берилльский маяк на третье утро, а с полуденным приливом вошли в гавань.
Появление «Черных крыльев» подействовало на местную публику именно так, как я ожидал и опасался.
В прошлый раз, когда это чудище появилось здесь, скончался синдик, последний вольный доморощенный тиран этого города. Его преемник, которого назначила Душелов, стал имперской марионеткой. А уже его преемники имели должность губернатора империи.
Едва квинквирема подошла к причалу, гавань наполнилась чиновниками.
– Мокрицы, – сказал Гоблин. – Мздоимцы и бумагомараки. Крохотные подколодные насекомые, стыдливо прячущиеся от честной работы.
Где-то в глубинах его прошлого таилась причина для лютой ненависти к сборщикам налогов и пошлин. Разумом я его понимаю. То есть хочу сказать, нет на свете людишек низменнее – возможно, за исключением сутенеров, – чем те, кто упивается властью, позволяющей унижать, вымогать и ввергать в нищету. Мне они внушают всего лишь легкое отвращение к человеческому роду, однако у Гоблина эта ненависть превратилась в пламенную страсть. Время от времени он пытается подбить наших на отлов нескольких мытарей с последующим преданием оных самым изощренным пыткам и казням.
Мокрицы были потрясены и перепуганы. Они не понимали, чем вызван этот внезапный и наверняка зловещий визит. Прибытие имперского посланника могло означать сотню разных разностей, но для окопавшейся на местах бюрократии оно не сулило ничего хорошего.
Работы остановились повсеместно. Даже ругающиеся на чем свет стоит артельщики умолкли, чтобы взглянуть на корабль-предвестник.
Одноглазый оценил обстановку:
– Костоправ! Уводи нас поскорее из этого города. Иначе снова получим то же, что и в Башне. Только здесь гораздо многолюднее и вопросов к нам будет гораздо больше!
Карета была готова, Госпожа уже сидела внутри. Все лошади эскорта – под седлом. Конные стражи собрали легкий фургон и нагрузили его багажом нашей спутницы. Мы приготовились съехать на берег, едва причалит капитан.
– По коням! – скомандовал я. – Одноглазый, как спустят сходни, организуй какие-нибудь адские трубы. Масло, гони так, словно сам Хромой тебе на пятки наступает! – Я повернулся к командиру эскорта. – А вы отсекайте преследователей. У этих людей не должно быть никакой возможности задерживать нас.
Я уселся в карету.
– Мудро, – сказала Госпожа. – Либо убираемся как можно скорее, либо рискуем попасть в ловушку вроде той, из которой я едва выбралась.
– Именно этого я и опасаюсь. Я могу изображать посланника лишь при условии, что никто не станет рассматривать меня слишком пристально.
Гораздо лучше с грохотом пронестись по городу и умчаться прочь, и пусть себе думают, что посланник из Взятых, со скверным характером, презрительный и надменный, отправляется на юг с миссией, а с какой – это не их, берилльских управленцев, собачье дело.
Сходни громыхнули о пристань. Завыли заказанные мною адские трубы. Мой отряд ринулся вперед. Ротозеи и чиновники кинулись врассыпную от волны пламени и мрака. Мы прогремели по улицам Берилла так же, как и в Опале, сея ужас на своем пути.
Оставленная нами квинквирема отчалила с вечерним отливом, шкиперу был дан приказ следовать к Гранатовым дорогам, чтобы там патрулировать и отлавливать пиратов и контрабандистов. Сами же мы покинули город через Мусорные врата. Обычные лошади уже устали, однако мы продолжали путь, пока нас не скрыли сумерки.

Несмотря на столь поспешный отъезд, мы не смогли стать лагерем достаточно далеко от Берилла, чтобы избежать какого бы то ни было внимания.
Разлепив глаза поутру, я обнаружил Мургена, ожидающего моего пробуждения. Рядом с ним сидели три брата, пожелавшие записаться в Отряд. Звали их Клетус, Лонгинус и Лофтус. Во время прошлого нашего визита они были еще пацанами и как вчера ухитрились опознать нас в дикой скачке через город – загадка. Они заявили, что ради шанса поступить в Отряд дезертировали из городских когорт. Мне не шибко хотелось устраивать допрос, поэтому я положился на мнение Мургена, сказавшего, что с ними, пожалуй, все в порядке.
– Если они такие дураки, что готовы очертя голову переть на рожон вместе с нами, то пусть служат. Отдай их Крутому.
Значит, теперь у меня два худосочных отделения. Четверо опальских с Маслом во главе и эти трое под командованием Крутого. В истории Отряда такое случалось часто. Один человек – здесь, два – там, глядишь, дело пошло.

Забираемся все дальше на юг. Миновали Ребозу, где Отряд успел недолго послужить и где были завербованы Масло и Крутой. Они пришли к выводу, что город безмерно изменился, но кое-что осталось прежним. Расстались эти двое с Ребозой без сожаления. Здесь они привели в Отряд еще одного бойца, племянника, быстро окрещенного Весельчаком – за мрачный вид и саркастический тон.
Далее была Падора, а за ней – перекресток множества торговых трактов, где я был рожден и где записался в Отряд перед самым окончанием его службы в наших краях. Молод был и глуп. Но хоть мир посмотрел.
Я отдал приказ остановиться на день в просторном караван-сарае за городской стеной у западной дороги, а сам отправился в город и позволил себе малость побродить по улицам, где бегал еще мальцом. Как говорил Масло о Ребозе, все то же самое, но до чего же изменилось! Все перемены, конечно же, во мне самом…
Украдкой зашел в родной квартал и посмотрел на бывшее мое жилище. Никого из знакомых не встретил – разве что женщина, увиденная мельком и похожая на бабку, была моей сестрой? Я не окликнул ее, не спросил ни о чем. Для этих людей я мертв. И возвращение в качестве имперского посланника ничего не изменит.

Мы стояли у последнего мильного столба империи. Госпожа старалась убедить лейтенанта, командовавшего конногвардейцами, что его задача выполнена и что переход имперских солдат через границу может быть принят за провокацию, а это совсем нежелательно.
Порой ее люди слишком преданы ей. Полдюжины ополченцев из пограничной стражи – равно распределенных по обеим сторонам дороги, одинаково оборванных и, очевидно, давно подружившихся – стояли поодаль, в благоговейном страхе обсуждая нас. Наши нервничали.
Казалось, целую вечность не покидал я пределов империи. Ныне такая перспектива навевала легкую грусть.
– Костоправ, а знаешь, куда мы идем? – спросил Гоблин.
– И куда же?
– В прошлое.
Назад, в прошлое. В нашу собственную историю. Утверждение достаточно простое, но мысль важная.
– Ага. Пожалуй, ты прав. Пойду помешаю в горшке, a то, похоже, ничего не сварится.
Я подошел к Госпоже. Она бросила в мою сторону раздраженный взгляд. Я же вылепил на физиономии сладчайшую улыбку и сказал:
– Так, я гораздо старше тебя по званию, лейтенант. В чем дело?
Лейтенант вытянулся в струнку. Мое звание и титул, хоть и незаслуженные, внушали ему большее благоговение, чем женщина, являвшаяся вроде как его высшим начальством. Он верил, что должен выполнять определенные обязанности по отношению к ней, но при этом она не может быть выше его.
– В Отряде есть место для нескольких дельных людей с опытом службы, – продолжал я. – Теперь мы не на территории империи и не нуждаемся в специальном разрешении на активную вербовку.
Он тут же уловил намек и подскочил ко мне, широко улыбнувшись Госпоже.
– Только вот что, – сказал я. – При этом ты должен присягнуть Отряду так же, как и при поступлении на любую службу. Это означает, что ты не имеешь права на преданность кому бы то ни было еще.
Госпожа одарила его сладкой, но недоброй улыбочкой. Лейтенант отступил от меня, решив, что такой шаг надо серьезно обдумать.
– Это относится ко всем, – обратился я к Госпоже. – Прежде я не осмеливался сказать, но если ты покидаешь империю и продолжаешь путь с нами, то на тех же условиях, что и все прочие.
Каким взглядом она меня прожгла!
– Но ведь я женщина…
– Прецедента ты, подруга, не создашь. Конечно, случай редкий, искательниц приключений в мире немного. Однако в Отряде служили и женщины. – Я обратился к лейтенанту: – Если запишешься в Отряд, к твоей присяге отношение будет серьезное. При получении приказа не вздумай спрашивать у Госпожи одобрения и утверждения, иначе немедля вылетишь вон. И останешься один в чужой стране.
В тот день я был самоуверен как никогда! Госпожа пробормотала под нос какие-то совсем не подобающие даме ругательства и сказала лейтенанту:
– Ступай, обсуди это со своими людьми.
Когда он покинул пределы слышимости, она спросила:
– Это означает, что нашей дружбе конец? После того, как я приму вашу чертову присягу?
– Ты полагаешь, я перестал быть другом всем остальным, когда они выбрали меня Капитаном?
– Пожалуй, не перестал. Не много я слышала от них «так точно», «никак нет» и «слушаюсь».
– Однако они выполняют распоряжения, когда видят, что я говорю серьезно.
– С этим не поспоришь.
– Разве что Одноглазый с Гоблином изредка нуждаются в уговорах. Ну так как? Ты собираешься поступать на службу?
– А у меня есть выбор? Подонок ты, Костоправ…
– Конечно есть. Возвращайся со своими людьми и оставайся Госпожой.
Лейтенант тем временем поговорил с подчиненными, и идея насчет прогулки на юг оказалась менее популярной, чем я ожидал. Бо́льшая часть отряда выстроилась лицом на север еще до того, как он закончил свою речь.
Наконец он подъехал с шестью воинами, пожелавшими примкнуть к нам. Себя он в эту группу не включил. Очевидно, совесть подсказала ему, как избежать того, что он минуту назад полагал своей обязанностью.
Я наскоро опросил людей. Похоже, тем в самом деле было интересно идти с нами. Тогда я зачислил их в Отряд и привел к присяге, устроив из этого представление специально для Госпожи. Насколько помню, прежде ни с кем мы не обходились столь формально.
Шестерых я передал Маслу с Крутым, одного приберег для себя. Позже, когда мы узнаем, как они хотят зваться, я внесу их имена в Анналы.
Госпожа пожелала и впредь величаться Госпожой – все равно это на всех языках, за исключением одного, звучит совсем как имя.
А с дерева неподалеку за всем этим спектаклем наблюдали вороны…

10. Хозяева Теней

Несмотря на солнечный день и целую дюжину полукруглых окон, там, где собралась Тьма, было тускло.
В центре просторного зала мерцал бассейн расплавленного камня, озаряя кровавым светом четыре фигуры, сидящие в воздухе, в нескольких футах над полом. Обращенные лицом друг к другу, они образовали равносторонний треугольник – одну из его вершин занимали двое. Эти двое объединялись часто. Были они союзниками и теперь.
Все четверо долго воевали друг с другом – и без видимой пользы. Сейчас они заключили перемирие.
Вокруг каждого ползали, вились, плясали Тени, а посему виднелись лишь смутные очертания фигур. Вдобавок все четверо предпочитали прятаться под черными балахонами и масками.
Наименьший, один из двоих объединившихся, нарушил вот уже час царившую в зале тишину:
– Она идет на юг. Те, кто служат ей и до сих пор носят ее несмываемое клеймо, идут с ней. Они переплыли море. У них могущественные амулеты. И путь их делят с ними те, кто посвятил свою судьбу черному знамени. Включая и тех, чьей силы глупо не остерегаться.
Один из углов треугольника презрительно хмыкнул. Другой спросил:
– А что же с тем, на севере?
– Величайший остается в безопасности. Меньший же более не лежит под сенью древа-тюрьмы. Он был воскрешен и принял новое обличье. Тоже движется на юг. Но он так безумен, так жаждет мести, что его не стоит брать в расчет. С ним справится и ребенок.
– Имеем ли мы причины опасаться, что о нашем присутствии здесь известно?
– Нет. Даже в Трого Таглиосе лишь несколько человек доподлинно знают о нашем существовании. За Первым Порогом мы – лишь досужие сплетни, а за Вторым о нас и не слышали. Но тот, кто сделался повелителем великих болот, способен почувствовать нас. Он может заподозрить, что грядет нечто большее, чем известно ему.
– Они идут, – добавил его компаньон. – Она идет. Но их сдерживает медлительность человека и лошади. У нас есть год. Может, и больше.
В противоположном углу снова презрительно хмыкнули:
– Болота как нельзя лучше подходят для их смерти. Позаботьтесь об этом. Вы можете подавить волю ведущего их величием и ужасом моего Имени.
И поплыл прочь.
Остальные воззрились на него. Злоба, сгустившаяся в зале, сделалась почти ощутимой.
Уплывавший остановился:
– Вам известно, что́ столь беспокойно спит на моей южной границе. Я не смею ослабить бдительность.
– Разве что ради удара в спину одному из нас. Я заметил, что при каждой такой попытке угроза отступала на второй план.
– У вас есть залог – мое Имя. Мир не будет нарушен мною, пока живы несущие опасность с севера. Вы сможете объявить меня союзником, когда протянете руки к тем землям, что еще не накрыты вашей тенью. Я не могу, не рискую дать вам больше.
С этими словами он направился к выходу, и покинутый им треугольник перестроился.
– Что ж, быть по сему, – сказала женщина. – По крайней мере, в одном он прав: болота – весьма подходящее место для гибели наших врагов. Если раньше их не постигнет наказание судьбы.
Тени отчаянно засуетились вокруг, словно крепнущий смех причинял им нестерпимые муки.
– Прекрасное место для смерти.

11. Поход в былое

Сначала названия городов звучали как клички из детства: Кочан, Братец, Серый, Пискун. Одним Отряд служил, с другими воевал. Мир менялся чем дальше, тем больше; становилось теплее, города встречались все реже и реже. Эти имена сделались легендарными, они успели выблекнуть на страницах Анналов – Обод, Потяг, Чуток, Гребень и Кивок… Мы ушли за края карт, когда-либо виденных мною; лишь благодаря Анналам я знал об этих городах, и только Одноглазый бывал здесь раньше. Борос, Терис, Виг, Ха-Джах…
Мы держали курс на юг, и первый долгий переход все не заканчивался. Вороны следовали за нами. Мы приняли еще четырех рекрутов, профессиональных охранников караванов из кочевого племени под названием «рой», перебежавших к нам. Я начал формировать отделение и для Мургена. Его это совсем не обрадовало. Ему нравилось быть знаменосцем, и он чаял перенять от меня должность летописца. Сам я был слишком занят обязанностями Капитана и лекаря. Я не осмеливался лишать парня надежды – кроме Мургена, на эту должность годился лишь Одноглазый, но на него полагаться не стоило.
Еще дальше, еще южнее, и все же мы не добрались даже до родины Одноглазого, то есть до джунглей Д’лок-Алока.
Одноглазый клялся и божился, что никогда в жизни и названия такого – Хатовар – не слыхал. Возможно, он находится далеко, за поясом мира.
Что ни говори, а есть выносливость у бренной человеческой плоти.
Все эти бесчисленные мили пути дались нам нелегко. Карета вороненой стали и фургон с багажом Госпожи привлекали внимание бандитов, а также разномастных князей и княгинь – тоже бандитского толка. С ними разбирались главным образом Гоблин с Одноглазым, наводили страх. А был и такой отрезок пути, где магия вообще не действовала.
Если парочка колдунов и научилась чему-то за годы службы в Отряде, так это убедительности. Когда они создают иллюзию, у нее из пасти разит аж на семьдесят футов. Еще бы не практиковались друг на друге…
Я решил, что пора сделать привал на несколько дней. Наш юношеский задор нуждался в подпитке.
– Впереди, неподалеку, есть такое место – Храм отдохновения странствующих. Он принимает путников вот уже две сотни лет. Можно там и отдохнуть, и провести кое-какие исследования, – предложил Одноглазый.
– Исследование?
– Из поведанных путешественниками бывальщин и небывальщин за двести лет должна была скопиться огромная библиотека. Другой платы, кроме рассказов, жрецы никогда не просили.
Да, он нашел, чем меня зацепить. И самодовольно заухмылялся по этому поводу. Пройдоха слишком хорошо знал старину Костоправа. Ничто другое в мире не заставило бы меня забыть хоть на время о решении добраться до Хатовара.
Я принял решение. И упер в Одноглазого стальной взгляд:
– Значит, ты бросаешь валять дурака, решил заняться делом?
– Чего?
– А кто, по-твоему, будет переводить?
Он со стоном закатил единственный глаз:
– Да когда же я научусь держать проклятый язык за зубами?

Храм оказался слегка укрепленным монастырем, угнездившимся на вершине невысокого холма. Здание сияло золотом в лучах клонящегося к закату солнца. Леса позади и поля впереди храма были великолепны – отродясь не видал такой зелени. Похоже, тут и правда можно отдохнуть на славу.
Стоило войти, и на нас нахлынула освежающая волна благополучия. То же самое чувствуешь, вернувшись после долгих странствий в родной дом. Я взглянул на Госпожу. Ее лицо светилось тем же, что чувствовал я, и это тронуло мое сердце.

– Вот сюда я мог бы уйти на покой, – сказал я ей на второй день нашего отдыха.
Вымывшись в первый раз за последние несколько месяцев, мы вышли на прогулку в сад, никогда не видавший битв серьезнее воробьиной драки.
Она слегка улыбнулась в ответ и из вежливости не пустилась в рассуждения об иллюзорной природе мечтаний.
Здесь нашлось все, чего я только мог пожелать. Комфорт. Покой. Защиту от недугов мира. Цель. Громадное количество исторических материалов для утоления моей охоты разобраться, что и как происходило в прошлом.
И самое главное – освобождение от ответственности. Каждый новобранец, казалось, удваивал тяжесть моего бремени – всех нужно кормить, содержать в полном здравии, следить, чтобы не попали в беду…
– Воронье, – пробормотал я.
– Что?
– Везде воронье, куда мы ни приходим. Может быть, я просто начал замечать ворон пару месяцев назад, однако теперь везде их вижу на пути. И никак не могу избавиться от чувства, что они следят за нами.
Взгляд Госпожи сделался озадаченным.
– Вон, взгляни: на той акации две расселись. Будто черные вестники несчастья.
Взглянув на дерево, Госпожа посмотрела на меня еще более озадаченно.
– Но… – (Одна из ворон взмыла и скрылась за монастырской стеной.) – Там нет никаких…
– Костоправ! – Сквозь сад, распугивая птиц и белок, забыв о всяких приличиях, к нам ломился Одноглазый. – Эй, Костоправ! Угадай, что я нашел! Копии Анналов! Остались с тех дней, когда мы проходили здесь, направляясь на север!
Ну и ну! Усталому старому разуму не подыскать подходящих слов. Восхищение? Пожалуй. Экстаз? Вы уж поверьте, почти сексуальное возбуждение обуяло меня в ту минуту. Мои чувства напряглись примерно так же, как если бы самая желанная женщина вдруг ответила взаимностью.
За многие годы несколько старейших томов Анналов потерялись либо пришли в негодность. Некоторые из них я никогда не видел и даже не надеялся увидеть.
– Где?! – выдохнул я.
– В библиотеке. Один монах решил, что тебе будет интересно. Не помню, как мы оставили их здесь по дороге на север, но ведь тогда я вообще не шибко интересовался такими вещами. В ту пору мы с Тамтамом только назад успевали оглядываться.
– Пожалуй, мне будет интересно… Определенно – будет.
Здесь куртуазность изменила мне. Я сбежал от Госпожи, даже не буркнув: «Извини».
Хотя, возможно, я был вовсе не так увлечен, как старался изобразить.
И когда понял, что сделал, почувствовал себя полным ослом.

Чтение этих копий потребовало коллективной работы. Написаны они были языком, которым уже не пользовался никто, кроме храмовых монахов, и ни один из них не говорил на понятном мне диалекте. Поэтому чтецу пришлось переводить с листа на родной язык Одноглазого, а уж Одноглазый переводил мне.
Даже в таком упрощенном виде все было дьявольски интересно.
У монахов нашлась Книга Чоу, которая была уничтожена за пятьдесят лет до того, как я записался в Отряд, и после лишь частично восстановлена. И Книга Те-Лара, известная мне лишь по загадочной ссылке в позднейшем томе. И Книга Скета, прежде не известная вовсе. И еще полдюжины – равной ценности. Однако ни Книги Отряда, ни Первой или Второй Книги Одрика не нашлось. То были легендарные первые три тома Анналов, содержащие наши изначальные мифы. На них ссылались в последующих томах, однако никто из летописцев не упоминал, что видел их после первых ста лет существования Отряда.
В Книге Те-Лара объяснено почему.
Была битва.
Без битвы не обходилось ни одно объяснение.
Топот многих ног и лязг оружия – все равно что очередной знак препинания в долгой повести Черного Отряда.
В данном случае люди, нанявшие нашу братию, дали деру после первого же вражеского натиска. Скрылись прежде, чем Отряд понял, что произошло. Наши с боем отступили в укрепленный лагерь. В течение последовавшей осады враг несколько раз врывался в него. И в ходе одного из таких вторжений исчезли эти самые тома. Летописец с учеником погибли, и некому было восстановить Книги по памяти.
Ну что ж…
Я с головой погрузился в работу.
Найденные Книги обрисовали наше будущее до самых краев имевшихся у монахов карт – а уж монахи-то исходили все, до тех самых мест с надписью «Здесь водятся драконы». Еще столетие – и половина путешествия в нашу историю… Мало-помалу мы так далеко проследили маршрут Черного Отряда, что у меня появилась надежда: а может, мы стоим посреди карты, на которой есть и его конечная остановка?
Как только выяснилось, что мы напали на золотую жилу, я добыл письменные принадлежности и девственно-чистую тетрадь. Писать я мог с той же быстротой, с какой Одноглазый и монах переводили.
Время понеслось вскачь. Монах принес свечи. Наконец на мое плечо опустилась рука, и Госпожа сказала:
– Не хочешь отдохнуть? Могу подменить тебя.
Примерно полминуты я сидел весь красный. После того, как практически выставил ее из библиотеки. Но зато потом целый день даже не вспоминал о ней.
Она сказала:
– Я понимаю.
Может, оно и так. Она ведь неоднократно читала Книги Костоправа – или, может быть, потомки вспомнят их как Книги севера.

Под диктовку Мургена и Госпожи перевод двигался быстро. Единственным ограничением была выносливость Одноглазого.
Это делалось небезвозмездно. Я выменял здешние Анналы за копии моих, более свежих. Госпожа подсластила сделку сотней занимательных историй о мрачной северной империи, однако монахи никак не связали нашу спутницу с той самой королевой Тьмы.
Одноглазый у нас хоть и стар, но он тот самый конь, что борозды не портит. Колдун держался. Через четыре дня после его великого открытия работа была закончена.
Я привлек и Мургена, он здорово помог. И мне пришлось не то купить, не то выпросить четыре чистые тетради, чтобы переписать все переведенное.

Мы с Госпожой возобновили нашу прогулку с того самого места, где прервали, только теперь я был несколько подавлен.
– В чем дело? – буркнула она и затем, к изумлению моему, пожелала узнать, не пребываю ли я в посткоитальной депрессии.
Ну и тонкая же шпилька, подумалось мне.
– Нет. Просто я узнал уйму фактов из истории Отряда, но ничего принципиально нового.
Госпожа все поняла, однако помолчала, давая мне выговориться.
– Она описана сотнями способов, худо ли, бедно ли, в зависимости от искусства каждого летописца, но, за исключением некоторых интересных подробностей, все то же самое. Наступления, отступления, битвы, тризны и бегства, и списки погибших, и разборки с очередным предавшим нас покровителем. Даже в том месте с непроизносимым названием, где Отряд прослужил пятьдесят шесть лет.
– Гиэ-Ксле.
У нее выговорилось легко, словно она специально упражнялась.
– Да, верно. Где контракт длится так долго, там Отряд совершенно теряет лицо, переженившись на местных и всякое такое. Солдаты превращаются в наследственных телохранителей, передающих оружие от отца к сыну. Но рано или поздно дает о себе знать моральное разложение сильных мира сего, и кто-нибудь решает обмануть нас. Тогда ему режут горло, и Отряд движется дальше.
– Ты читал уж очень избирательно, Костоправ.
Я взглянул на нее. Она тихо смеялась надо мной.
– Возможно.
Я слишком упростил упомянутый эпизод. Князек попробовал надуть нашу компанию, и ему перехватили глотку. Однако Отряд посадил на трон новую династию, дружественную и достойную, и еще несколько лет прослужил ей, пока в тогдашнем Капитане не взыграло ретивое и он не замыслил отправиться на поиски сокровищ.
– У тебя нет нравственных колебаний насчет командования бандой наемных убийц? – спросила она.
– Иногда бывают, – признался я, аккуратно обходя ловушку. – Но мы не обманываем покровителей. – (Ну, это не совсем так.) – Однако каждый покровитель рано или поздно обманывает нас.
– Это и к моей особе относится?
– Один из твоих сатрапов тебя опередил. Но со временем нужда в Отряде сделалась бы менее острой, и ты принялась бы искать на нас управу, вместо того чтобы честно расплатиться и расторгнуть договор.
– Вот чем ты мне нравишься, Костоправ! Неослабной верой в человечество!
– Точно. И каждая унция моего цинизма подтверждена историческими прецедентами, – проворчал я.
– А знаешь, Костоправ, ты умеешь растопить сердце женщины.
– Чего? – Я всегда ношу при себе арсенал вот таких блистательных, остроумных ответов.
– Я поехала с тобой, имея дурацкое намерение соблазнить тебя. Почему-то уже и пробовать не хочется.

Кое-где вдоль стены монастыря были построены обзорные мостки. Забравшись в дальний северо-восточный угол, я привалился спиной к саманным кирпичам и обратил взор назад, туда, откуда мы пришли. Я был очень занят – жалел себя. Полезно это делать через каждые пару сотен лет – обостряется проницательность.
Чертовых ворон вокруг стало еще больше. Сегодня собралось около двадцати. Я от души проклял их – и поверьте, они в ответ передразнили меня. А когда я швырнул в них обломком самана, они взмыли и направились…
– Гоблин!
Наверное, он не спускал с меня глаз – на случай, если задумаю наложить на себя руки.
– Что?
– Хватай Одноглазого и Госпожу и тащи сюда. Быстро!
Я отвернулся от него и вновь посмотрел вверх по склону на предмет, привлекший мое внимание.
Он остановился, но, без сомнения, то была человеческая фигура в одеждах столь черных, что выглядела прорехой в ткани мироздания. Фигура несла что-то под мышкой – что-то величиной со шляпную картонку. Вороны, двадцать или тридцать, так и вились вокруг идущего, ссорясь за право устроиться на его плечах. До него от того места, где стоял я, было добрых четверть мили, однако я ощущал взгляд невидимых, укрытых под капюшоном глаз. Взгляд обжигал, точно жар из кузнечного горна.
Тут явилась толпа во главе со сварливыми, как обычно, Одноглазым и Гоблином.
– Что случилось? – спросила Госпожа.
– Взгляните туда!
Все посмотрели в сторону фигуры.
– Ну и что? – квакнул Гоблин.
– Как это – ну и что?!
– Что такого интересного в старом пне и стае птиц?
Я поглядел… Проклятие! Пень… Но тут внезапно возникло едва уловимое мерцание, и я снова увидел черную фигуру. Меня пробрала дрожь.
– Костоправ, что с тобой? – Госпожа все еще была зла на меня, однако всерьез встревожилась.
– Нет, ничего. Глаза шутки шутят. Показалось, что этот треклятый пень движется. Забудьте.
Они примчались по первому моему слову, бросив все дела. Я смотрел, как они уходят, и на минуту усомнился в здравии собственных мозгов. Затем снова взглянул вверх по склону.
Вороны толпой улетали прочь – все, кроме двух, направлявшихся прямо ко мне. А «пень» шествовал по склону, точно намереваясь обойти монастырь кругом.
Я немного помолился про себя, но это ничего не дало.

Я хотел дать храмовой магии отдохновения поработать над нами еще несколько деньков, однако вновь обретенные полтора века странствий Отряда барабанной дробью гремели в моей голове. Да и передышка перестала быть живительной. Шило уже воткнулось в мою задницу. Я объявил о своем намерении и возражений не встретил – только согласные кивки. Возможно, даже вздохи облегчения.
Что же происходит?
Я спохватился. Костоправ, ты опять замкнулся в себе! Слишком много времени там проводишь, переставляя давно надоевшую мебель и не обращая внимания на людей.
А они между тем тоже встревожились.
Что-то витает в воздухе. Что-то подсказывает каждому: пора сваливать. Даже монахам, пожалуй, не терпится избавиться от нас.
Любопытно.
На воинской службе выживает тот, кто прислушивается к подобным наитиям, даже когда они не имеют никаких видимых причин. Если чувствуешь, что пора двигаться, то двигайся. А если не прислушаешься, останешься на месте и влипнешь, плакать будет поздно.

12. Мохнатые холмы

Чтобы добраться до джунглей Одноглазого, нам пришлось пройти сколько-то миль лесом, а потом пересечь кольцо весьма странных холмов. Холмы были округлые, очень пологие и довольно низкие, но притом без единого дерева. Только необычного вида короткая буроватая трава, очень легко подхватывающая огонь и потому исполосованная черными шрамами. Издали холмы казались стаей громадных рыжешерстых горбатых зверей, устроившихся поспать.
Я нервничал. Облик спящих зверей не давал мне покоя. Казалось, вот сейчас они проснутся и стряхнут нас. Я даже спросил Одноглазого:
– С этими холмами ничего такого необычного не связано? Может, ты просто забыл предупредить?
Он насмешливо взглянул на меня:
– Нет. Хотя всякие невежды верят, что это могильные курганы тех времен, когда по земле бродили великаны. Но это просто холмы. Земля да камень.
– Тогда почему они внушают мне такое странное чувство?
Он оглянулся – и тут же физиономия сделалась озадаченной.
– Холмы ни при чем, Костоправ. Есть что-то там, за ними. Я тоже чую. Словно мы только что увернулись от пущенной стрелы.
Я не потребовал объяснений. Знай он, сам бы рассказал. К концу дня я понял, что не только мне – всем нашим тревожно.
Впрочем, от тревог сейчас не больше проку, чем обычно.

На следующее утро мы встретили двух иссохшихся, сморщенных карликов – соплеменников Одноглазого. Обоим с виду добрая сотня лет. Один беспрестанно перхал и одышливо сопел, словно вот-вот помрет.
– Наверняка незаконные внуки нашего ящерогубого приятеля! – загоготал Гоблин.
Да, сходство наблюдалось. То есть мы и ожидали этого сходства, привыкнув считать, что наш Одноглазый – явление уникальное.
– Ах ты, мешок с блевотиной! – вызверился на Гоблина Одноглазый. – Тебе еще с этими черепашками по базарам ходить!
Что за дьявольщина? Какой-то туманный хозяйственный разговор? Однако Гоблин, похоже, тоже ничего не понял.
Одноглазый, улыбнувшись, продолжал тараторить со своими сородичами.
– Полагаю, это проводники, за которыми посылали монахи, – сказала Госпожа.
Монахи оказали нам эту услугу, узнав о наших намерениях. Да, проводники нужны. Скоро закончатся дороги, которые мы можем с огромной натяжкой назвать знакомыми. Когда минуем джунгли Одноглазого, нам понадобится переводчик и для него.
Вдруг Гоблин издал возмущенный клекот.
– Что такое? – спросил я.
– Да он им бессовестно врет!
И что здесь необычного?
– Откуда тебе знать? Ты ведь не понимаешь их языка.
– И не нуждаюсь. Я знаю Одноглазого – еще с тех пор, как твой папаша был сопливым мальчишкой. Глянь! Горазд он корчить могучего волшебника из далеких земель. Секунд через двадцать…
На лице Гоблина заиграла глумливая улыбочка. Он что-то пробормотал под нос.
Одноглазый воздел руку к небесам. В скрюченных пальцах появился светящийся шар.
Раздался громкий звук, словно из бутылки выскочила пробка.
Рука Одноглазого наполнилась болотной жижей, тут же просочившейся сквозь пальцы и потекшей к локтю. Опустив руку, он в недоумении воззрился на нее.
Затем завизжал и резко обернулся к Гоблину.
Тот, невинный, словно дитя, усиленно изображал беседу с Мургеном. Но вороватые глаза Мургена, не имеющего мочи притворяться, выдали Гоблина с головой.
Одноглазый по-жабьи раздулся, готовый взорваться. Но случилось чудо: он сдержался. По губам скользнула скверная улыбочка, и он вернулся к разговору с проводниками.
Сколько знаю его, то был второй случай, когда он сохранил самообладание и не поддался на подначку. Хотя в этот раз зачинщиком был Гоблин, что тоже случалось редко.
– Становится интересно, – сказал я, обращаясь к Маслу.
Тот утвердительно хрюкнул. Его все это нисколько не волновало.
Тогда я спросил Одноглазого:
– Ну? Уже объяснил, что ты Глас Северного Ветра, некромант, явившийся утолить боль их сердец, приведенный сюда тревогами за благополучие туземцев?
Он действительно однажды испробовал такой трюк на племени, у которого накопился преизрядный запас изумрудов. И на горьком опыте убедился, что дикари – не значит тупари. Они совсем было собрались сжечь обманщика, привязав к столбу, но Гоблин решил его выкупить. Вопреки собственной натуре, о чем он с завидным постоянством сожалел после.
– Да нет же, Костоправ, на сей раз совсем не то. Разве стал бы я со своими такие шутки шутить?
Стыда у Одноглазого не было ни на грош. Ну зачем лгать тому, кто знает его насквозь? Он и со своими проделает что угодно, да еще с каким удовольствием! И вообще с кем бы то ни было, будучи уверен, что ему это сойдет с рук. И совесть его мучить не станет.
– Да уж вижу. Только учти: нас слишком мало и мы слишком далеко от безопасных мест, чтобы позволять тебе любимые развлечения.
Мой голос звучал достаточно грозно, Одноглазый аж поперхнулся. Когда он возобновил болтовню с нашими возможными проводниками, тон был совершенно другим.
Все же я решил освоить хоть немного этот язык. Просто для пригляда за Одноглазым. А то его чрезмерная самоуверенность имеет свойство подводить нас в самое неподходящее время.
Присмиревший на время Одноглазый выторговал условия, удовлетворившие всех. Мы получили проводников для путешествия сквозь джунгли и посредников для общения с жителями лежащих за джунглями земель.
Гоблин, положившись на свое идиотское чувство юмора, прозвал их Лысым и Хрипатым – по причинам самоочевидным. К смущению моему, клички прижились. Эти старики, безусловно, заслуживали лучшего. Хотя…

Весь остаток дня мы держали путь меж травянистых холмов. Темнота застала нас на выходе из глубокого лога. Отсюда был виден закат, пятнающий кровавыми отблесками воды широкой реки, а за рекой – густую зелень джунглей. Позади лежали рыжие горбы на фоне подернутого синей дымкой неба.
Настроение у меня было задумчивое, невеселое какое-то, можно сказать – паршивое. Похоже, мы можем дойти до водораздела не только в географическом смысле…
Много позже, не сумев заснуть из-за размышлений о том, что я вообще делаю в этих чужих землях, и о том, что мне все равно нечего больше делать и некуда податься, я оставил свою постель у догорающего костра и направился к холму, возвышающемуся на нашем фланге. Хотелось поглядеть на звезды, и почему-то я решил, что сверху они будут видны лучше.
Хрипатый, стоявший на часах, беззубо оскалился при виде меня и плюнул на уголья бурой от жвачки слюной. Не пройдя и полпути, я услышал его хрипы.
Чахоточник? Ценное приобретение…

Луна сулила вскоре взойти. Круглая будет и яркая.
Я выбрал место и принялся наблюдать за горизонтом в ожидании пухлого оранжевого шара, который вот-вот перекатится через кромку Земли. Прохладный и влажный ветерок ерошил мне волосы. Вокруг было чертовски спокойно и мирно.
– Тебе тоже не спится?
Я вздрогнул и обернулся.
Она была темным клубочком на склоне холма. Если я и заметил ее прежде, то принял за камень. Я подошел ближе. Она сидела, обхватив руками колени. Взгляд был устремлен на север.
– Присаживайся.
Я сел.
– Что ты так пристально рассматриваешь?
– Жнеца. Лучника. Ладью Варго. И без сомнения, прошлое…
Она назвала созвездия. Я тоже различал их. На севере они в это время года стоят высоко. Здесь же – над самым горизонтом.
Да, мы и вправду проделали огромный путь. И впереди еще много-много миль…
– Подумать страшно, – сказала она. – Как мы далеко…
Да уж.
Луна – чудовищно огромная, почти красная – выплыла из-за горизонта.
– Ух ты! – прошептала Госпожа, и ее рука скользнула в мою.
Ее била дрожь, и потому через минуту я придвинулся и обнял ее. Она склонила голову мне на плечо.
Да, старая луна не жалела своей магии. Эта негодница околдует кого угодно.
Теперь понятно, отчего Хрипатый скалил зубы.
Пожалуй, момент был подходящим. Я повернул голову – и ее губы потянулись навстречу моим. Когда они встретились, я напрочь забыл, кто она и кем была. Ее руки, обвив меня, потянули книзу…
Она задрожала в моих объятиях, словно пойманная мышь.
– Что с тобой? – прошептал я.
– Ш-ш-ш, – сказала она, и лучшего ответа придумать было нельзя. Но оставить так она не могла, и пришлось продолжить: – У меня никогда… никогда не было вот так…
Ну да. Она наверняка знала, как сбить мужчину с толку и наполнить его тысячью сомнений.
Луна карабкалась все выше. Мы понемногу успокаивались. Нас отделяли друг от друга лишь несколько тряпок.
Внезапно она напряглась. Поволока исчезла из глаз. Она приподняла голову и расслабленно глянула мимо меня:
– Если кто из этих шутов забрался сюда подглядывать, ноги переломаю!
Я обернулся.
Позади никого не было. Она наблюдала за далекими вспышками молний.
– Гроза, – сказал я.
– Думаешь? Это далеко, в той стороне, где Храм. Но в здешних краях мы еще не видели ни одной грозы.
Изломанные пламенные копья часто били в землю.
И опасения, которые я обсуждал с Одноглазым, вернулись.
– Не знаю, Костоправ, – продолжала она, собирая с земли одежду. – Кажется, мне все это знакомо.
Я с облегчением последовал ее примеру, не будучи уверен, что смог бы завершить начатое. Мое внимание было отвлечено.
– Наверное, лучше в другой раз, – сказала она, не отрывая взгляда от молний. – Слишком уж шумно.
Воротившись в лагерь, мы нашли всех проснувшимися, но ничуть не заинтересованными нашим уединением. Отсюда вспышки тоже были видны, хоть и не так хорошо. И они не остались незамеченными.
– Это колдовство, Костоправ, – сообщил Одноглазый.
– И мощное, – кивнул Гоблин. – Даже до нас краем достает.
– Далеко? – спросил я.
– Дня два пути. Возле того места, где мы останавливались.
Меня кинуло в дрожь.
– Что там происходит, вы можете сказать?
Гоблин промолчал. Одноглазый покачал головой:
– Сказать я могу только одно: рад, что меня там нет.
Невзирая на полное невежество в вопросах магии, я был согласен с ним.

Внезапно Мурген побледнел и указал поверх книги, которую перед тем изучал, а теперь держал перед собой, словно оберег:
– Видите?
Я смотрел на Госпожу и размышлял о своем везении. Пусть другие в полусотне миль от нас занимаются всякой ерундой, вроде поединка неведомых колдунов, а у меня серьезных проблем хватает.
– Что? – буркнул я, поскольку Мурген ждал ответа.
– Похоже на птицу! Такая громадная, с размахом крыльев миль на двадцать! И совсем прозрачная!
Я поднял глаза. Гоблин кивнул: он тоже видел ее. Я посмотрел на север. Молний больше не было, но там что-то здорово горело.
– Одноглазый! Твои новые дружки, случаем, не знают, что происходит?
Черный коротышка покачал головой. Он надвинул шляпу на лоб, чтобы ограничить угол зрения. Эти дела, чем бы они ни были, его здорово напугали. Себя он полагал могущественнейшим колдуном из всех, кого рождала его земля. За исключением, быть может, лишь покойного брата Тамтама. И что бы там ни творилось, оно не местного происхождения. Чужое.
– Но времена меняются, – напомнил я.
– Только не здесь. А если бы изменились, эти двое знали бы.
Хрипатый усиленно закивал, хотя не понял ни слова. Затем он отхаркнулся и выплюнул в огонь бурый комок.
Я почувствовал, что этот тип, как и Одноглазый, определенно не даст мне соскучиться.
– Что за гадость он постоянно жует?
– Кват, – пояснил Одноглазый. – Слабый наркотик. Не шибко полезно для легких, но, когда он жует, ему плевать, болят легкие или нет.
Сказано было бодро, но не в шутку. Мне стало неуютно. Я снова взглянул на север:
– Вроде улеглось.
Остальные промолчали.
– Мы все равно не спим, – сказал я, – а потому давайте паковаться. Надо бы двинуться, как только развиднеется.
Никто не стал возражать. Хрипатый кивнул и сплюнул. Гоблин, ворча, принялся собирать вещи. Остальные последовали его примеру. Мурген с заслуживающей одобрения аккуратностью отложил свою книгу. Пожалуй, из этого парня выйдет летописец.
И каждый из нас, когда считал, что прочие не заметят его беспокойства, украдкой поглядывал на север.
А я, когда не смотрел туда и не терзал себя, обмениваясь взглядами с Госпожой, пытался оценить реакцию наших новичков. Мы пока что не столкнулись с мощным колдовством напрямую, однако Отряд вполне может набрести на него по пути. Рекруты, похоже, испугались не больше, чем старослужащие.
Поглядывая на Госпожу, я размышлял, способно ли то, что было, с одной стороны, неизбежно, а с другой – обречено, залечить трещину между нами. А если залечит, не перекорежит ли все прочие наши отношения? Черт побери, я просто люблю ее – как друга.
Нет на свете ничего столь непоследовательного, иррационального и слепого – и, кстати, просто глупого, – как мужчина, доведший себя до всепоглощающей страсти.
Вот женщины вовсе не выглядят глупо – им положено быть слабыми. А кроме того, им положено превращаться в бешеных сук, если их разочаровать.

13. Немного о последней ночи Лебедя

Лебедь, Корди Мэзер и Нож все еще владели таверной. В основном потому, что получили одобрение Прабриндра Дра. Но дела шли неважно. Жрецы обнаружили, что не могут управлять пришельцами напрямую, потому объявили их нежелательными персонами. А большинство таглиосцев слушались жрецов.
– Это наглядно показывает, сколько у людей здравого смысла, – сказал Нож. – Было бы хоть чуть-чуть, они бы давно своих святош окунули в реку да подержали часок, и те бы поняли: они просто трутни.
– Ты, Нож, сукин сын и зануда, каких свет не видел, – проворчал Лебедь. – Могу спорить: если бы мы тебя тогда не вытащили, крокодилы бы тебя выблевали. Такую тухлятину даже им не переварить.
Нож, усмехнувшись, отправился в заднюю комнату.
– Корди, – спросил Лебедь, – как полагаешь, может, эти жрецы и швырнули его крокодилам?
– Ага.
– Ничего сегодня выручка. В кои-то веки…
– Ага.
– А завтра, значит…
Лебедь осушил кружку залпом. В последнее время варево удавалось Корди куда лучше. Поднявшись, он ударил пустой посудой по стойке.
– Идущие на смерть приветствуют тебя, – сказал он по-таглиосски. – Пейте и веселитесь, детки. До завтра – и после. За счет заведения.
Он сел.
– Знаешь, как снова зазвать к нам публику? – спросил Корди.
– Ну зазовем, а надолго ли? Этому быстро положат конец. Ты отлично это понимаешь. Думаешь, жрецы угомонятся? Эх, добраться бы до них!..
Корди кивнул, но ничего не сказал. Плетеный Лебедь больше рычал, чем кусался.
– Значит, вверх по реке, – буркнул Лебедь. – Я тебе так скажу, Корди: вот эти ноги будут идти вверх по реке, пока в них силы есть.
– Ну конечно, Лебедь. Конечно.
– Ты что, не веришь?!
– Верю, Лебедь, верю. Если бы не верил, не торчал бы здесь по самую шею в рубинах, жемчуге и золотых дублонах…
– Слушай, а чего ты хочешь от места, о котором никто раньше и не слыхивал? За шесть тысяч миль от края любой карты?
– Нервы, ребята? – спросил вернувшийся Нож.
– Нервы? Что такое нервы? Когда делали Плетеного Лебедя, никаких нервов в него не вставили!

14. Через Д’лок-Алок

Мы вышли с первыми проблесками света. Путь наш легко катился под уклон, и только в нескольких местах нас ждали трудности с каретой да фургоном Госпожи. К полудню мы достигли деревьев. Еще через час первая партия погрузилась на паром. К закату мы уже были в джунглях Д’лок-Алока, где всего-навсего десять тысяч видов различных букашек принялись терзать наши тела. И, что для нервов еще хуже насекомьего жужжания, Одноглазый превратился в неистощимый фонтан панегириков и од своей родине.
С первого дня моей службы в Отряде я пытался расспрашивать колдуна о нем самом и о его стране. И даже самую малейшую подробность приходилось вытягивать клещами. Теперь же на любой вопрос он отвечал охотно, да еще попробуй его заткни. Не касался разве что причин, побудивших их с братцем сбежать из этого земного рая.
То есть оттуда, где я сейчас сижу, вымучивая самоочевидный ответ. Только безумец либо дурак подвергнет себя столь продолжительной пытке.
А я-то – который из двух?
Словом, мы прошли через эти джунгли, что заняло почти два месяца. Сами по себе они представляли собой значительное препятствие. Через такую чащобу протащить карету – адская работенка. Другую проблему представляло местное население.
Нет, оно не выказывало враждебности. Зачем? Здешние нравы были куда проще, чем у нас, северян. Гладкие смуглые красули никогда не видали таких парней, как Мурген, Масло, Крутой и другие солдаты, и всех потянуло на экзотику. И наши пошли им навстречу.
Даже Гоблин имел достаточно успеха, чтобы с его уродливой физиономии не сходила пресловутая улыбка от уха до уха.
Ну а бедный, злополучный, угрюмый, старый Костоправ твердо держался среди зрителей и сердечно страдал.
Я не склонен к легким случайным связям, когда надо мной простирает крылья нечто более серьезное.
Мое поведение не вызывало прямых комментариев: порой нашим парням хватает такта. Однако я уловил немало насмешливых косых взглядов. А такие вещи заставляют меня уходить в раздумья. В часы самокопания я угрюм и не годен для общества людей либо зверей. А если на меня еще и пялятся, к угрюмости добавляется естественная застенчивость и упрямство, и я палец о палец не желаю ударить – сколь бы ни были благоприятны предзнаменования.
Так вот и сидел я сложа руки и чувствовал себя гаже некуда – боялся, что ускользнет нечто важное, а я, в силу своей натуры, не смогу ничего сделать.
В старые добрые времена жизнь, безусловно, была проще.
Но настроение мое улучшилось, стоило нам отмерить последние мили сквозь буйную растительность, подняться по обжитому роями насекомых склону и выбраться наконец из джунглей на высокое травянистое плато.
Самым примечательным в Д’лок-Алоке я считаю то обстоятельство, что Отряд не получил там ни одного новобранца. Это показывает, насколько мирно его население уживается с окружающей средой. И до некоторой степени характеризует Одноглазого с его покойным братом.
Что же они такого натворили? Подозрительно, что он избегал всяких разговоров о своем прошлом, о возрасте и происхождении, пока мы пребывали в джунглях, имея в проводниках Лысого с Хрипатым. Словно кто-то мог вдруг вспомнить пару подростков, что-то натворивших много лет назад.
Лысый с Хрипатым надули нас. Едва мы вышли за пределы их страны, они заявили, что ничего не знают о лежащих дальше землях. И пообещали подыскать пару достойных доверия туземцев. Лысый объявил, что поворачивает назад, невзирая на все предыдущие договоренности. Добавил, что в качестве посредника-переводчика нам и Хрипатого хватит за глаза.
Что-то ведь должно было случиться, чтобы он так поступил! Я не стал с ним спорить – он уже принял решение. Я просто удержал часть обещанного ему гонорара.
Пугало меня то, что Хрипатый намерен остаться. Этот тип оказался второсортным – как бы младшеньким духовным братом Одноглазого. Проказлив был примерно так же. Наверное, есть что-то такое в воде Д’лок-Алока. Хотя Лысый и прочие, встреченные нами, были, в общем, вполне нормальными…
Возможно, это мой личный магнетизм привлекает таких, как Одноглазый с Хрипатым.
В недалеком будущем нас, без сомнения, ожидало крупное веселье. Два месяца Одноглазый издевался над Гоблином и не получил в ответ ни единой шпильки. Когда гром наконец грянет, это будет потрясающе!
– Все поменяется местами, – сказал я Госпоже, обсуждая с ней текущие дела. – Пожалуй, Одноглазый подхватит какую-нибудь паршу, а Гоблин окажется будто бы и ни при чем.
– Может, это потому, что мы пересекли экватор. Тут даже времена меняются местами.
Этой реплики я не понял. Размышлял над ней многие часы, и наконец до меня дошло, что она ничего не значила. Просто одна из шуток, которые Госпожа любила выдавать с серьезным лицом.

15. Саванна

На самом краю плато мы прождали шесть дней. Дважды посмотреть на нас являлись отряды темнокожих воинов. В первый раз Хрипатый предупредил:
– Будут с дороги сманивать, не ходите.
Сказал он это Одноглазому, не зная, что я стал малость разбираться в их болтовне. У меня несомненный талант к языкам. Да и у многих старых солдат. Нужда, как говорится, заставит.
– С какой еще дороги? – скривился Одноглазый. – С этой коровьей тропы?
Он указал на извилистую колею, уходящую вдаль.
– Все, что между белыми камнями, это дорога. Она священна. Пока остаетесь на ней, вы в безопасности.
На первом привале нам было велено не покидать круга, ограниченного белыми камнями. Пожалуй, я догадался, почему здесь такой обычай. Торговля требует безопасных дорог. Хотя, видно, не слишком она здесь бойкая… Покинув империю, мы весьма редко встречали достойные упоминания караваны. И вообще не видели никого, кто бы направлялся на юг. За исключением того ходячего пня.
– И берегитесь степняков, – продолжал Хрипатый. – Им верить нельзя. Они со всем мыслимым коварством будут сманивать вас с дороги. Особенно их бабы – эти славятся своей хитростью. Помните: с вас не спускают глаз. Сойти с дороги – значит умереть.
Тут разговором живо заинтересовалась Госпожа. Она тоже понимала язык. Да и Гоблин проскрипел:
– Хана тебе, червячья пасть.
– Что?! – взвизгнул Одноглазый.
– Вот как положишь глаз на такую пухленькую – считай, что уже в котле у людоедов.
– Они не людоеды…
Одноглазого перекосило от ужаса. Он наконец сообразил, что Гоблин понимает их с Хрипатым беседу. Взглянул на остальных: некоторых выдало выражение лица.
Крайне обеспокоенный, он что-то зашептал соплеменнику.
Тот крякнул и рассмеялся. Смех напоминал не то куриное кудахтанье, не то павлиний клекот. И стоил ему жестокого приступа кашля.
– Костоправ, – спросил Одноглазый, – ты точно ничего не можешь для него сделать? Выхаркает ведь легкие и помрет. Тогда нам плохо придется.
– Не могу. Начнем с того, что не надо было ему тащиться с нами… – (Хотя что толку в этих разговорах? Он уже отказался внять им.) – Вы с Гоблином способны помочь ему куда лучше, чем я.
– Поди помоги тому, кто помощи не хочет…
– Истинно так. – Я заглянул прямо в его единственный глаз. – Когда у нас будут проводники?
– Я спрашивал. Он одно твердит: скоро.
Это оказалось правдой. В лагерь уверенной рысцой вбежали два высоких чернокожих молодца. Более здоровых и крепких образчиков человеческого рода я в жизни не видел. Каждый имел за спиной колчан с дротиками, в левой руке – копье с коротким древком и длинным наконечником, а на левой – щит из шкуры в черную и белую полоску. Конечности двигались ритмично и слаженно, словно были частями чудесного механизма.
Я взглянул на Госпожу. На ее лице не отражалось никаких мыслей.
– Из них могут получиться отменные солдаты, – сказала она.
Эти двое подбежали к Хрипатому. Они демонстрировали полное безразличие ко всем остальным, однако то и дело изучающе косились на нас. По эту сторону джунглей белый человек – редкость.
С Хрипатым они заговорили надменно. Речь напоминала отрывистый лай: множество щелкающих звуков и смычных согласных.
Хрипатый с заметным трудом отвесил несколько глубоких поклонов и ответил на том же языке хнычущим тоном, словно раболепствуя перед раздраженными хозяевами.
– Будут проблемы, – предсказала Госпожа.
– Похоже на то.
Презрение к чужим – штука не новая. Следовало распределить роли. Я понаблюдал еще, пытаясь определить, кто из этих двоих главный.
Потом обратился к Гоблину на пальцах, языком глухонемых. Одноглазый, уловив суть, гоготнул. И это возмутило наших новых проводников. Наступил ответственный момент. Теперь эти ребята должны сами осознанно спровоцировать нас. Только в этом случае они примут наказание как должное.
Одноглазый явно замышлял что-то большое и шумное. Я жестом велел ему угомониться и приготовить какой-нибудь простой, но впечатляющий фокус.
– Что они лопочут?! – сказал я вслух. – Ну-ка, разберись.
Одноглазый заорал на Хрипатого.
Тот сообразил, что попал между молотом и наковальней. Он объяснил Одноглазому, что к’хлата не торгуются. Мол, они только пороются в наших вещах и возьмут то, что сочтут подходящей платой за беспокойство.
– Пусть попробуют! Сразу лишатся пальцев. По самые локти. Объясни им. Вежливо.
Для вежливости было слишком поздно. Эти двое понимали язык Хрипатого. Но рык Одноглазого смутил их. Они не знали, что предпринять.
– Костоправ! – окликнул меня Мурген. – У нас гости!
И верно, гости. Кое-кто из встретившихся нам по пути парней с рыбьими глазами.
То, что нужно, чтобы переполнить чашу терпения наших новых приятелей. Ребята подпрыгивали, кричали и стучали древками копий по щитам. Изрыгали ядовитейшие насмешки. Носились вдоль отмеченной камнями обочины. За ними рысил Одноглазый.
Рыба не кусается. Но когда она – живец, в ней прячется острый крючок.
Чернокожие воины с ревом атаковали, застав всех врасплох. Трое вновь прибывших были повержены. Остальные быстро, хоть и не без труда, усмирили наших проводников. Хрипатый стоял на обочине, заламывая руки и коря Одноглазого. Над нами в вышине кружили вороны.
– Гоблин! Одноглазый! – зарычал я. – Заканчивайте!
Одноглазый захихикал, схватил себя за волосы и рванул. Прямо из-под дурацкой шляпы он стащил кожу со своей головы и сделался тварью – клыкастой, злобной и вообще достаточно отвратительной, чтобы даже стервятника вывернуло от одного взгляда на нее.
Пока он таким образом играл на публику и отвлекал внимание, Гоблин проделал главную часть работы.
Казалось, его окружают гигантские черви. Даже я не сразу понял, что все это, извивающееся и кишащее, просто-напросто веревки. А когда увидел, в каком состоянии наша упряжь, из горла помимо воли вырвался негодующий крик.
Гоблин весело заулюлюкал – и десятки кусков веревки скользнули в траву, а потом взвились, готовые заполонить собою все, настичь, опутать, задушить.
Хрипатый забился в настоящем апоплексическом припадке:
– Стойте! Прекратите! Вы же нарушаете соглашение!
Одноглазый и ухом не повел. Упрятав монструозную харю под человеческой личиной, он теперь метал в Гоблина свирепые взгляды. Отказывал ему в малейшей изобретательности.
Но Гоблин еще не сказал последнего слова. Задушив всех рыбоглазых, кроме уже убитых, он заставил свои веревки стащить трупы на обочину.
– Свидетелей не было, – заверил меня Одноглазый. Ворон он не замечал, потому что смотрел на Гоблина. – Так вот что замышлял мерзкий лягушонок…
– И что же?
– Столько веревок… Костоправ, чтобы их заколдовать, месяца мало. Я знаю, на кого он нацелился! Раз – и нет больше доброго, вежливого, многострадального Одноглазого… Но теперь маски сорваны, и я покараю его, не дожидаясь предательского удара в спину.
– Превентивное возмездие? – сформулировал я идею Одноглазого.
– Говорю тебе, он худое замыслил! И я не собираюсь сидеть и ждать…
– Спроси Хрипатого, что делать с мертвяками.
Хрипатый посоветовал закопать их поглубже и получше замаскировать могилу.
– Проблема, – сказала Госпожа. – С какой стороны ни посмотри.
– Лошади отдохнули. Пора двигаться. Уйдем.
– Надеюсь. Если бы…
В ее голосе было нечто такое, что не поддавалось расшифровке. Только много позже я понял. Ностальгия. Тоска по дому. По чему-то безвозвратно утерянному.

Гоблин прозвал наших новых проводников Ишаком и Лошаком. И опять, вопреки моему неудовольствию, клички прижились.
Мы пересекли саванну за четырнадцать дней и без неприятностей, хотя Хрипатый с проводниками всякий раз, заслышав рокот далеких барабанов, колотились в страхе.
Ожидаемое ими послание пришло, лишь когда мы покинули саванну и очутились в гористой пустыне. Оба проводника немедленно возжелали остаться с Отрядом. Что ж, пара копий лишними не будут.
– Барабаны сообщают, – пояснил Одноглазый, – что эта парочка объявлена вне закона. А что говорится о нас, лучше и не слушать. Надумаешь возвращаться на север, поищи другой путь.
Через четыре дня мы стали лагерем на какой-то высотке в виду большого города и широкой реки, текущей к юго-востоку. Мы добрались до Гиэ-Ксле, это в восьми сотнях миль за экватором. Устье реки располагалось в шестистах милях южнее, на самом краю света, если верить карте, сделанной мною в Храме отдохновения странствующих. Последние известные земли, отмеченные на карте весьма приблизительно, имели название Троко Таллио и лежали выше по реке, далеко от морского побережья.
Как только лагерь принял удовлетворивший меня вид, я отправился на поиски Госпожи. Она нашлась среди больших валунов. Но вместо того чтобы любоваться пейзажами, неотрывно смотрела в крохотную чайную чашку. Вдруг из чашки выплеснулось искристое сияние, а затем Госпожа почувствовала мое приближение и с улыбкой подняла глаза.
Чашка не сияла. Померещилось мне, наверное.
– Отряд растет, – сказала Госпожа. – С тех пор как мы оставили Башню, ты навербовал уже двадцать человек.
– Ага. – Я сел рядом, устремив взгляд к городу. – Гиэ-Ксле?
– Черный Отряд уже нес там службу. Да где он только не служил…
– Верно, – хмыкнул я. – Мы пробираемся в наше прошлое. Отряд возвел на трон Гиэ-Ксле нынешнюю династию. И ушел без обычных скандалов. Что же будет, если мы въедем в город под развернутым знаменем?
– Есть лишь один способ выяснить. Надо попробовать.
Наши взгляды скрестились, заискрившись множеством смыслов. С того упущенного момента прошло немало времени. Мы избегали подобных встреч, словно нами овладела запоздалая юношеская стыдливость.
Закат сиял великолепным заревом. Я просто не мог забыть, кем она была. Она же злилась на меня. Но хорошо скрывала это, наблюдая вместе со мной, как город наносит себе на лицо ночную маску. Такому косметическому искусству обзавидуется любая стареющая княгиня.
Зачем Госпоже тратить силы, сводя меня с ума? Я и сам прекрасно справлюсь.
– Чужие звезды, чужое небо, – проговорил я. – Все созвездия вверх ногами. Еще немного, и я не смогу отделаться от мысли, что попал в иной мир.
Она тихо фыркнула:
– Мне уже давно от нее не отделаться. Черт… Пойду-ка поищу, что сказано в Анналах об этом Гиэ-Ксле. Не знаю, в чем причина, но не нравится мне это место.
Мне оно тоже не нравилось, хотя я только что осознал это. Странно. Обычно меня тревожат люди, а не места.
– Так что же тебе мешает?
Я как будто читал ее мысли. Иди. Спрячься. Заройся в книги, в истории о далеком прошлом. А я останусь здесь, чтобы взглянуть в лицо дню нынешнему и грядущему.
В такую минуту что ни скажи, все будет не то. Поэтому я выбрал из двух зол меньшее – молча встал и пошел.
И по дороге к лагерю едва не налетел на Гоблина. Он был так занят, что не услышал меня, хотя я, пробираясь впотьмах, наделал немало шуму.
Он, лежа за валуном, пожирал глазами сутулую спину Одноглазого и столь явно замышлял недоброе, что я не смог пройти мимо. Нагнувшись к его уху, я негромко сказал:
– Бу-у-у!
Он всквакнул и подскочил футов на десять, а затем обжег меня взглядом.
Придя в лагерь, я принялся искать нужную книгу.
– Костоправ, какого дьявола ты суешь нос куда не просят? – спросил Одноглазый.
– Что?
– Не лезь в чужие дела! Я караулил пакостного жабеныша, и, если бы ты его не спугнул, он бы у меня…
Из темноты к нему скользнула веревка и улеглась кольцом на коленях.
– Ладно, больше не буду, – пообещал я.

Анналы не смогли развеять моих опасений. Я нажил себе настоящую паранойю с нервным зудом между лопаток. Нет-нет да и вглядывался в темноту, не следит ли кто за мной.
Гоблин с Одноглазым продолжали цапаться. Наконец я спросил:
– Ребята, вы не могли бы хоть ненадолго делом заняться?
Да, конечно, еще бы не мочь, однако они не желали признать, что их склока – вовсе не мировая катастрофа, а потому просто взирали на меня, ожидая продолжения.
– Как-то мне не по себе. Не то чтобы я чуял беду, но все равно тревожно. И чем дальше, тем сильнее.
Они с каменными лицами хранили молчание.
Зато высказался Мурген:
– Я знаю, о чем ты, Костоправ. С тех пор как мы приехали сюда, я тоже весь на нервах.
Я оглядел остальных. Гогот смолк. Прекратилась игра в тонк. Масло с Крутым слегка кивнули, подтверждая, что и они не в своей тарелке. Прочие же постеснялись признаться, опасаясь выглядеть недостаточно мужественными. Вот так. Может, моя медвежья болезнь – не совсем плод воображения.
– Чувствую, в этом городе наступит переломный момент в истории Отряда. Вы, умники, можете мне что-нибудь объяснить?
Гоблин с Одноглазым переглянулись и промолчали.
– Единственная странность этого места, описываемая в Анналах, заключается в том, что Отряд просто взял да убрался отсюда. Редкий случай.
– И что же это означает?
Мурген, да ты прирожденный клакёр!
– А то, что нашим братьям не пришлось отступать отсюда с боем. Они могли продлить контракт. Но Капитан прослышал о чудесной горе на севере, якобы усыпанной серебряными самородками весом до фунта.
Я бы мог еще кое о чем порассказать, но вряд ли парни захотели бы слушать. Мы уже не Черный Отряд, а просто кучка людей, родства не помнящих, – перекати-поле, гонимое ветром в одну и ту же сторону. Насколько в этом виноват я? Насколько – неблагоприятное стечение обстоятельств?
– Нечего сказать?
Оба колдуна лишь задумчиво смотрели на меня.
– Ладно. Мурген, завтра расчехляй наше знамя. Со всеми регалиями.
У многих поднялись брови.
– Кончайте с чаем, ребята. Там, внизу, варят кое-что покрепче. Готовьте глотки для настоящего пойла.
Это вызвало некоторый интерес.
– Видите? Все же есть от Анналов кое-какой прок!
Работая с последним из моих собственных томов Анналов, я время от времени поглядывал на наших колдунов. Они забыли свою вражду и занялись делами посерьезнее, чем проказы.

В очередной раз подняв глаза, я увидел серебристо-желтую вспышку. И похоже, полыхнуло аккурат у тех валунов, где мы с Госпожой любовались огнями ночного города.
– Госпожа!
Я разжился десятком ссадин и почувствовал себя круглым дураком, увидев, что она сидит на камне, обняв колени и опустив на них подбородок, и предается вечерним раздумьям. Свет только что взошедшей луны освещал ее сзади. Мое внезапное шумное появление привело ее в замешательство.
– Что случилось? – спросил я.
– Ты о чем?
– Здесь что-то сверкало.
Недоумение на ее лице в неверном сиянии ночного светила казалось искренним.
– Наверное, просто шутки лунного света. Шла бы ты спать. Завтра выходим рано.
– Ладно, – тихо, с тревогой ответила она.
– Что-нибудь не так?
– Нет. Просто мне одиноко.
Я и без объяснений понимал, что она имеет в виду.
Возвращаясь, наткнулся на Гоблина с Одноглазым, которые осторожно пробирались вперед. Над их ладонями плясали волшебные светлячки, а в глазах тлел ужас.

16. Плетеный Лебедь воюет

Лебедь диву давался. Все шло так, как он ожидал. Таглиосцы отдали лежавшие за Майном земли, даже пальцем не шевельнув, чтобы их защитить. Объединенная армия Хозяев Теней благополучно форсировала реку, после чего разделилась на четыре части. Не встретив сопротивления и далее, армии распались на отряды – так удобней грабить. И добыча была столь велика, что под ее грузом рухнула дисциплина.
Внезапно и повсеместно таглиосские партизаны принялись вырезать фуражиров и мелкие группы мародеров. Армии вторжения понесли огромные потери, прежде чем разобрались в обстановке. Этот план был разработан Корди Мэзером, заявлявшим, что он подражает тактике своего кумира – Черного Отряда. Когда же агрессор отреагировал, усилив партии фуражиров, Мэзер принялся их заманивать в засады и ловушки. Апогеем его деятельности стало сожжение двух отрядов в специально для этой цели построенных тесных городках. В третий раз, однако, противник на приманку не клюнул. Потерявшие осторожность таглиосцы получили хорошую взбучку, и раненый Корди вернулся в Таглиос, чтобы поразмыслить об изменчивости военной судьбы.
Лебедь в это время маневрировал на восточных таглиосских территориях с Копченым и двадцатью пятью тысячами добровольцев, держась поближе к неприятельскому главнокомандующему и старательно изображая серьезную силу, готовую при малейшей ошибке врага жестоко его наказать.
Копченый не собирался вступать в бой, он демонстрировал такое упрямство, что даже у Лебедя лопалось терпение. Колдун заявил, что ждет, когда изменится ситуация. Что именно должно произойти, он не объяснил.
Что касается Ножа, тот находился на юге, на отданных без боя землях вдоль реки Майн. Он должен был собрать отряд из местных для перехвата вражеских гонцов. Это оказалось легко – на Майне не было мостов, только четыре брода. Вероятно, Хозяева Теней были крайне заняты. Они ничего не заподозрили. А может быть, просто решили, что отсутствие вестей – сама по себе хорошая весть.
И то, чего ждал Копченый, наконец-то произошло.

Как выразился Нож, жрецы были кошмаром Таглиоса. Между тремя основными религиями не наблюдалось согласия. Когда же межконфессиональная вражда затихала, внутри каждой религии поднимали голос раскольники, еретики и сектанты. Вся таглиосская культура вращалась вокруг различий в догматах веры и жреческих усилий, направленных на то, чтобы обойти соперников. Многие бедняки, особенно в провинциях, не принадлежали ни к одной конфессии, так же как и правящая династия. Хочешь удержать власть, не позволяй себе никаких предпочтений.
Старик Копченый ждал, когда кто-нибудь из высших жрецов додумается заработать популярность для себя и своих присных, обезглавив неприятеля и тем самым лишив его возможности продолжать войну.
– Циничный политический маневр, – объяснил он Лебедю. – Прабриндра долго дожидался возможности показать остальным, что получится, если его не послушают.
И дождался.
В конце концов одного жреца осенила гениальная идея. Убедив пятнадцать тысяч человек в том, что они способны справиться с опытными профессионалами, святоша взялся за дело. Он даже вывел всю эту толпу навстречу врагу. Найти армию Хозяев Теней оказалось легче легкого: ее главнокомандующий тоже решил воспользоваться удобным случаем. Все ранее завоеванные земли были уже полностью усмирены одним мощным ударом.
Лебедь и Копченый с несколькими подручными стояли на вершине холма, где обе конфликтующие стороны могли их видеть, и полдня наблюдали, как две тысячи человек расправляются с пятнадцатью тысячами. Впрочем, части таглиосцев удалось уйти, но только потому, что противник слишком устал для погони.
– Вот теперь будем драться, – сказал Копченый.
И тогда Лебедь выдвинул свои силы и принялся допекать неприятеля осиными укусами. Наконец тот разозлился и начал преследование. Лебедь бежал, пока враги не остановились. Тогда он повторил прием, а затем снова и снова. Трюк из полузабытой легенды – Черный Отряд отступал тысячу миль, заманивая врагов в ловушку, где те и полегли, хоть и верили до последнего момента, что победа уже одержана.
Однако неприятель, вероятно, тоже знал эту историю. Во всяком случае, он не позволил себя заманить. Перед первыми же препятствиями враги просто стали лагерем. Лебедь переговорил с Копченым, тот собрал в ближайших деревнях добровольцев и поставил им задачу окружить чужеземцев стеной.
Не дожидаясь крупных неприятностей, враг повернул назад и направился к Таглиосу. Это надо было сделать сразу, прекратив на время грабежи. И Лебедь принялся наскакивать с тыла, кусать чужеземцев, пока их командир не пришел к выводу, что необходимо избавиться от наглеца, иначе не будет покоя.
– Я ни хрена не смыслю ни в тактике, ни в стратегии, – сказал Лебедь Копченому, – но я представил, что против меня один-единственный человек. То есть их главный. Если заставлю его делать, что мне нужно, он поведет за собой остальных. А уж раздразнить парня, чтобы в драку полез, – это я умею.
Он говорил сущую правду.
Генерал Хозяев Теней наконец «загнал» его в городишко, специально для этого подготовленный. Трюк Корди, только большего масштаба и без пожаров. Все население было выведено, его место заняли двадцать тысяч добровольцев. Они строили стену, пока Лебедь с Копченым играли с неприятелем в кошки-мышки.
Лебедь вошел в город и высунул оттуда нос. Он не пожалел усилий, чтобы разозлить неприятельского командира. Это удалось не сразу. Враг окружил город, мобилизовал всех, кто мог хотя бы ноги переставлять, и двинулся на штурм.
Получилась кровавая свалка. Врагам пришлось туго, так как тесные улочки не позволяли использовать преимущество сплоченности и дисциплины. Со всех крыш летели стрелы, из-за каждого угла, из каждого дверного проема кололи копья. Однако солдаты Хозяев Теней были на голову выше противника. Они положили множество таглиосцев, прежде чем сообразили, что попали в западню и обороняющихся раз в шесть больше, чем ожидалось. Отступать было поздно. Однако немалую часть таглиосского войска враги забрали с собой в могилу.

Когда все было кончено, Лебедь вернулся в Таглиос. Воротился домой и Нож. Они снова открыли таверну и недели две праздновали победу. Тем временем Хозяева Теней поняли, что произошло, и рассвирепели. В ход пошли все мыслимые угрозы. Но таглиосский князь Прабриндра Дра отвечал дерзко и предлагал засунуть страшные посулы в то место, куда не проникает свет солнца.
Лебедь же с Ножом и Корди отдохнули с месяц, а затем приступили к выполнению следующей части плана, заключавшейся в долгом походе на север с Радишей Дра и Копченым. Лебедь полагал, что это вовсе не будет увеселительной прогулкой, однако никто не предложил ничего получше.

17. Гиэ-Ксле

Поутру я поднял всех и заставил нарядиться в лучшие праздничные одежды. Мурген развернул наше знамя. Тут пришелся очень кстати достаточно крепкий бриз. Громадные вороные жеребцы били копытами и грызли удила – им не терпелось отправиться в путь.
Их страсть передалась меньшим братьям. Все было упаковано и погружено. Задерживаться не было никаких причин – разве что кроме той, что в городе, возможно, нас не ждала теплая встреча.
– Волнуешься, Костоправ? – спросил Гоблин. – Не терпится покрасоваться?
Да, я волновался, и он это отлично видел. Мне хотелось демонстративно плюнуть в лицо своим предчувствиям.
– Что ты придумал?
Вместо прямого ответа он обратился к Одноглазому:
– Когда спустимся к той седловинке, где они уже смогут нас видеть, сделай парочку громов и «трубу Рока». А я займусь «скачкой сквозь огонь». Пусть видят, что Черный Отряд вернулся.
Я взглянул на Госпожу. Та наблюдала за происходящим отчасти насмешливо, отчасти покровительственно.
Мне вдруг показалось, что Одноглазый сейчас затеет свару, однако он стерпел начальственный тон Гоблина и коротко кивнул:
– Давай, Костоправ. Что толку время тянуть?
– Тронулись! – скомандовал я.
Что задумали колдуны, я не понял, но решил положиться на их мастерство.
Они поехали вперед. В дюжине ярдов за ними скакал Мурген со знаменем. Остальные построились в обычный порядок. Мы с Госпожой ехали бок о бок, ведя на поводу запасных лошадей. Поймав краем глаза блеск спин Ишака с Лошаком, я подумал, что теперь у нас имеется даже кое-какая пехота.
Сначала мы ехали, подчиняясь изгибам узкого пологого овражка, но милю спустя он начал расширяться и вскоре превратился в пристойную дорогу. Мы миновали несколько домиков, должно быть принадлежавших пастухам, но не сказать, что бедных и примитивных.
И вот, едва мы взобрались наверх указанной Гоблином седловинки, началось представление. Колдуны и впрямь не подкачали.
Одноглазый пару раз хлопнул в ладоши, и ответом были удары грома, заставившие содрогнуться сами небеса. Затем он прижал руки к щекам, и заголосила труба – с такой же примерно громкостью. В это время Гоблин сотворил чары, наполнив седловинку густым черным дымом, который затем превратился в столь же жуткое, сколь и безвредное пламя. Мы двинулись сквозь него. Я подавил искушение погнать галопом и велеть Гоблину с Одноглазым, чтобы лошади извергали из ноздрей огонь и выбивали копытами молнии. Да, возвращение Отряда должно быть зрелищным, однако нельзя переигрывать – чтобы наш приезд не приняли за объявление войны.
– Это произведет впечатление, – сказал я, оглянувшись на своих людей, выезжающих из пламени, причем обычные лошади взвивались на дыбы и кидались в стороны.
– Если только не перепугает до чертиков. Осторожнее бы надо, Костоправ.
– Ничего. Сегодня я дерзок и безрассуден.
Может, этого не стоило говорить после вчерашней нехватки дерзости и безрассудства. Но она промолчала.
– Нас увидели. – Госпожа указывала вперед, на две приземистые сторожевые башни, стоящие обочь дороги в трехстах ярдах.
Хочешь не хочешь, а придется ехать между ними, по узкому проходу, осененному тенью смерти. На верхушках башен вовсю работали гелиографы, переговариваясь между собой и, без сомнения, с городом.
– Надеюсь, говорят что-нибудь приятное. Наподобие: «Ура, они вернулись!»
Отсюда я уже мог разглядеть и людей. Непохоже, что намерены драться. Двое-трое сидели между зубцов, свесив ноги наружу. Один, которого я принял за офицера, маячил в амбразуре, поставив ногу на мерлон и опершись о колено, и внимательно наблюдал за нами.
– Вот примерно так делаю и я, когда нужно устроить надежную и коварную ловушку, – проворчал я.
– Не у всех же такой змеиный ум, Костоправ!
– Неужели? Да я сущий простак в сравнении с некоторыми моими знакомыми!
За это я получил испепеляющий взгляд былой грозной Госпожи.
И поскольку рядом не было Одноглазого, я сказал себе сам: «Да в змеях-то смысла куда больше, чем в Костоправе. Они на охоту только ради насыщения выбираются…»
Мы приблизились к одной из башен; Мурген и Гоблин с Одноглазым уже миновали ее.
Я приветственно поднял шляпу.
Офицер на миг отвернулся, затем нагнулся и бросил какой-то предмет. Вращаясь, он летел прямо на меня.
– Каков силач! Неплохо бы нам пару таких…
Я посмотрел на то, что поймал.
Предмет оказался черной палкой, около дюйма с четвертью в толщину и дюймов пятнадцати в длину. Он был сделан из тяжелого дерева и изукрашен неумелой резьбой.
– Будь я проклят!..
– Будешь. Что это?
– Офицерский жезл! Никогда таких не видал! Но в Анналах они упоминаются часто, до самого падения Шама – это затерянный город на плато, по которому мы прошли…
Я поднял жезл и еще раз отсалютовал человеку наверху.
– Отряд бывал в этом городе?
– Там-то он и кончился после ухода из Гиэ-Ксле. Капитан не нашел своей серебряной горы. Он нашел Шам. Анналы об этом рассказывают крайне невнятно. Похоже, населяла Шам какая-то заблудшая белая раса. И дня через три после того, как Отряд отыскал Шам, его нашли и предки наших Ишака и Лошака. Они ввергли себя в какое-то религиозное неистовство и напали на город со всех сторон. Атака была отражена, но она стоила жизни почти всему населению и большинству офицеров Отряда. Уцелевшие отправились на север, так как с юга наступала еще одна орда, не давая вернуться в Гиэ-Ксле. После этого о жезлах никто не упоминал.
На это Госпожа сказала только одно:
– Они знали, что вы придете, Костоправ.
– Ага.
В этом было что-то загадочное. Я терпеть не могу тайн. Хорошо, что мне встретилась лишь одна из целой стаи, а остальные никогда не всплывут на поверхность и не окажутся у меня на глазах.
За сторожевыми башнями, в трети мили от городской стены, у дороги ждали два человека. Прилежащие городу земли были на удивление голыми. Наверное, истощилась почва. В отдалении, к северу и югу, зелени хватало…
Между тем один из двоих ожидавших вручил Гоблину старое отрядное знамя. Я не разобрал символики, но это, несомненно, было оно, только совсем истлевшее, – чего же еще ждать от вещи столь древней.
Что за дьявольщина?
Одноглазый попробовал заговорить с местными, однако это все равно что беседовать со скалой. Они развернули лошадей и поскакали к городу. Колдун оглянулся, и я кивнул, подтверждая, что намерен следовать за ними.
На въезде в город нас встретил почетный караул из двенадцати человек, однако больше никто не торопился с приветствиями. Под гробовое молчание ехали мы по улицам. Люди замирали, дивясь на бледнолицых пришельцев. Половину всего их внимания привлекала Госпожа.
Да, она этого заслуживала. Она была просто чертовски хороша. Утром надела облегающий черный костюм. Уж поверьте, ему было что облегать!
Нас сопроводили к казармам с конюшнями. Жилые помещения содержались в порядке, но явно не использовались с давних пор. Похоже, нам предлагалось чувствовать себя как дома. Ладно…
Пока мы осматривали новые квартиры, провожатые улизнули.
– Ну что ж, – сказал Гоблин, – пускай теперь танцовщиц ведут!

Но танцовщиц не было. Вообще ничего не было, если не считать равнодушия. Весь остаток первого дня мы держались настороже, но опасения не оправдались. Нас расквартировали – и бросили.
На следующее утро я отправил в город Одноглазого и Хрипатого при двух рекрутах из самого последнего набора с наказом подыскать судно для сплава по реке.
– Ну вот, доверил лисе чинить щеколду на курятнике, – упрекнул Гоблин. – Надо было и меня послать, для пригляду за ним.
Масло захохотал.
Я усмехнулся, однако больше никого не выпустил.
– Ты для здешних улиц бледноват, малыш.
– Чепуха! Ты хоть по сторонам-то смотрел, пока ехали? Здесь есть белые, бесстрашный ты наш!
– Это правда, Костоправ, – подтвердил Крутой. – Не то чтобы много, но нескольких я заметил.
– Кой черт их сюда занес?
Я направился к двери. Ваше Сиятельство и Свечка расступились. Они стерегли вход на случай нежданных и нежеланных гостей. Выйдя наружу, я оперся о беленную известью стену и принялся жевать сорванный по дороге стебелек конского щавеля.
Да, ребята говорили правду. Я увидел пару белых – старика и женщину лет двадцати пяти, идущих по улице. Все прочие разинув рот воззрились на меня, но эти выказали полнейшее равнодушие.
– Гоблин! Тащи сюда свою задницу!
Мрачный Гоблин выглянул из казармы:
– Ну?
– Взгляни осторожно. Старика с девушкой видишь?
– Белых?
– Да.
– Вижу. И что с того?
– Раньше их не встречал?
– В моем возрасте кажется, что любого где-то когда-то встречал. Но в здешних краях мы еще не бывали. Значит, эти люди просто похожи на кого-то, с кем мы пересекались. По крайней мере, она.
– Эге. Но что-то не нравится мне, как он движется…
Гоблин сорвал стебель конского щавеля для себя. Я в тот момент смотрел на него, а когда снова обратил взгляд на улицу, странная парочка успела скрыться. Зато в нашу сторону направлялись трое черных мужчин, из тех, кому лучше под ноги не попадаться.
– О боги! Однако крупные люди тут рождаются!
Гоблин что-то пробормотал под нос, глядя мимо троицы. Озадаченно нахмурившись, он склонил голову набок, словно плохо слышал.
Трое здоровяков, подойдя к нам, остановились. Один заговорил. Я не разобрал ни слова.
– Не понимаю, парень. Попробуй другой язык.
Он попробовал. И снова я ничего не понял. Он пожал плечами и переглянулся с приятелями. Один из них исторг какие-то щелкающие звуки.
– Снова не угадали, ребята.
Самый здоровый исполнил устрашающую пляску разочарования. Приятели затараторили. А Гоблин, даже «до свидания» не сказав, бочком-бочком отошел в сторонку. Краем глаза я заметил его спину, скрывшуюся в проулке.
Мои новые друзья тем временем решили, что я либо глухой, либо тупой, и начали что-то объяснять хором и нараспев. На эти звуки наружу выглянули Ваше Сиятельство со Свечкой, а за ними и прочие. Поспорив между собой, трое здоровяков решили удалиться.
– О чем это ты с ними? – поинтересовался Крутой.
– О том, что ты мне надоел.
Вернулся, печатая шаг, Гоблин с самодовольной лягушачьей улыбкой на лице.
– Изумительно, – сказал я. – Я-то думал, неделя пройдет, пока я отыщу местную каталажку и ценой моей души вытащу тебя оттуда.
Гоблин, состроив обиженную мину, проквакал:
– Мне показалось, что твоя подружка уходит тайком. Вот и решил проверить.
– И, судя по твоей довольной роже, подозрения оправдались.
– Ну да! Я видел, как она встретилась со старикашкой и его цыпочкой.
– Вот как? Идем-ка внутрь, поразмыслим.
Я убедился, что Гоблину не примстилось. Госпожи не было. Что за дьявольщина?

Одноглазый с приданной командой, важно ступая, вернулся в казарму лишь к вечеру. Он лучился удовлетворением, словно кот с перьями в усах. Ишак с Лошаком тащили большую закрытую корзину. Хрипатый работал челюстями, отхаркивался и улыбался так, словно вот именно сию минуту происходила какая-то крупная проказа, к коей он изрядно приложил руку.
Гоблин, дотоле мирно дремавший, вскочил точно ужаленный с протестующим визгом:
– Ты, смрадный дух! Немедля убирайся за дверь с этой… что там за гадость у тебя? Или превращу паучье гнездо, которое ты считаешь своими мозгами, в игрушку для навозных жуков!
Одноглазый даже не покосился в его сторону:
– Посмотри, Костоправ, что я достал. Глазам не поверишь!
Парни опустили корзину на пол и откинули крышку.
– Не сомневаюсь, – хмыкнул я и приблизился к корзине, ожидая увидеть клубок гремучих змей или что-нибудь в этом роде.
Внутри оказалась точная копия Гоблина размером с пинтовую кружку. Хотя пусть лучше будет кофейная чашка – в самом Гоблине не больше пинты.
– Что за диво? Откуда взялось?
Одноглазый воззрился на Гоблина:
– Этот вопрос я задавал себе многие годы.
Он так и сиял улыбкой, яснее всяких слов говорящей: «Эк я его!» Гоблин взревел, словно осатаневший леопард, и принялся колдовать. Его пальцы так и чертили в воздухе огненные загогулины.
Даже я не обращал на него внимания.
– Что это?
– Да бесенок же, Костоправ! Самый что ни на есть обыкновенный мелкий бес. Ты что, бесов никогда не видел?
– Нет. Откуда он у тебя?
Зная Одноглазого, я не был уверен, что хочу получить ответ на свой вопрос.
– По пути к реке, возле ближайшего базара, нам попались лавчонки, торгующие всякой всячиной для колдунов, гадателей, духовидцев, духослышцев и так далее. Вижу, в первой же витринке, если можно так назвать дырку в стене, стоит этот малыш. И прямо-таки просится к новому хозяину. Я не устоял. А ну-ка, скажи: «Привет Капитану», жабомордый.
– Привет Капитану, жабомордый! – пропищал бес и захихикал точь-в-точь как Гоблин, только тоньше.
– Давай, малыш, выбирайся, – велел Одноглазый.
Бес, словно подброшенный пружиной, вылетел из корзины. Одноглазый хрюкнул, поймал его за ногу, перевернул вниз головой, будто ребенок куклу, и посмотрел на Гоблина. Того чуть кондрашка не хватила – он даже пассы свои чудны́е прекратил.
Одноглазый разжал кулак. Бес, кувыркнувшись в воздухе, приземлился на ноги, колесом прошелся по казарме – и уставился на Гоблина. Ну прямо встреча юного ублюдка с его блудным папашей. Через минуту он, опять же колесом, подкатился обратно к Одноглазому и объявил:
– Ребята, мне у вас нравится!
Тут я сгреб Одноглазого за ворот и приподнял:
– А что с судном?! – Я слегка встряхнул его. – Тебя послали нанять судно, а не покупать говорящие безделушки!
То была одна из вспышек ярости, длящихся обычно секунды три, редких для меня, но достаточно сильных, чтобы я успел выставить себя совершенным ослом.
С моим родителем такое случалось куда чаще. Будучи маленьким, я прятался под столом целую минуту, пока он не утихомирится.
Я опустил Одноглазого на пол. Он изумленно взглянул на меня:
– Да нашел я судно, нашел. Зафрахтовать его только для нас не получилось – для этой барки мы со всеми лошадьми и повозками слишком малый груз. Отправляемся послезавтра, на рассвете. Пришлось заключить сделку.
Бесенок Жабомордый спрятался за Хрипатого, обхватив его ногу и выглядывая из-за нее, словно напуганный ребенок. Хотя было у меня ощущение, что он смеется над нами.
– Ладно, извини, что накричал. Расскажи, что за сделка.
– Эта лохань, понимаешь ли, может добраться только до места, которое тут называют Третьим Порогом. Это примерно в восьми с половиной сотнях миль ниже по реке, и там барка не пройдет. Дальше восемь миль пешком, и снова придется что-то нанимать.
– Наверняка – до Второго Порога.
– Ну да. Но все равно. Нас довезут до Третьего, обеспечив пищу и фураж, если согласимся охранять эту самую барку в пути.
– Ах, охранять?! Зачем же охрана? Да еще в таком количестве?
– Пираты.
– Ясно. То есть нам все равно пришлось бы драться, даже заплатив за проезд.
– Возможно.
– Ты осмотрел судно? Как у него с защитой?
– Сойдет. За пару дней мы из него плавучую крепость сделаем. Я в жизни не видал такой огромной барки.
В моей голове тоненько зазвенел сигнал тревоги.
– Утром осмотрим еще раз. Все вместе. Твоя сделка слишком хороша, чтобы не было подвоха. Хотя чем черт не шутит…
– Я и сам это понял, потому и купил Жабомордого. Его можно послать на разведку. – Он улыбнулся и взглянул на Гоблина, надувшегося и отошедшего в угол поразмыслить. – К тому же не надо тратиться на переводчиков и проводников. Он все сделает в лучшем виде.
У меня приподнялись брови.
– Точно?
– Еще как! Вот видишь, и Одноглазый порой на что-то годен.
– Или же только обещает. Так, говоришь, твой бес готов к работе?
– Готовее некуда.
– Ну так пошли. Я найду ему десяток дел.

18. Барка

Я повел Отряд к берегу, прежде чем солнце высунуло свой огузок из-за заречных холмов. Город мирно спал, но наблюдалось какое-то движение в ту же сторону, куда шли и мы. По мере приближения к реке вокруг становилось все оживленнее, а уж порт гудел словно улей.
Ворон и здесь хватало.
– Похоже, они и на ночь не расходились, – заметил я. – Одноглазый, которая?
– Вон та, большая.
Я двинулся в указанном направлении. Да, барка была чудовищно велика! Эта деревянная посудина предназначалась для перевозки грузов вниз по течению. По такой полноводной и тихой реке путешествовать будем долго.
– Похоже, недавно построена…
Мы вошли в оазис молчания. По дороге я всматривался в лица рабочих. Кроме легкой настороженности, они мало что выражали. Заметил я и нескольких вооруженных людей, примерно тех же габаритов, что и вчерашняя троица. Эти садились на барки поменьше. На борт нашей громадины вереницей поднимались грузчики.
– Одноглазый, зачем столько леса?
– Моя идея, – ответил он. – Чтобы мантелеты надстроить. А то у них против стрел только плетеные щиты. Удивительно, что они вняли и пошли на расходы да хлопоты. Может, все мои пожелания выполнят? Если так – живем!
– Меня это не удивляет.
Теперь я был уверен, что здешняя публика мало того что предвидела наше прибытие, но и включила нас в свои планы на ближайшее будущее. Пираты, как оказалось, не просто досаждали время от времени, а прямо-таки обложили город. И его жители решили покончить с этим при помощи банды искателей приключений, по которым никто не проронит и слезинки.
Совершенно не понимаю, зачем им надо было с нами играть. Война – наша работа. И в низовья реки нам всяко нужно добраться.
Может быть, в этом обществе так принято. А может, горожане просто не могли поверить в очевидное.
С помощью Жабомордого мне минут за шесть удалось вызвать на откровенность хозяина барки и делегацию местных шишек, ждавших нас вместе с ним. Я выторговал огромное вознаграждение и пообещал:
– Как только увидим деньги, сразу возьмемся за дело.
Тотчас деньги появились словно по волшебству.
– Мог бы и побольше содрать, – упрекнул меня Одноглазый.
– Да, мы им очень нужны, – согласился я. – Должно быть, они в отчаянном положении. Давай, за дело.
– Тебя не интересует, что именно от нас требуется?
– Не интересует. Так и так нужно плыть.
– Верно. Однако я пошлю Жабомордого, пусть разговоры послушает.
– Как хочешь.
Я осмотрел среднюю палубу. Масло с Крутым увязались за мной. Мы обсудили, как улучшить защиту судна.
– Надо разузнать, против кого идем. Надо знать пиратскую тактику. Например, если они нападают флотилией мелких судов, можно поставить за мантелетами машины…
Я остановился у пирсового ограждения. Было очевидно, что наша барка пойдет во главе каравана, а сама она построена специально для того, чтобы проложить ему путь. Ее нипочем не поднять обратно к верховьям. Весел едва хватит, чтобы держать курс.
Над царившим в порту хаосом кружили вороны. Я старался не обращать на них внимания. А то уже свербила мыслишка, что я подцепил наваждение.
И вдруг я заметил у стены одного из складов странное местечко. Люди, сами о том не догадываясь, обходили его стороной. Там, в тени, неясно виднелась фигура. Вороны так и сновали вокруг нее.
А затем я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Было ли то игрой воображения? Никто, кроме меня, не видел этих проклятых ворон.
– Пора выяснить, что это за чертовщина. Одноглазый! Мне нужна твоя зверушка.
Я велел Жабомордому пойти и разузнать, что там происходит. Через минуту он возвратился и насмешливо глянул на меня:
– А что я должен был увидеть, Капитан?
– А что вообще видел?
– Ничего.
Я снова посмотрел туда – и тоже ничего не увидел. Но тут в поле зрения возникли трое здоровяков, пытавшихся заговорить со мной вчера. Вместе с ними явилось десятка три похожих, но чуть помельче. Они наблюдали за нашей баркой. Похоже, эти люди не потеряли интереса к нам.
– Эй, коротышка! Иди-ка переводить.

Самый здоровый из них, как выяснилось, звался Могаба. Он и его дружки попросились в Отряд. И в городе, по его словам, есть еще желающие. От нас требуется только согласие их принять. А затем он объяснил, откуда такое рвение. Оказывается, все эти крепко сбитые, не расстающиеся с острой сталью мужики, которых я немало видел в округе, потомки солдат Черного Отряда, служивших Гиэ-Ксле в былые времена. Назывались они нарами и представляли собой городскую касту военных. Сложилось впечатление, что я для них вроде святого. Как же, настоящий Капитан! Почти что полубог.
– Что ты об этом думаешь? – спросил я Одноглазого.
– Такие нам пригодятся. Ты только взгляни – звери! Бери всех – если, конечно, они предлагают всерьез.
– Жабомордый может выяснить?
– Еще как!
Проинструктировав беса, Одноглазый послал его на разведку.

– Костоправ!
Я так и подскочил – Одноглазый вошел совсем неслышно.
– Чего тебе?
– Эти самые нары – не шутка. Расскажи, Жабомордый.
И бес загнусавил словно бы голосом Гоблина, но куда тоньше.
Нары вправду оказались потомками наших братьев. Они создали замкнутый воинский культ на основе оставленных Отрядом легенд. Эта каста вела свои собственные Анналы и, очевидно, куда лучше нашего соблюдала древние традиции.
А затем Жабомордый и вовсе добил меня.
Подумать только – некто Элдон Ясновидящий, знаменитый местный колдун, предсказал наше появление еще несколько месяцев назад, когда мы пересекали мохнатые холмы на пути к Д’лок-Алоку. И нары (нар – на местном языке «черный») устроили множество испытаний и состязаний, дабы отобрать из каждой сотни лучших, достойных встать под знамя отцов и совершить поход в Хатовар. Конечно, при условии, что мы их примем.
Этот Элдон Ясновидящий и цель нашего похода расшифровал издалека!
Я не люблю того, чего не понимаю.
Могаба, как лучший в касте, возглавил делегацию.
А пока нары готовились к священному паломничеству, отцы города вместе с купечеством собирались использовать нас для прорыва пиратской блокады, сквозь которую за последние годы и мышь не смогла прошмыгнуть.
Словом, мы были «великой надеждой с севера».
– Ну, Одноглазый, не знаю, что и думать…
– Зато я знаю, Костоправ: все идет к тому, что ты не сможешь отказать этим ребятам.
Я и не склонен был отказывать. Пираты, о которых никто ничего толком не мог поведать, обещали стать препятствием серьезным и неприятным. В моем мозгу тлело смутное предчувствие, что они способны призвать на помощь сильную магию, если увидят, что дела плохи.
– Отчего же не смогу?
– Оттого, что ребята все это затеяли всерьез, Костоправ. Более чем всерьез. Они что-нибудь безумное выкинут, например бросятся на собственные мечи, если не возьмешь их в Отряд.
– Ну скажешь тоже…
– А ты не сомневайся. Для них это как религия. Ты же сам постоянно твердишь о былых временах, когда знамя было чем-то вроде божества, хранящего нас… Они предпочли другой путь. Отряд, ушедший на север, превратился в обычную шайку головорезов, ты сам видел. А родившиеся здесь дети возвысили своих папаш до богов…
– Это ужасно.
– Ты уж лучше мне поверь.
– Они в нас разочаруются! Из тех, кто относился к традициям серьезно, остался один я.
– Ерунда, Костоправ. Поплевать, да надраить, да ударить в барабан славы прежних дней – это еще далеко не все. Пойду отыщу этого уродца Гоблина, авось перестанет дуться и поможет мне прикинуть, что делать с посудиной, если получит пробоину. Дьявольщина, пираты, похоже, знают обо всем, что здесь творится. Может, наша репутация напугает их настолько, что пропустят без боя.
– Думаешь, есть шанс?
Это было бы просто замечательно.
– Нет. Жабомордый! Поди сюда. Черт его возьми! Ну как ребенок!.. Жабомордый, остаешься с Костоправом. Будешь выполнять его распоряжения, словно он – это я. Понятно? Ослушаешься – задницу надеру.
Бес, при всех своих талантах, обладал разумом пятилетнего малыша. И его внимание так и скакало с места на место. Он пообещал Одноглазому держаться подле меня и помогать, однако я не рассчитывал, что с ним будет легко.
Я отправился к причалам, где принял в наше братство по оружию тридцать два новобранца. Могаба был на седьмом небе – я уж думал, кинется меня обнимать.
Наши ряды пополнились весьма впечатляющими бойцами: каждый – богатырского сложения, быстр и ловок, словно кошка. Если это всего лишь полукровки от наших солдат, служивших в Гиэ-Ксле, каковы же были предки?
Будучи приведен мною к присяге, Могаба первым делом спросил, можно ли его братьям по касте взять на себя охрану других судов. После, мол, они смогут рассказать внукам, что сопровождали нас в священном походе аж до Третьего Порога.
– Почему бы и нет?
Этот Могаба со своими парнями вскружил мне голову. В первый раз с тех самых пор, как возглавил Черный Отряд, я почувствовал себя настоящим Капитаном.
Братья разошлись по домам за своей амуницией. Заодно хотели разнести по городу добрую весть.
И тут я заметил, что хозяин с носа барки наблюдает за происходящим с широкой плотоядной улыбкой.
Для его компании все складывалось просто отменно. Они были уверены, что уже захомутали нас и теперь держат за узду.

– Эй, Костоправ! Твоя блудная подружка вернулась!
– И ты, щенок? Ох, брошу тебя в реку…
Если смогу догнать. Бесенок обладал не только умом, но и резвостью пятилетнего.
Всеобщий ажиотаж при появлении Госпожи подсказал мне, что это именно она. Точнее, подсказало его отсутствие. Люди, мимо которых она проходила, прерывали разговоры, провожали ее мечтательным взглядом, вздыхали, качали головой. Ни свиста, ни воя, ни грубых замечаний.
Оглядев окрестности, я выбрал жертву:
– Мурген!
– Какие будут распоряжения? – подскочил тот.
– Когда Госпожа появится здесь, покажи ей ее жилище. Соседняя каюта – для ее гостей.
– Я думал…
– А ты не думай. Просто делай что говорят.
Сам я не хотел попадаться ей на глаза. Я пока не был готов к неизбежной схватке.

19. Река

Ночь над рекой. Лунный луч плещется в темном зеркале вод. Тишина, порой сверхъестественная, вдруг разражается какофонией адского оркестра: хрюкают крокодилы, пятьдесят разных пород лягушек тянут свою песнь, птицы ухают и клекочут, бегемоты фыркают – и все прочие, богам одним известно кто еще, голосят на разные лады.
И жужжат насекомые. Здесь с ними едва ли не хуже, чем в джунглях. И будет еще хуже, когда достигнем южных болотистых низин. Нам сказали, что река – хоть это и незаметно – течет сквозь болото от десяти до восьмидесяти миль в ширину и три сотни миль в длину.
Пока что вдоль западного берега тянулись пахотные земли, а восточный на три четверти был покрыт дикой растительностью. В устьях притоков и заводях попадались лодки; их хозяева таращились на нас; подобно своей земле, эти люди были окультурены лишь самую малость.
Меня заверяли, что туземцев, живущих под самой сенью города, опасаться не стоит. Они с криком приближались к нам, но лишь для того, чтобы предложить на продажу крокодильи кожи и накидки из перьев попугаев. Я польстился и купил одну, самую большую и пеструю. И весила она фунтов шестьдесят. Облачившись, я стал в точности похож на классического вождя дикарей.
Могаба, осмотрев накидку, похвалил меня за разумное приобретение. Сказал, что эта штуковина защищает от дротиков и стрел лучше стальной брони.
Кое-кто из наров купил крокодильих кож для укрепления щитов. А Гоблину вздумалось приобрести пару высушенных крокодильих голов. Одна была гигантская, ни дать ни взять драконья. Пока я сижу на верхней палубе и описываю красоты ночной реки, он пристраивает свою чудовищную покупку на голову носовой фигуры. Наверное, готовит какой-нибудь фокус про запас.
С головой помельче он подошел ко мне:
– Костоправ, примерь-ка!
– Что?
– Примерь, говорю. Когда пираты нападут, появишься здесь в накидке из перьев и с этой штукой на башке и дохнешь огнем, как мифическое чудовище.
– Великолепный трюк! Мне нравится. Нет, я просто в восторге. Посмотрим, найдется ли идиот вроде Бадьи, чтобы его исполнить.
– Но…
– Ты полагаешь, я собираюсь торчать здесь и пусть всяк, кто хочет, в меня целится?
– Мы с Одноглазым обеспечим тебе защиту!
– Правда?! Услышаны наконец мои молитвы! Столько лет я не нуждался ни в чем, кроме твоей с Одноглазым защиты! «Уберегите меня, о святые отцы-покровители нашего Отряда!» – восклицал я тысячу – да что там, десять тысяч раз! И вот наконец…
Он плюнул и, прервав меня, переменил тему.
– Те люди, – проквакал он, – которых твоя подружка притащила на борт…
– Следующий идиот, который назовет Госпожу моей подружкой, отправится к крокодилам – выяснять, нельзя ли поставить их под седло. Улавливаешь?
– Улавливаю. Правда жизни больно бьет по твоим чувствам.
Я промолчал. Но – скрепя сердце.
– Дурная новость, Костоправ, – едва слышно зашептал Гоблин; так мы переговаривались, пробираясь мимо вражеских постов. – Там, в их каюте, такое заваривается!
Он изо всех сил старался быть полезным. Жабомордый, появившись в Отряде, совершенно затмил его. И потому я не сказал, что уже предупрежден и имею пару идей на этот счет.
Из воды, спасаясь от какого-то хищника, выпрыгнула рыба. И награда вполне соответствовала затраченным усилиям: беглянку подхватила кружившая над рекой ночная птица.
Я крякнул. Надо ли оповещать Гоблина, насколько я осведомлен о положении вещей и о чем лишь подозреваю? Или лучше прикинуться дурачком и по-тихому все уладить? Отряд разрастается, и сейчас крайне важно окружить себя ореолом загадочности. На некоторое время это подействует. Старослужащие просто не заподозрят меня в столь циничном и практичном отношении…
А Гоблин тем временем вываливал на меня все имеющиеся у него факты, подозрения и домыслы. Нового я услышал очень мало. И это новое только делало четче мое представление о ситуации.
– Пожалуй, Гоблин, – наконец сказал я, – пора тебе создать главный в твоей жизни шедевр. Нечто простое, недвусмысленное и мощное и чтобы можно было пустить это в ход за пару секунд.
Он растянул губы в своей знаменитой улыбке:
– Отстаешь от жизни, Костоправ. У меня в работе пара штучек – все обалдеют, когда применю.
– Вот и замечательно.
Где-то в конце пути Одноглазого ждет сильное потрясение.

До Третьего Порога было самое меньшее две недели пути – скорость течения не превышала скорости неспешной ходьбы. Если учесть и пиратов, наше путешествие могло никогда не закончиться.
К вечеру четвертого дня защита барки была усилена так, что дальше некуда. Бревенчатые щиты укрыли главную палубу. Их нижние края спускались до самой воды, чтобы препятствовать высадке абордажных команд. Сквозь амбразуры в щитах тоже не смог бы пролезть ни один человек. Вдоль каждого борта ребята смонтировали четыре баллисты. По совету проницательного Одноглазого мы изготовили десятки зажигательных бомб, и теперь они хранились в надежных гнездах на мостике. Трое братьев из Берилла смастерили «дельфина» – остроконечное грузило в форме рыбы на длинной цепи; его сбрасывают с гика, чтобы прошибать днища мелких судов. Но более всего мне понравилась машина, придуманная Терпилой, бывшим охранником караванов. То была многоствольная штуковина, заряженная небольшими отравленными дротиками; они выбрасывались при ударе упругой доской по их торцам. Малейшей царапины хватит, чтобы вызвать мгновенный паралич. Единственным недостатком этого орудия являлась неповоротливость. Придется ждать, пока цель сама не ляжет на траекторию выстрела.
По завершении работ я посадил всех наших на диету из моей любимой – еще с тех времен, когда я был ведомым, а не вел за собой, – муштры и дрючки. Строевая и боевая подготовка, усиленное изучение языка. С Одноглазого и его любимца я согнал семь потов, добиваясь, чтобы в Отряде был хотя бы один общий для всех язык. Ох и ругались они!..
Только на наров вся эта суета производила благоприятное впечатление.
Утром шестого дня мы достигли болотистых низин, поросших кипарисами. Теперь все держались настороже.
Госпожа не показывалась. Как будто вообще не существовала для нас.

Еще два дня пираты не попадались на глаза. А к тому времени, как попались, Одноглазый с Гоблином успели многократно всех предупредить.
Мы проходили там, где кипарисы вплотную подступали к воде. И вдруг из-за излучины появилось двадцать суденышек. Я смог направить на них лишь две баллисты. Это остановило одну лодку. Стрельба из луков с мостика – занимавшего, кстати, почти всю длину и ширину барки – особой пользы тоже не принесла. Палубы были почти на всей протяженности укрыты навесами из крокодильих кож.
Пираты подошли к нам с бортов. После долгих усилий им все же удалось забросить кошки на верхние края щитов. Враги пошли на абордаж.
Этого-то я и ждал.
В щитах мы проделали множество маленьких отверстий. Могабины нары кололи через эти дырки нападающих в ступни. Нескольким пиратам, уже добравшимся до верхнего края щитов, пришлось какое-то время балансировать на бревнах толщиной четыре дюйма, прежде чем прыгать на крышу мостика.
Это все равно что стрелять индеек. Прыгнуть не успел ни один.
Гоблин с Одноглазым пока что не пускали в ход волшебство, они забавлялись метанием бомб. Такое пиратам было в диковинку. И они бежали прежде, чем мне пришлось использовать резервы.
По моим оценкам, неприятель потерял пять-шесть десятков человек. Немалый урон, однако меньше, чем хотелось бы. Ведь добрые купцы из Гиэ-Ксле надеются, что мы искореним пиратство на реке…
Едва враги показали спины, словно призрак из небытия, возник шкипер. Ни его, ни матросов во время заварухи видно не было. Барка свободно дрейфовала по течению.
Тут же появился и Жабомордый. С его помощью я провел штурмана через девять кругов ада. Мой гнев несколько умерил его жалобы на то, что мы дали уйти большинству пиратов.
– Вам придется драться с ними снова. И теперь они знают, чего ожидать.
– Да, первая атака была лишь пробной. Что за дьявольщина там?
Река так и кипела – как будто под водой шло сражение. Что-то заколотило в обшивку барки.
– Иглозубы! – (Штурмана передернуло, и даже Жабомордому сделалось не по себе.) – Такие рыбы, с руку длиной. Собираются на кровь. Когда их много, бесятся и нападают на все, что подвернется. Бегемота могут сожрать в минуту – с костями и дерьмом.
– Правда, что ли?
Река бурлила все сильнее. Мертвые пираты, а также раненые, не сумевшие забраться в лодки, исчезли. Пробитые и подожженные суденышки тоже пошли в рыбьи глотки, заодно с прочим плавучим мусором. По крайней мере, иглозубы предприняли героическую попытку сожрать и их.
Убедившись, что команда склонна и в следующий раз бросить нас ради спасения собственной шкуры, я потолковал с нашими ручными колдунами.
Второе нападение произошло ночью. На этот раз за нас взялись всерьез.
Обозленные первой трепкой, пираты решили не брать пленных.
Конечно, мы были предупреждены. Одноглазый с Гоблином не забывали своих обязанностей.
Здесь русло реки снова сужалось, и пираты перегородили его бревном. Как только Гоблин заметил его, я приказал отдать якоря. Мы остановились в двух сотнях ярдов от ловушки и принялись выжидать.
– Гоблин! Одноглазый! Ваши люди на местах?
Мы приготовили для пиратов кое-какие сюрпризы.
– Не беспокойся, мамаша, все на мази.
– Клетус, дельфин готов?
Мы еще не пускали его в ход.
– Так точно, сударь!
– Масло! Не слышу треклятой помпы. Что там происходит?
– Я приглядываю за командой, Костоправ.
И это правильно. Значит, снова хотели удрать? Надеются откупиться от пиратов тем, что не сопротивляются?
– Мурген! Вытащи-ка их главного из норы! – Я знал, где он прячется. – Пусть будет здесь. Одноглазый! Давай своего беса!
– Как только из разведки вернется.
Жабомордый прибыл первым и, до того как Мурген приволок за шиворот хнычущего шкипера, успел сообщить, что против нас собрались все взрослые мужчины с болота. Едва засвистели первые стрелы пиратов, я сказал Мургену:
– Объясни: если через две минуты матросы не примутся за дело, по одному будут отправляться за борт. А первым вышвырну шкипера.
Именно так я и собирался поступить.
Это подействовало. Помпы заквакали и залязгали как раз в тот момент, когда мы с Мургеном начали прикидывать, насколько далеко сможем закинуть шкипера.
Стрелы сыпались все гуще, но не причиняли вреда. Просто пираты не давали нам поднять голову.
Затем в темноте раздался чудовищный взрыв брани и завываний – это Гоблин испробовал на противнике свой излюбленный еще со времен Белой Розы фокус. Чары, заставляющие всякое насекомое немилосердно жалить ближайшего человека.
Но шум быстро стих. Значит, проба удалась и интересующий нас ответ получен. У пиратов имеется колдун, способный противостоять немудреным заклинаниям.
Одноглазый с Гоблином должны разыскать этого умельца и прибить его шкуру к кипарису.
Обстрел прекратился. И сразу – вот помяни черта, и он тут как тут – появился Одноглазый.
– Беда, Костоправ! Этот тип – из тяжеловесов. Даже не знаю, что нам делать.
– Делайте что можете. Отвлеките, что ли. Видишь, обстрел прекратился.
Над болотом, чтобы заглушить плеск весел, поднялся дикий гвалт.
– Ага.
Одноглазый помчался на свое место. Взмыл багровый огонек. Я нахлобучил заготовленную Гоблином крокодилью голову. Настало время поднимать занавес.
Эффектно подать себя – половина победы.
Огонек разросся, и река залилась тусклым багровым светом.
К нам пробиралось около сорока лодок. Пираты расширили навесы из крокодильих кож в надежде отразить зажигательные бомбы.
Я весь искрился и дышал пламенем. И будьте уверены, вид у меня был чертовски впечатляющий.
Ближайшие лодки были уже футах в десяти. Увидев лестницы, я ухмыльнулся. Моя догадка оказалась верной.
Я воздел руки к небу и резко опустил.
Бомба, описав дугу, разбилась о навес лодки.
– Прекратите качать, болваны! – заорал я.
Бомба не сработала.
Я повторил свой жест.
Со второго раза подействовало. Во все стороны полыхнуло огнем. За несколько секунд видимую поверхность реки, за исключением небольшого пространства вокруг барки, охватило пламя.
Ловушка оказалась едва ли не слишком хороша. Огонь мигом уничтожил почти весь воздух вокруг, а оставшийся невыносимо раскалил. Но благодаря отсутствию энтузиазма у людей на помпах, качавших нефть, пламя вскоре погасло.
В огне погибло около половины нападавших, уцелевшие же утратили боевой раж. Окончательно они скисли, когда дельфин и баллисты начали разбивать лодки.
Пираты отправились восвояси. Но двигались их суда медленно, по-улиточьи. Баллисты и дротикометы порядком поклевали их.
Над болотами раскатился дикий вой. Пиратам понадобилось немало времени, чтобы излить злобу.
Стук, лязг и плеск весел объявили о приближении второй волны.
К этому мы тоже были готовы. Самой опасной должна быть третья, если только на второй их возможности не исчерпаются. Она-то, с обнаруженной Одноглазым неизвестной величиной, меня и тревожила.
Болотные суденышки были в сотне футов от барки, и тут Гоблин подал мне сигнал.
Он собрал иглозубов. Тысячи.
Передовые лодки подошли достаточно близко, и я приступил к работе.
Дельфин обрушился, расколов днище большой деревянной лодки. Все наши орудия ударили залпом. Полетели бомбы и дротики.
Задача состояла в том, чтобы несколько раненых пиратов отправить в воду, к иглозубам. Так оно и вышло.
И река взбесилась.
Половина пиратских лодок была сделана из шкур, натянутых на деревянные рамы. Эти не продержались и минуты. Деревянные протянули дольше, но лишь самые тяжелые выстояли под градом ударов. И даже они были брошены на милость паники, овладевшей экипажами.
Самые сообразительные и шустрые пираты атаковали барку. Если им удастся проникнуть на борт… Но я только и ждал, чтобы они додумались до этого.
Враги запаслись лестницами из длинных досок с набитыми поперек брусками. Если приколотить такую гвоздями к мантелету, то она защитит ноги и руки нападающих от копий наров. Однако я велел нарам выставить через щели между бревнами стальные прутья и деревянные колышки. Приставить лестницы будет нелегко.
Клетус с братьями разбили дельфином с десяток лодок, прежде чем пираты сообразили, что эти колышки сами по себе отменная опора для рук и ног.
Нары получили приказ не трогать пиратов, пока те карабкаются. Это помешает целиться их братьям, отцам и прочей родне.
Бой на время затих, река успокоилась. Лишь обломки плыли по течению, собираясь у перегородившего реку бревна. Мои ребята присели отдохнуть. Одноглазый убрал с неба багровые огни, а после вместе с Гоблином, Жабомордым, командирами взводов, Могабой и – о чудо! – шкипером явился ко мне, дабы обмозговать положение. Шкипер предложил сняться с якоря и двинуться вперед.
– Сколько мы простояли? – спросил я.
– Два часа, – ответил Гоблин.
– Значит, можно малость отдохнуть.
Караван держался в восьми часах пути от нас. По идее, он должен был подойти и застать пиратов на последнем издыхании, чтобы без труда расправиться с ними, если никого из нас не останется в живых.
– Одноглазый! Что с их волшебником?
Ответ звучал не слишком весело:
– Можем крепко влипнуть, Костоправ. Этот тип еще сильнее, чем мы думали поначалу.
– Вы пробовали его прикончить?
– Дважды. По-моему, он и не почесался.
– Отчего же он держится в стороне, а не прихлопнет нас?
– Не знаем.
– Может, нам стоит взять на себя инициативу? Попробуем выманить…
– А почему бы просто не разбить бревно и не продолжить путь? – спросил Мурген. – Мы их столько положили – всем болотам на год оплакивать хватит.
– Не выйдет, вот почему. Просто не дадут. Одноглазый, есть шанс отыскать их чародея?
– Да. Только зачем? Я согласен с малышом. Ломаем бревно. Иначе могут напасть врасплох.
– Значит, врасплох? Ты, деревянная башка, задайся вопросом, для чего здесь это бревно и почему я остановился? Можешь загнать твой багровый огонек этому тяжеловесу в шевелюру?
– Ну, если надо… Дай мне полминуты.
– Если я приказываю – надо.
Все это время я искал нестандартный подход к нашей ситуации и, пожалуй, нашел. И теперь готовил интересный, хотя, возможно, смертельно опасный эксперимент.
– Крутой! Вы с Маслом разворачивайте все баллисты на восток. Убавьте натяжение на сорок процентов, чтобы бомбы не разбивались прямо в этом корыте.
С помощью Жабомордого я велел Могабе собрать лучников на крыше мостика.
– Когда Одноглазый обозначит цель, бейте. Навесом, половина прямого угла, полдистанции настильного выстрела. И снарядов не жалеть, словно хотим сжечь все болото.
Отчаянно закричал пират, сорвавшийся с мантелета. Взбурлившая вода показала нам, что рыбы знают, где им лучше, и далеко не уплывают.
– Все по местам!
Гоблин задержался возле меня:
– Похоже, я понял, что ты хочешь попробовать. Надеюсь, не придется пожалеть.
– А чего надеяться? Если не выйдет, мы все – покойники.

Я отдал приказ. Одноглазый отправил в полет свою метку, она вспыхнула – и понеслось!
На минуту я даже поверил, что мы накрыли мерзавца.
Внезапно на крыше мостика появилась Госпожа. Я снял крокодилью голову.
– Как тебе фейерверк?
Мох и кипарисы вспыхнули разом, словно заранее облитые жидким топливом.
– Зачем это все?
– Что, рядовой? Решила наконец приступить к несению службы?
У нее дернулась левая щека.
Моей целью был не только пиратский колдун.
Между нами скользнула стрела – меньше чем в шести дюймах от наших носов. Госпожа вздрогнула.
Тут пираты, карабкавшиеся по мантелетам, наконец забрались наверх. С полдюжины тех, кого миновали стрелы, прыгнули на крышу – и напоролись на ежи из копий.
– Я оставил пиратам лишь один способ разделаться с нами. – Здесь я дал Госпоже секунду подумать. – У них имеется волшебник громадной убойной силы. Пока что он не высовывался. Ну а я намекнул, что знаю о его присутствии и постараюсь прикончить.
– Костоправ, ты сам не ведаешь, что творишь!
– Неверно. Отлично ведаю.
Одним-единственным эпитетом выразив свое сомнение, Госпожа удалилась.
– Жабомордый!
Бес немедля возник передо мной:
– Начальник, ты лучше надень свою крокошляпу. А то заклинание не убережет от попадания.
При этих словах несколько стрел просвистели мимо.
Я нахлобучил головной убор.
– Ты закончил с теми штуковинами?
– Все в порядке, начальник! Я их переправил в другое место. Через минутку услышишь вопли.
Пожар в кипарисовом лесу замерцал, будто задуваемая свеча. С десяток розовых огоньков Одноглазого поплыли в том направлении – и просто исчезли. Ночь наполнялась гнетущим, жутким ощущением колдовства.
Единственный оставшийся огонек обогнул меня и закружил вокруг насаженной на бушприт крокодильей головы.
Примчалась Госпожа:
– Костоправ! Что ты творишь?
– Я уже сказал: у меня есть план.
– Но…
– Что, пропали все твои игрушки из Башни?
Назовем это интуицией, любовь моя. Выводом, сделанным на основе неадекватной и разрозненной информации. Хотя играть легче, если уже знаком с партнером.
Тьма сгущалась. Исчезли звезды. Однако сама ночь имела глянец, как у куска антрацита. Блики можно было углядеть повсюду, хотя свет ниоткуда не исходил, даже с чудовищной носовой фигуры.
– Ты погубишь всех нас!
– Такая вероятность существует с тех пор, как меня избрали Капитаном. Она существовала, когда мы уходили из Курганья. И когда покидали Башню. И когда уплывали из порта Опала. И когда ты присягала Отряду. Эта вероятность возросла до предела, когда я принял поспешное и явно жульническое предложение купцов Гиэ-Ксле. Так что ты, подруга, не сказала ничего нового.
Что-то вроде черных плоских камней запрыгало по воде, поднимая фонтаны серебристых брызг. Гоблин с Одноглазым позорно бежали.
– Чего ты хочешь, Костоправ?
Ее голос звучал неестественно, в нем угадывался страх.
– Хочу знать, кто командует Черным Отрядом. Хочу знать, кто принимает решения о том, кого брать с собой, а кого нет. Хочу знать, кто разрешает братьям уходить на несколько дней, кто дает им право прятаться целую неделю, манкируя всеми своими обязанностями. А более всего хочу знать, в какие авантюры и интриги теперь замешан Отряд.
Прыгучие камни продолжали приближаться, разбрасывая по сторонам серебро. Все они стремились к барке.
– Кто же будет командовать, Госпожа? Я или ты? В чью игру мы играем? В мою или твою? Если в твою – драгоценности останутся там, откуда ты не сможешь их достать. Все мы отправимся к иглозубам. Очень скоро.
– И ты не блефуешь?
– Когда сидишь за столом с таким же игроком, как ты сам, нет нужды блефовать. Просто ставишь все, что есть, и ждешь, чем он ответит.
Она меня знала. Отлично представляла, что варится в моей голове. И понимала, что я способен пойти ва-банк, когда нет другого выхода.
– А ты переменился, – сказала она. – Стал жестче.
– Чтобы быть Капитаном, надо быть Капитаном. Не летописцем и не ротным лекарем. Хотя в глубине души кое-какая романтика еще дремлет. Должно быть, ты пробудила ее – той ночью на холме.
Один из камней ударил в барку.
– Пока что я у тебя еще есть, – сказал я.
– Идиот! Та ночь ничего не изменила. И тогда я не думала, что это возможно. На том холме была женщина – с мужчиной, о котором заботилась и которого желала. И надеялась, что этот мужчина…
Еще один камень гулко бухнул в борт. Барку тряхнуло.
– Костоправ!!! – завопил Гоблин.
– Мы намерены сделать ход? – спросил я. – Или мне раздеваться, чтобы поплавать наперегонки с иглозубами?
– Ты победил, будь ты проклят!
– И в этот раз твое обещание будет выполнено? Оно – для всех?
– Да, будьте вы прокляты.
И я ухватился за этот шанс:
– Жабомордый! Верни все на место.
Очередной камень добрался до барки. Бревна застонали. Я пошатнулся, а Гоблин снова завопил.
– Госпожа, твои игрушки на месте, – сказал я. – Веди сюда Меняющего Облик с подружкой.
– Так ты знал?
– Я ведь сказал: догадался. Шевелись!

На палубу вышел старик Элдон Ясновидящий – только в истинном своем облике. Он и был тем самым, предположительно мертвым, Взятым по имени Меняющий Облик, в половину дерева ростом и с дом шириной, чудовищем в алом. Буйная жесткая шевелюра не знала стрижки, она, как и бородища, сбилась в грязные колтуны. Он опирался на светящийся посох в форме непомерно вытянутого и тонкого женского тела, вырезанного со всеми подробностями. Этот посох был среди вещей Госпожи. Он-то и послужил последним намеком, когда Жабомордый описал его мне. Теперь Взятый простер посох к берегу.
Среди кипарисов растеклось пятно маслянистого пламени шириной в сотню футов.
Барка покачнулась под ударом очередного камня. Полетели в воду бревна. В трюме панически заржали лошади, им вторил криками ужаса кое-кто из команды. Мои товарищи при свете пламени выглядели мрачновато.
А Меняющий Облик отправлял на болото пятно за пятном, пока заросли не превратились в сплошной погребальный костер, перед которым оба моих костерка выглядели крайне убого. Рев пламени заглушил вопли пиратов.
Я выиграл эту ставку.
А Меняющий продолжал жечь.
В шуме пожара возник оглушительный вопль, затихший через некоторое время вдали.
Гоблин посмотрел мне в глаза. Я ответил ему взглядом.
– Двое за десять дней, – пробормотал я. В последний раз мы слышали такие вопли в битве при Чарах. – И они нам больше не друзья… Госпожа, что я нашел бы, если бы вскрыл те могилы?
– Не знаю, Костоправ. Теперь – не знаю. Я не ожидала снова встретить Ревуна. Это правда.
Ее тон был в точности как у попавшего в беду, напуганного ребенка.
Я верил ей.
На светлом фоне скользнула тень. Ворона, летающая ночью? Что же будет дальше?
Спутница Взятого тоже видела тень. Она вглядывалась, щурясь от напряжения.
Я взял Госпожу за руку. Теперь, когда к ней вернулась ее уязвимость, она мне нравилась гораздо больше.

20. Плетеный Лебедь в плавании

Лебедь хмуро осмотрел судно.
– Не обделаться бы со страху.
– Что такое? – осведомился Корди.
– Ненавижу плавать.
– Отчего же пешком не пойдешь? Мы с Ножом тебе помашем, где бы ты ни встретился нам, бредущий пыхтя по берегу.
– Имей я твое чувство юмора, Корди, повесился бы и избавил мир от многих мук. Ладно, плыть так плыть. – Лебедь направился к выходу из гавани. – Ты видел Бабу с ее выкормышем?
– Копченый недавно здесь ошивался. Наверное, они уже на борту. Пробрались втихаря… Не желают, чтобы кто-нибудь знал, что Радиша покидает город.
– А мы?
– Он сейчас заплачет оттого, что девочки не пришли его удерживать, – ухмыльнулся Нож.
– Он так и будет рыдать, – добавил Корди. – Без этого старик Лебедь даже шагу не ступит.
Судно было не таким уж и плохим. Шестидесяти футов в длину, оно оказалось вполне удобным для своего груза, состоявшего из пяти пассажиров. Но и это обстоятельство вызвало у Лебедя недовольство – Радиша не захватила с собой взвода слуг.
– Я-то рассчитывал, что будет кому обо мне заботиться…
– Ну, ты совсем размяк, – сказал Нож. – Может, еще захочешь кого-нибудь нанять, чтобы дрался за тебя?
– Оно бы неплохо… Мы за других дрались достаточно. Корди, скажи?
– Да, пожалуй.
Гребцы шестами вытолкали судно на стрежень, но здесь, у самого устья, течения почти не было. Затем они подняли льняной парус и развернули посудину носом к северу. Дул крепкий ветер, и суденышко пошло быстрее течения – примерно со скоростью прогулочного шага.
Впрочем, никто особо и не торопился.
– Не понимаю, зачем вообще было отправляться? – проворчал Лебедь. – Все равно не попадем, куда она хочет. Голову на отсечение даю: река до сих пор перекрыта выше Третьего Порога. И дальше Обмолота нам не пробраться. Хотя для меня и это слишком далеко.
– А ты еще пешком хотел, – заметил Корди.
– Он помнит, что его ждет в Гиэ-Ксле, – сказал Нож. – У ростовщиков не бывает чувства юмора.

Две недели занял путь до Каторсе, стоящего чуть ниже Первого Порога. Копченого с Радишей друзья за это время почти не видели. А команда чертовски наскучила им. То была самая угрюмая шайка речников на всем белом свете. Они приходились друг другу отцами, сыновьями, дядьями и братьями, и нельзя было давать им спуску. Радиша не позволяла даже остановок на ночь: одно неосторожное слово, и весь мир будет знать, кто путешествует по реке без всякой охраны.
Это ранило чувства Лебедя с разных сторон.
Первый Порог представлял собой препятствие лишь для тех, кто поднимался по реке. Течение здесь было слишком быстрым для парусов и весел, а отмели – слишком редки и топки для бурлаков. Радише пришлось оставить судно в Каторсе, с тем чтобы команда дожидалась возвращения пассажиров, и восемнадцать миль до Дадиса, города, лежавшего за Порогом, они проделали пешком.
По дороге Лебедь с тоской глядел на спускающиеся по течению барки и ворчал. Нож с Корди лишь посмеивались над ним.
Для плавания ко Второму Порогу Радиша наняла другое судно. Здесь они с Копченым перестали прятаться. Она посчитала, что так далеко от Таглиоса их вряд ли кто-нибудь узнает. Первый Порог все же лежал четырьмястами восемьюдесятью милями севернее.

Через полдня после отплытия из Дадиса Лебедь подошел к Ножу и Корди, стоявшим на носу:
– Ребята, вы не заметили в городе таких смуглых карликов? Вроде они следили за нами.
Корди кивнул, Нож утвердительно буркнул.
– А я боялся, что воображение разыгралось. Ну, может, и хотел, чтоб так оно и было. Вы никого не узнали?
Корди покачал головой.
– Нет, – сказал Нож.
– Да вам и башкой шевельнуть лень!
– Лебедь, ну откуда этим смуглым, кто бы они ни были, знать, за кем следить? О том, куда мы направились, известно только Прабриндра Дра, и даже он не догадывается, за каким чертом нас понесло.
Лебедь хотел что-то ответить, однако решил прежде поразмыслить.
– А Хозяева Теней? – сказал он через минуту. – Они могли как-нибудь прознать…
– Ага. Эти – могли.
– По-вашему, они способны нам помешать?
– А ты бы на их месте как поступил?
– Да… Пойду-ка вздрючу Копченого.
Копченый вполне мог оказаться крапленой картой. Он заявлял, что Хозяева Теней не знают о нем ничего, а если и знают, то не могут верно оценить его возможности.
Удобно расположившись в тени, Копченый с Радишей наблюдали за течением воды. Да, на реку стоит полюбоваться, с этим Лебедь был согласен. Даже здесь она в добрых полмили шириной.
– Копченый! Дружище! Кажется, у нас возникла проблема.
Колдун прекратил мусолить жвачку, которую с утра не выпускал изо рта, и, сузив глаза, посмотрел на Лебедя. Такой стиль общения ему не нравился.
– В Дадисе за нами следили маленькие – вот такие примерно – смуглые людишки, тощие и сморщенные. Я спрашивал Корди с Ножом; они тоже заметили.
Копченый перевел взгляд на женщину. Та посмотрела на Лебедя:
– Вы по пути на юг не нажили себе врагов?
– Ну что ты! – Лебедь рассмеялся. – Нет у меня никаких врагов. Между Белой Розой и Таглиосом такие коротышки не живут. Я вообще подобных никогда не видел. Сдается, не я их интересовал.
Она перевела взгляд на Копченого:
– Ты заметил?
– Нет. Но я и не присматривался. Думал, нужды нет.
– Э-э, Копченый, всегда надо присматриваться, – возразил Лебедь. – Таков наш старый и не очень-то дружелюбный мир. Когда ты в пути, ни на минуту не ослабляй бдительности. Тут, понимаешь ли, плохие парни могут водиться. Хочешь верь, хочешь нет, но не все так же деликатны, как вы, таглиосцы.
Лебедь вернулся на нос:
– Этот дурак-колдун даже ничего не заметил. Мозги жиром заплыли…
Нож вытащил тесак и оселок и принялся за работу.
– Лучше наточить. А то вконец затупиться успеет, прежде чем этот старый хрен проснется и увидит, что на нас напали.
От Второго Порога их отделяли триста миль неровно петляющей меж мрачных холмов реки. Пейзажи не располагали к долгим остановкам. С правого берега над рекой возвышались развалины Чо’нДелора – ни дать ни взять куча старых черепов. Со времен падения болебога вдоль правого берега не плавал никто. И даже звери избегали этих мест.
На холмах по левому берегу лежали руины Союза Трех Городов: Первого Нечета, Второго Нечета и Третьего Нечета. По дороге на юг Корди слыхал, что эти города принесли себя в жертву ради победы над болебогом.
Теперь же люди обитали лишь на узкой полоске земли возле Порога, в городе, состоящем из одной десятимильной улицы, и постоянно страшились призраков погибших в ту войну. Свой причудливый городок жители назвали Идоном, а сами являли собой редчайшую и разнообразнейшую коллекцию чудиков. Путники не задерживались в Идоне дольше совсем уж необходимого срока, впрочем, как и многие уроженцы города.
По пути через город Лебедь, делая вид, что глазеет на местные диковины, заметил шныряющих повсюду смуглых карликов.
– Эй, Копченый! Востроглазый ты наш! Теперь видишь?
– Что?
– Да не видит он ничего, – сказал Нож. – Пожалуй, одного ножика мне не хватит.
– Старина, обрати внимание. Они же всюду, точно тараканы.
На самом деле Лебедь заметил всего восьмерых или девятерых, но и этого было достаточно. Особенно если за ними стоят Хозяева Теней.
А за карликами явно кто-то стоял. Это сделалось совершенно очевидным вскоре после того, как Радиша нашла судно для плавания к Обмолоту и Третьему Порогу.
Стоило миновать излучину, где река текла через земли, не затронутые войной между Союзом Трех Городов и Чо’нДелором, как откуда ни возьмись появились две быстроходные лодки, полные смуглых карликов. Те работали веслами, словно на гонках, главным призом которых было бессмертие.
Команда, нанятая Радишей, секунд за двадцать сообразила, что встревать в драку не стоит, и попрыгала за борт, направившись затем к ближайшей отмели.
– Ну, теперь-то видишь, Копченый? – спросил Лебедь, готовясь принять бой. – Надеюсь, ты хоть вполовину такой хороший колдун, каким себя мнишь.
Каждая лодка несла по крайней мере два десятка смуглых.
Челюсти Копченого заработали быстрее. Он чавкал своей жвачкой и ничего не предпринимал, пока лодки не поравнялись с судном. Тогда колдун протянул руки к одной из них, смежил веки и шевельнул пальцами.
Гвозди и клинья, скреплявшие лодку, так и брызнули во все стороны. Смуглые завопили. Очевидно, большинство из них никогда не учились плавать.
Копченый перевел дух и повернулся к другой лодке. Та уже поворачивала к берегу.
Копченый развалил на части и ее, одарил Лебедя мрачным взглядом и вернулся на свое сиденье в тени паруса. После этого случая он сладко улыбался всякий раз, когда слышал ворчание Лебедя по поводу тяжелой матросской работы.
«Ладно, – успокаивал себя Лебедь, – теперь мы хоть знаем, что он настоящий колдун».

Положение дел в Обмолоте оказалось именно таким, как предсказывал Лебедь. Дальше к северу река была перекрыта. Пиратами.
И Радиша не нашла желающих рискнуть и отправиться в долгое плавание до Гиэ-Ксле, где она намеревалась ждать. Ее посулы никого не привлекли. Даже спутников, которых она пыталась подбить на угон лодки.
Радиша пришла в бешенство. Можно было подумать, что своды мира обрушатся, если она не попадет в Гиэ-Ксле.
Она туда не попала, и мир устоял.
На несколько месяцев путешественники застряли в Обмолоте, прячась от смуглых карликов и внимая слухам о том, что купцы из Гиэ-Ксле вконец отчаялись и вознамерились что-то предпринять против речных пиратов. Обмолот превратился в угрюмое змеиное гнездо. Без торговли с северными землями городу грозило увядание. Но любые надежды на прорыв блокады северянами выглядели абсурдно. Все, кто пробовал, погибали.
Однажды утром Копченый вышел к завтраку задумчивым.
– Я видел сон, – объявил он.
– Рррасчудесно! – зарычал Лебедь. – Все эти месяцы я только и молился о том, чтобы тебе приснился очередной кошмар! Что же нам делать на сей раз? Идти воевать в Тенеземье?
Копченый игнорировал его. Ему приходилось делать так постоянно, и разговор велся через Радишу – единственный способ в общении с Лебедем не дойти до рукоприкладства. Он сказал Бабе:
– Они вышли из Гиэ-Ксле. Целый караван.
– Пробиться смогут?
Копченый пожал плечами:
– Эта сила столь же могуча и жестока, как у Хозяев Теней на болотах. Может, даже покруче будет. Я не смог оценить этого во сне.
– Надеюсь, смуглые дурни ничего такого особого не курят, в отличие от тебя. А то, если поймут, с кем мы хотим договориться, могут удвоить рвение.
– Лебедь, они не знают, зачем мы здесь, – сказал Нож. – Я пошарил по округе и убедился в этом. Им нужны только ты да мы с Корди. Они бы прикончили нас в Таглиосе, если бы нашли там.
– А не один ли хрен… Скоро этот караван придет сюда?
– Скоро ли, Копченый? – спросила Радиша.
Тот ответил со всей твердокаменной уверенностью, присущей колдуньей породе. Он неопределенно пожал плечами.

Передовое судно было замечено кем-то из рыбаков. Новость достигла Обмолота за несколько часов до прихода барки. Лебедь со товарищи и с половиной жителей города отправился на пирс встречать прибывших. Толпа вопила, приветствуя победителей, пока те не начали сходить на берег. Тотчас воцарилась гробовая тишина.
Радиша – судя по всему, болезненно – вцепилась в плечо Копченого:
– Это и есть твои хваленые избавители?! Старик, ты переполнил чашу моего терпения!

21. Обмолот

Сломав бревно, мы направились к торговому городу под названием Обмолот, лежащему чуть выше Третьего Порога. Река спокойно несла свои воды на юг. Казалось, в мире, кроме как на нашей барке, нет никого живого. Но обломки, плывущие рядом с нами, красноречиво напоминали о том, что мы не одни на белом свете и принадлежим к виду суровому и кровожадному. Не самая подходящая компания что для человека, что для зверя.
Я стоял под изрядно пострадавшей крокодильей головой, насаженной Гоблином на бушприт. Подошел Одноглазый:
– Скоро прибудем, Костоправ.
Я порылся в торбочке с остроумными отповедями и ответил ему скептическим хмыком.
– Мы с постреленком составили впечатление о городке, что впереди.
Я снова хмыкнул. Чем тут хвастаться? Это его работа.
– Нехорошие ощущения…
Тут на глаза попалось еще одно рыбачье суденышко, поспешно поднявшее якорь и умчавшееся к югу с новостью о нашем приближении.
– Не то чтобы настоящая опасность, нельзя сказать, что все плохо… Просто как-то не так… Будто там происходит что-то такое…
Слишком уж неуверенно звучали у него окончания фраз.
– Если полагаешь, что это касается нас, пошли своего беса разузнать. Он ведь для этого и куплен.
Одноглазый ехидно улыбнулся.
Ленивое течение на плавном повороте реки поднесло нас под правый берег. Две вороны чопорно наблюдали с одинокого сухого дерева. Скрюченное, уродливое, оно навевало мысли о петлях и висельниках.
– Да неужели я бы об этом не подумал, Костоправ? Он уже в городе, оценивает обстановку.
То есть поучи, Костоправ, свою бабушку яичницу жарить…
Бес вернулся из города с настораживающей вестью. Там, в Обмолоте, нас ждут какие-то люди. Именно нас, Черный Отряд.
Что за дьявольщина? Похоже, всем и каждому известно, что мы идем на юг.

Когда барка приблизилась к городу, на берегу было полно народу, хотя никто не верил, что мы взаправду пришли из Гиэ-Ксле. Наверное, полагали, что мы волшебным образом возникли посреди реки за ближайшим поворотом. По моей команде солдаты собрались у борта, они прятались за мантелетами от чужих глаз, пока не подтянулся весь караван.
Его по дороге никто не тронул. Матросы и охранники восторженно рассказывали о том, какое опустошение мы произвели на болотах. Город охватило всеобщее ликование: блокада едва не задушила его.
Я наблюдал за добрыми обывателями из-за мантелета. Тут и там в толпе мелькали неприметные смуглые коротышки, явно куда менее остальных очарованные нашим прибытием.
– Ты этих имел в виду? – спросил я Одноглазого.
Он пригляделся к ним и покачал головой:
– Нет, наши должны быть не такими. А, вон один. Диковинного вида.
Я понял, что он хотел сказать. Среди карликов был человек с длинными светлыми волосами. Какого черта ему здесь нужно?
– Приглядывай за ними.
Собрав отряд из Могабы, Гоблина и еще двоих такой наружности, словно завтракают исключительно малыми детьми, я отправился на совещание с прочими главами каравана. Эти люди меня приятно удивили. Они не только беспрекословно выплатили наш гонорар, но и добавили премию за каждую добравшуюся до места назначения барку. Затем я собрал своих, занимавших ключевые посты, и сказал:
– Давайте-ка выгружаться – и в путь. От этих мест меня в дрожь бросает.
Гоблин с Одноглазым заныли. Они-то желали задержаться здесь и попраздновать.
Местные поняли, в чем дело, когда стальная карета, запряженная громадными вороными, съехала по трапу и над ведущей в город дорогой взвилось отрядное знамя. Вся радость и веселье мигом улетучились. Я этого ожидал.
С каменными лицами взирали собравшиеся на незабвенный стяг.
Обмолот был нашим противником, когда Черный Отряд служил в Гоэсе. И его войску здорово досталось от нашего братства. Так здорово, что горожане вспомнили Отряд через столько лет, хотя и Гоэса-то уже не существовало.

По дороге к южному выезду из города мы остановились у рынка.
Могаба послал пару своих помощников за различными припасами. Тут Гоблин расквакался, захлебываясь негодованием, – Одноглазый настропалил бесенка держаться за его спиной, передразнивая каждое слово и жест. До сего момента бес тащился за Гоблином, изображая глубокую задумчивость. Масло с Крутым и Свечкой устраивали сложное пари, в котором большие деньги выиграет тот, кто точнее угадает время решительного Гоблинова контрудара. Трудность заключалась в решении, что же считать решительным.
Одноглазый обозревал происходящее с кротко-лукавой улыбкой на устах. Он был весьма доволен собой. Не сомневался, что наконец-то утвердил свое первенство. Нары стояли вокруг, по-военному угрюмые, однако слегка озадаченные тем, что прочие выказывали куда меньше дисциплинированности – то есть держались как обычно. Ранее, на реке, у них не было случая разочароваться в нас.
Одноглазый подкатился ко мне:
– Эти люди опять на нас пялятся. Я всех выявил: четверо мужчин и женщина.
– Окружить и взять. Узнаем, что у них на уме. Где Хрипатый?
Одноглазый показал на него и исчез. Приблизившись к Хрипатому, я заметил пропажу дюжины солдат. Одноглазый решил действовать наверняка.
Я приказал Хрипатому объяснить Могабе, что нам не полгода воевать, к чему столько запасов? Достаточно разок-другой подкрепиться, пока не минуем Порог. Могаба спорил. Он героически боролся с диалектом Драгоценных городов, и уже наметились успехи. Умом и сообразительностью он не был обделен. Мне нравился этот парень. Мыслил он достаточно гибко, чтобы понимать: за двести лет легко могли возникнуть две различные версии Отряда. И старался отнестись к нашей без предубеждений.
Как и я сам.
– Эй, Костоправ! Иди сюда!
Явился Одноглазый, ухмыляясь, словно опоссум, волокущий домой добычу. Добычей оказались старик, трое мужчин помоложе и женщина, причем двое мужчин были белыми. Молодые весьма обескуражены, женщина – здорово разозлена. Только старик будто спал на ходу.
Я разглядывал белых, снова задаваясь вопросом: какого дьявола им здесь понадобилось?
– Есть им что сказать в свою защиту?
Подошедший Могаба задумчиво осмотрел черного.
Тут выяснилось, что женщине, безусловно, есть что сказать. Белый с волосами потемнее слегка поник духом, но прочие лишь ухмылялись.
– Попробуем на разных языках, – решил я. – Наши знают почти все северные наречия.
Откуда ни возьмись выскочил Жабомордый:
– Попробуй на розеанском, начальник! Нутром чую!
Затем он что-то протарахтел, обращаясь к старику. Тот подскочил едва ли не на фут. Жабомордый радостно захрюкал. Старик взирал на него, словно на привидение.
Прежде чем я успел спросить беса, чем он так удивил старца, блондин заговорил по-розеански:
– Ты командир этого отряда?
Я понял его, однако мой розеанский, много лет пролежавший без дела, здорово заржавел.
– Да. Какие еще знаешь языки?
Он попробовал пару. Форсбергский оказался не ахти, но лучше моего розеанского.
– Что за дьявольщину вы проделали, парни? – Было видно, что он сразу пожалел о сказанном.
Я взглянул на Одноглазого. Тот пожал плечами.
– О чем ты? – спросил я.
– Э-э… о вашем сплаве по реке. Вы совершили невероятное. Уже года два никто не мог пробраться. Я да Корди с Ножом – мы были из последних.
– Нам просто повезло.
Блондин нахмурился. Он слышал, что рассказывали наши матросы.

22. Таглиос

Добравшись до реки, мы поплыли ко Второму Порогу. Обгонявшие нас суда уносили весть о нашем возвращении. По пути мы посетили город-призрак, полоску нелепых строений, оставшихся от былого Идона. Живых душ на глаза попалось едва ли с дюжину. Еще одно место, где Черный Отряд помнили до сих пор. Что не прибавляло мне душевного покоя.
Чем же насолило им наше братство? Анналы немало рассказывали о Пастельных войнах, но не упоминали ничего, что могло бы ужасать потомков людей, эти войны переживших.
За Идоном, пока искали шкипера, который бы осмелился отвезти нас на юг, я велел Мургену поднять знамя над лагерем. Могаба, взявшись за дело со своей обычной серьезностью, окружил наш бивуак рвом. А я тем временем взял лодку, переправился через реку и поднялся на холм, к развалинам Чо’нДелора. В полном, если не считать ворон, одиночестве целый день скитался по этому весьма популярному памятнику усопшему божеству и все думал: какие же люди служили в Отряде в те далекие времена?
Подозрения, что они мало отличались от меня, внушали тревогу. Захваченные ритмом военной жизни настолько, что сойти с пути невозможно…
Летописец, описавший эпические подвиги той эпохи, когда Отряд служил болебогу, порой слишком увлекался сиюминутными подробностями, но почти ничего не сказал о людях, с которыми нес службу бок о бок. Большинство солдат упоминались только в списках выбывших.
Впрочем, и меня упрекали в подобном. Мне часто говорили, что я снисхожу до упоминания отдельных имен исключительно в перечнях погибших. И в этом, пожалуй, есть правда. Может быть, причина проста: больно писать о тех, кого пережил. Даже об ушедших живыми и то больно. Отряд – моя семья. Нынешние солдаты мне почти как дети. Мои Анналы – памятник им, а для меня это возможность выговориться. Но, даже сам будучи ребенком, я мастерски глушил и скрывал свои чувства…
Впрочем, я говорил о развалинах Чо’нДелора, о следах былой битвы.
Пастельные войны вряд ли были менее жестоки, чем те, в которых мы поучаствовали на севере, однако они затронули меньшую территорию. Оставленные ими шрамы все еще выглядят устрашающе. Такие зарубцовываются тысячелетиями.
Дважды во время прогулки мне казалось, что краем глаза я вижу ходячий пень, который наблюдал со стены Храма отдохновения странствующих. Пробовал приблизиться и разглядеть, но он всякий раз исчезал.
Да и было то всего лишь мельканием на самом краю поля зрения. Может, просто показалось.
Тщательно осмотреть развалины мне не удалось. Я склонен был задержаться, но встретившийся пожилой крестьянин отсоветовал: не стоит-де ночевать среди этих развалин. Он сказал, что по ночам Чо’нДелор полон злобных созданий, и я, вняв предостережению, вернулся на берег. Там меня встретил Могаба, желавший знать, что мне удалось найти. Он не меньше моего интересовался историей Отряда.
С каждым часом я все пуще уважал черного здоровяка. Этим же вечером я официально утвердил его в должности командира пехотного подразделения Отряда, которую он уже занимал фактически. А заодно утвердился в решении обучить Мургена премудростям летописца.
Может, то было просто интуицией, но именно тогда я понял, что внутренний распорядок в Отряде приведен к надлежащему уровню.
До сего момента местные жители боялись нас, пестуя в себе старую неприязнь. Возможно, в низовьях реки найдется кто-нибудь не столь пугливый, но куда менее доброжелательный.
Мы подошли к границе тех земель, которые описывались в первых, утраченных томах Анналов. Самый ранний из оставшихся в наличии продолжал повествование о странствиях Отряда в городах на севере от Трого Таглиоса – этих городов уже не существовало. Как же мне хотелось вытянуть из местных подробности! Но жители не проявляли желания откровенничать с нами.
Пока я бродил по Чо’нДелору, Одноглазый нашел южного шкипера, согласившегося доставить нас прямиком в Трого Таглиос. Цену тот заломил несусветную, но Плетеный Лебедь заверил, что дешевле мы не найдем. Прошлое Отряда неотвязно преследовало нас.
И Лебедь со товарищи ни словом об этом прошлом не обмолвились.
Что это за компания, для нас оставалось тайной. Женщина запретила своим общаться с нами, к вящему неудовольствию Корди Мэзера, жаждущего послушать, что нового в империи. Я узнал, что старика зовут Копченым, но имя женщины не упоминалось ни разу. Оно бы не ускользнуло от слуха Жабомордого.
Осторожные люди, однако.
В то же время они старательно следили за нами – казалось, даже замечают, сколько раз за день я подходил к борту и увеличивал количество жидкости в реке.
И не только это мне досаждало. Еще вороны, которые были повсюду. И то, что Госпожа в эти дни почти ни с кем не разговаривала. Она выполняла служебные обязанности наравне с прочими, но при этом очень редко попадалась на глаза.
Меняющий Облик с подружкой вообще не показывались. Исчезли, когда мы выгружались в Обмолоте, но я пребывал в тревожной уверенности, что они где-то рядом.
Если добавить ко всему этому всеобщую осведомленность о нашем походе, станет ясно, почему меня не покидало ощущение, что за нами непрестанно следят. Как тут не стать параноиком…
Миновав стремнины Первого Порога, мы отправились дальше – к рассвету истории Отряда.

На моих картах город назывался Троко Таллио. Местные выговаривали: Трого Таглиос. А чаще, для краткости, Таглиос. По словам Лебедя, Трого представлял собой более старый город, поглощенный «младшим братцем», более энергичным Таглиосом.
То был самый большой из всех виденных мной городов. Не будучи опоясан стеной, он неуклюже раскинулся по местности, быстро разрастаясь вширь. Вот северные города растут ввысь – никто не желает строиться вне крепостной стены.
Таглиос расположился на юго-восточном берегу, на некотором расстоянии от реки, оккупировав змеящуюся меж полудюжины холмов протоку. Мы высадились в городке-спутнике под названием Махеранга, выросшем при порту на великой реке. Пожалуй, вскоре эта Махеранга разделит судьбу Трого.
Последний сохранил какую-никакую индивидуальность лишь потому, что являлся резиденцией правителей княжества, административным и религиозным центром.
Таглиосцы на первый взгляд казались точно такими, как описывали их в обрывочных дорожных беседах Лебедь с Мэзером: дружелюбными, мирными и крайне набожными. Однако за всем этим чувствовался страх. О чем Лебедь не упомянул ни словом.
И боялись жители вовсе не Отряда. Нас встретили уважительно и вежливо.
Лебедь со своими исчез, едва мы пришвартовались к пристани. Даже не пришлось напоминать Одноглазому, чтобы присматривал за ними.
Мои карты показывали, что от Таглиоса до моря всего сорок миль, но то – по прямой к западу, через реку. А вниз по реке, со всеми излучинами и лабиринтом дельты, до соленых вод выходило все двести. На карте дельта была похожа на многопалую паучью лапу, вцепившуюся в брюхо моря.
Пожалуй, вам нелишне узнать о Таглиосе побольше, потому что Отряд, вопреки собственным ожиданиям, не говоря уже об ожиданиях горожан, задержался в нем на весьма приличный срок.

Я пошел в Таглиос, как только убедился в нашей безопасности. Отряд остался в Махеранге, а мне предстояло провести кое-какие исследования. Как-никак мы дошли до самого края карты, имеющейся в моем распоряжении.
Первым делом я обнаружил, что в процессе знакомства с Таглиосом придется прибегнуть к помощи Лебедя с Мэзером. Без них можно полагаться лишь на Одноглазова чертеныша, а это мне вовсе не улыбалось. По причине, которую я не взялся бы объяснить, бес не вызывал у меня доверия. Возможно, из-за его чувства юмора, столь близкого к чувству юмора его владельца. Ведь Одноглазому можно верить только в безвыходной ситуации, когда на кон поставлена сама жизнь.
Я надеялся, что мы забрались достаточно далеко на юг и теперь можно будет проложить остаток маршрута до Хатовара перед возобновлением путешествия.
После того спора на реке Госпожа справно несла службу, но в свободное время по-прежнему почти ни с кем не общалась. Возвращение и враждебность Ревуна сильно потрясли ее. Когда-то он был ей верным другом.
Она все еще будто пребывала в чистилище, между прежней Госпожой и будущей, и веления сердца слишком сильно расходились с доводами разума. Сама она не могла выбраться из этого состояния, а я, как ни болел за нее душой, не мог просто взять ее за руку и вывести.
Пожалуй, она заслужила отдых. Я отправил Жабомордого на поиски местного аналога садов Опала, и таковой, к немалому моему изумлению, нашелся. Тогда я спросил Госпожу, не хотелось бы ей провести вечер в светском обществе.
После стольких месяцев походной жизни она проявила небывалую сговорчивость – если не сказать воодушевление. Нет, не прыгала от радости, но сказала: «Ну, раз все равно больше нечего делать…»
Светская жизнь ее никогда не привлекала. А мой трюк на реке и последующее возвращение к командирским обязанностям, естественно, не могли вызвать нежных чувств.

Высадку мы провели с обычной помпезностью, но без шума и грома, что устроили в Опале. Я не желал давать местным властителям повод для неприязни. Словом, Одноглазый с Гоблином вели себя тихо. Единственным признаком колдовства был Жабомордый. Никаких угроз, никакой опасности. А Жабомордый – просто наш толмач-универсал.
Перед высадкой Одноглазый изготовил для своего дружка костюм – столь же пышный, сколь и его собственный. Вдобавок смахивающий, пусть и слегка, на одеяние Гоблина. Бес был живым свидетельством того, что Гоблин мог бы выглядеть шикарно, не будь он по жизни лентяем, растрепой и неряхой.
Местная элита на людей смотрела и себя показывала в роще давно не плодоносивших олив. Роща эта венчала холм близ старого Трого; там на вершине бил горячий источник, снабжая водой бесчисленные общественные бани. Нам, бесправным чужакам, пришлось потратить уйму денег – в основном на взятки, – чтобы попасть туда. Но даже после этого мы были вынуждены два дня ждать свободных мест!
Мы выехали в карете, с Одноглазым и Гоблином на запятках, двумя взводами наров впереди и позади и с Мургеном в качестве кучера. Доставив нас на место, он отогнал карету назад. Остальные присоединились к нам в оливковой роще. Я облачился в костюм имперского посланника, а Госпожа была одета, что называется, сногсшибательно. Всегда в черном… Цвет, не спорю, был ей к лицу, но порой хотелось, чтобы она испробовала какой-нибудь другой.
– Наше появление, – заметила она, – вызвало куда больше интереса, чем тебе кажется.
На улицах наше появление не привлекало особого внимания. Однако она не преувеличила. Хотя роща и была популярным местом времяпровождения, в таком большом числе светская публика собралась специально ради нас. Пожалуй, пришли все, кто только мог.
– Интересно почему?
– Здесь что-то происходит, Костоправ.
Я и сам не слепой. Сообразил еще в Обмолоте, через пару минут после встречи с Плетеным Лебедем. Но что именно происходит, понять никак не мог. Даже с помощью Жабомордого. Если что-то и замышлялось против нас, бес при этом не присутствовал.
Все мы, кроме наров, привыкших у себя в Гиэ-Ксле к церемониям, под взглядами стольких глаз чувствовали себя неуютно.
– Да, – признал я, – пожалуй, это не самая гениальная из моих идей.
– Напротив. Происходящее подтверждает, что нами интересуются гораздо больше, нежели простыми путешественниками. Хотят нас как-то использовать.
Госпожа явно была обеспокоена.
– Добро пожаловать в жизнь Черного Отряда, сердце мое, – сказал я. – Теперь ты понимаешь мой цинизм относительно власть имущих. Понимаешь и то, что мне приходилось испытывать много-много раз.
– Кое-что понимаю. И чувствую себя униженной. Словно я – не человек, а предмет, который может пригодиться…
– Повторюсь: добро пожаловать в жизнь Черного Отряда.
И это была лишь одна из ее проблем. Мои мысли вернулись к Ревуну, к этому бродяге, столь неожиданно воскресшему из мертвых. Никакие доводы не убедили бы меня в том, что его появление на реке и враждебные действия были случайны. Он ждал нас с намерением навредить.
А тут еще этот загадочный интерес к нам – с самого Опала… Я огляделся в поисках ворон.
Птицы неподвижно сидели на ветвях олив. Следят. Постоянно следят…
И Меняющий Облик, еще один оживший покойник, ждавший Госпожу в Гиэ-Ксле… Все это неспроста. Здесь явно действуют чьи-то таинственные планы. И убедить меня в обратном… Для этого очень многое должно произойти.
Все-таки я решил не давить на Госпожу. До поры. Служит она добросовестно. Вероятно, выжидает…
Чего?
Давным-давно мне стало ясно, что о даме такого сорта узнаешь гораздо больше, слушая, наблюдая и сопоставляя, чем задавая вопросы – ведь непременно постарается солгать и запутать, даже там, где не стоило бы. К тому же я не лучше, чем она, представлял, что могло привлечь к нам подобный интерес. Разве что ее собственная персона?
Прислуга проводила нас в отдельный будуар с горячим минеральным бассейном. Нары выставили оцепление. Гоблин с Одноглазым подыскали неприметные наблюдательные посты. Жабомордый остался поблизости, чтобы в случае надобности переводить.
Мы сели.
– Как продвигаются твои исследования? – спросила Госпожа, поигрывая багровой виноградной кистью.
– Странно. Иначе не скажешь. Похоже, мы на самом краю Земли. Того гляди свалимся.
– Что? А, снова твое пресловутое чувство юмора…
– Таглиос битком набит картографами. И работают они замечательно. Однако я не нашел ни одной карты, которая бы помогла добраться, куда нам нужно.
– Может, ты просто не смог объяснить, чего хочешь?
– Нет. Они все понимали. Но стоило заикнуться о нашем деле, становились глухи. Новые карты описывают лишь земли до южных границ таглиосской территории. Если удается отыскать старую, она оказывается выцветшей миль на восемьсот к югу. Одно и то же – даже с самыми распрекрасными картами, на которых показано каждое дерево!
– Они что-то скрывают?
– Кто – они? Весь город? Не похоже. Однако другое объяснение на ум нейдет.
– Но правильные ли вопросы ты задавал?
– Небывалого красноречия! Змеиного лукавства! Но едва доходило до дела, возникали проблемы с переводом.
– И что собираешься предпринять?
Сгустились сумерки. Фонарщики принялись за работу. Я некоторое время наблюдал за ними.
– Может, Жабомордый нам как-нибудь пособит. Не знаю. Мы зашли так далеко, что от Анналов пользы нет. Но, судя по всему, нам нужно именно туда, в это белое пятно. У тебя есть какие-нибудь мысли?
– У меня?
– Именно. Вокруг Отряда творится что-то непонятное. Не думаю, что это из-за моего важного вида.
– Чепуха.
– Нет, не чепуха. Я не давил на тебя, Госпожа. Без нужды не завел бы и этот разговор. Но было бы просто чудесно, если бы я знал, почему давно умерший Взятый выслеживал нас, а другой – твой бывший закадычный дружок, кстати, – пытался погубить нас на болотах. Интересно, он знал, что ты путешествуешь на барке? Или дрался исключительно против Меняющего Облик? Или просто не желал никого пускать в низовья реки? Интересно также, не набредем ли мы на него снова? Или еще на какого-нибудь ожившего мертвеца?
Я старался говорить тоном мягким и спокойным, но злость так и рвалась наружу.
Тут нам принесли первую перемену – вымоченные в бренди и замороженные ломтики дыни. Пока мы бранились, кто-то весьма любезный доставил пищу и нашим охранникам. Не столь изысканную, но вкусную и сытную.
Госпожа над чем-то размышляла, катая во рту кусочек дыни. Внезапно встрепенулась и закричала:
– Не есть! Никому не есть!
Кричала она на диалекте Драгоценных городов, который к тому времени научились понимать даже самые тупые из наров.
В роще мгновенно повисла мертвая тишина. Нары побросали свои тарелки.
Я поднялся:
– В чем дело?
– В пищу что-то подмешано.
– Яд?
– Скорее, наркотик. Нужно проверить.
Я подошел к ближайшему латнику и взял его тарелку. Под обычной для наров маской равнодушия кипел гнев. Воину очень хотелось кого-нибудь пристукнуть.
Такая возможность представилась, когда я повернулся спиной, намереваясь уйти с добычей.
Последовал шорох быстрых шагов, затем глухой удар дерева по живому и мягкому. И крик боли, отнюдь не шуточный. Обернувшись, я увидел моего нара – острие его копья было приставлено к горлу лежащего человека. Один из фонарщиков. Возле его откинутой руки валялся длинный нож.
Я пробежался взглядом вокруг. Со всех сторон на нас смотрели, при этом вежливо улыбаясь.
– Одноглазый! Жабомордый! Ко мне! – (Они явились.) – Мне нужно что-нибудь нешумное. Дабы никому не испортить ужин. Но оно должно склонить этого субчика к откровенности. Можете?
– Знаю я одну штучку… – Одноглазый захихикал, потирая руки в жестоком веселье, а Гоблин надулся. – Идите ужинайте, ни о чем не беспокойтесь. Старина Одноглазый обо всем позаботится. Ваш субчик у меня кенарем запоет.
Колдун щелкнул пальцами, и неведомая сила, ухватив за лодыжки, потянула фонарщика вверх. Тот зашелся в беззвучном крике, разевая рот, словно рыба на крючке.
Я сел напротив Госпожи и кивнул:
– Одноглазый придумал, как обойтись без шума, – не дает фонарщику орать.
С этими словами я положил в рот ломтик дыни.
Одноглазый поднял жертву футов на двадцать от земли.
Госпожа принялась ковыряться в пище, доставленной нарам.

Хоть я и сидел к Одноглазому спиной, настроение, в каком я устраивал этот вечер, сохранить не удалось. Госпожа тоже оставалась встревоженной.
Я, словно бы невзначай, глянул через плечо.
С фонарщика, как сухие листья, опадали клочья одежды. В прорехах виднелись, во множестве ползая по коже, тонкие сияющие черви лаймового и лимонного оттенка. Столкнувшись, два червя разных окрасок вспыхивали, и неудачливый покуситель пытался завопить. Когда он пришел в нужное расположение духа, Одноглазый уронил его так, что от носа до земли осталось меньше фута.
Жабомордый что-то пошептал в ухо висящему, после чего тот вновь был поднят.
И вправду тихо. Какую же дьявольщину сотворил бы Одноглазый, потребуй я зрелищности?
Гоблин взглянул мне в глаза. Я поднял бровь. Он языком глухонемых просигналил:
– Идут. Похоже, из важных .
Изобразив на лице полную незаинтересованность, я внимательно смотрел на Госпожу. Та как будто ни на что вокруг не обращала внимания.
К нам подошли двое, изысканно и дорого одетые. Один был туземцем, темным, как ореховая кожура, однако не негроидного типа. Все виденные нами в Таглиосе негроиды были приезжими с верховьев реки. Ну а с этим человеком явился наш приятель Плетеный Лебедь, обладатель желтых, как кукуруза, волос.
Лебедь заговорил с подвернувшимся под руку наром, а его спутник тем временем оценил старания Одноглазого. Я кивнул Гоблину, и тот отправился узнать, нельзя ли вытянуть чего из Лебедя.
Вернулся Гоблин в задумчивости.
– Лебедь сказал: черный хрен, что с ним, здесь главный. Именно этими словами и сказал.
– Пожалуй, слегка перегнул.
Я переглянулся с Госпожой. Она, как в былые времена, приняла облик твердокаменной императрицы, которая выше любых человеческих чувств. Ужасно захотелось встряхнуть ее, обнять – хоть что-то сделать, чтобы высвободить ее страсть, показывающуюся лишь на миг и снова прячущуюся как можно глубже. Она пожала плечами.
– Предложи им составить нам компанию, – сказал я. – И пусть Одноглазый пришлет своего беса. Чтобы проверял, точно ли этот Лебедь переводит.
Прислуга, едва наши гости приблизились, пала ниц. До этого я не встречал в Таглиосе подобного. Если так, князь здесь – это действительно князь.
Лебедь приступил к делу без околичностей:
– Вот этот тип – Прабриндра Дра, он тут всем заправляет.
– И ты на него работаешь.
– Можно и так сказать, – улыбнулся Лебедь. – Мобилизован. Он хочет знать, не ищете ли вы службы.
– Ты знаешь, что не ищем.
– Я ему говорил. Сам хочет убедиться.
– У нас свой путь. – Я постарался, чтобы это прозвучало достаточно театрально.
– Воля богов?
– Что?
– Таглиосцы очень суеверны, вы наверняка уже это заметили. Значит, надо подать так, будто это боги указали вам путь. Мол, вы себе не хозяева. А вы точно не можете на этом пути сделать остановку? Отдохнули бы… Я-то знаю, как устаешь в походах. А этому парню нужно провернуть одно дельце, не слишком чистое. По слухам, вы хорошо справляетесь с подобными заказами.
– Лебедь, что ты знаешь о нас?
Он пожал плечами:
– Легенды.
– Легенды? Гм…
Прабриндра Дра что-то произнес.
– Он хочет знать, зачем этот тип болтается в воздухе.
– Затем, что хотел ударить меня в спину ножом, после того как кто-то попытался отравить мою охрану. Вскоре я его расспрошу.
Лебедь с Прабриндра Дра о чем-то залопотали. Последний, видимо, был раздражен и утомлен. Взглянув на бесенка, он протрещал что-то еще.
– Князь интересуется подробностями вашего плавания по реке.
– Ты об этом достаточно наслышан. И несомненно, уже сказал ему.
– Да ты пойми, он пытается быть вежливым.
Я пожал плечами:
– Чем же несколько путников, не собирающихся здесь задерживаться, привлекли такой интерес князя?
Лебедь занервничал. Похоже, разговор почти коснулся сути дела.
Прабриндра Дра произнес несколько фраз.
– Он говорит, вы рассказывали о том, где побывали, и он хочет узнать о тех краях побольше. Дальние страны, чужие народы – все это его интригует. А еще цель вашего похода, ведь вы так и не сообщили, куда направляетесь.
По тону было похоже, что он старается переводить как можно точнее. Жабомордый чуть заметно кивнул мне.
По дороге от Третьего Порога к Таглиосу мы рассказывали Лебедю и его компании очень мало. Скрытничали с ними так же, как и они с нами. И я решил, что сейчас откровенность может принести выгоду.
– В Хатовар.
Лебедь даже не удосужился перевести.
Прабриндра снова залопотал.
– Он говорит, что вам не следует идти туда.
– Поздно останавливаться, Лебедь.
– Капитан, вы попадете в беду, какую даже не в силах вообразить.
Лебедь перевел князю мой ответ. Тот выдал очередную реплику. Он пришел в сильное возбуждение.
– Начальник говорит: ваша голова – это ваша голова, хотите – топором ее брейте, но ни один человек, если он в своем уме, не произнесет вслух этого названия. Иначе смерть может настичь, прежде чем успеешь выговорить его. – Он пожал плечами и глупо ухмыльнулся. – Впрочем, если будете упорствовать в погоне за этой химерой, вас куда скорее погубят силы вполне земные. Очень уж плохи территории, лежащие между здешними и тамошними. – Лебедь взглянул на князя и закатил глаза. – Нам рассказывали о чудовищах и колдовстве.
– Да ну? – Я оторвал кусочек от жареной пичуги, прожевал, проглотил. – Лебедь, я привел сюда Отряд от самого Курганья. Ты помнишь, где оно и что собой представляет. Значит, чудовища и магия? Мы прошли семь тысяч миль, и я не потерял ни одного человека. Река не вспоминается? Тот, кто встает на моем пути, не успевает даже пожалеть об этом. Слушай внимательно. Я в восьмистах милях от края карты. И не остановлюсь. Я не могу остановиться.
То была одна из самых длинных моих речей – если не считать тех случаев, когда я читал солдатам отрывки из Анналов.
– Капитан, твои трудности как раз и лежат на этих восьмистах милях. Те семь тысяч можешь считать увеселительной прогулкой.
Прабриндра произнес короткую фразу. Лебедь кивнул, но переводить не стал. Я взглянул на Жабомордого.
– Сверкающий камень, – сказал тот.
– Что?
– Он так сказал, начальник. Сверкающий камень. Не знаю, что это.
– Лебедь!
– Местное выражение. По-розеански примерно то же, что «ходячий мертвец». Как-то связано с далеким прошлым и Вольными Отрядами Хатовара, оставившими по себе очень уж плохие воспоминания.
Я поднял бровь:
– Лебедь, Черный Отряд – последний из Вольных Отрядов Хатовара.
Он недобро взглянул на меня и перевел.
Князь, не сводя глаз с жертвы Одноглазого, ответил.
– Капитан, он говорит, что на свете возможно всякое. Однако возвращение тех, кого не видели с тех пор, как дед его деда был еще сосунком… Хотя он склонен верить, что вы – Черный Отряд. Ваше прибытие было предсказано. – Лебедь искоса глянул на беса, словно упрекая в предательстве. – И Хозяева Теней предостерегали его от сделок с вами. Вполне логично, что он желал бы такой сделки, учитывая разорение и отчаяние, сеемые этими фанатиками прошлого.
Я взглянул на Жабомордого, тот кивнул. Лебедь старался быть предельно точным.
– Он ходит вокруг да около, Костоправ, – сказала Госпожа. – Ему что-то нужно. Скажи, пусть говорит о деле.
– Лебедь! Это и вправду было бы неплохо.
Тот продолжал переводить:
– Но вчерашний ужас сегодня ничего не значит. Вы не похожи на тех фанатиков, что и продемонстрировали на реке. И Трого Таглиос ни перед кем не склонится. Если эта чума с юга страшится банды разбойников, он готов забыть старые счеты и объединиться с теми, кто живет сейчас. При условии, что вы и сами забудете.
Я совершенно не понимал, о чем идет речь.
– Костоправ! – зарычала Госпожа, разгадав, что творится в моей голове, еще до того, как мысль успела оформиться. – У нас нет времени на удовлетворение твоего интереса к прошлому. Здесь что-то происходит. Разберись с этим, пока мы не влипли!
Она определенно становится одной из нас!
– Лебедь, ты ведь уже понял, с кем имеешь дело? И не считаешь, надеюсь, что мы верим в случайность встречи с тобой и той женщиной? Давай-ка поговорим начистоту.

Конечно, начистоту поговорили не сразу. Стало совсем темно, взошла луна. Все выше и выше карабкалась она в небо… Прислуга окончательно потеряла терпение, однако никто не просил владетельного князя убраться, – должно быть, не позволяла элементарная вежливость. Те же, кто пришел посмотреть на нас, понятное дело, не желали первыми покидать рощу.
– Здесь точно что-то происходит, – шепнул я Госпоже. – Но как вытянуть из него правду?
Прабриндра преуменьшал угрозу, о которой рассказывал, но присутствие отцов города прямо-таки вопило: Таглиос вплотную приблизился к опаснейшему распутью. Подтекст услышанного я истолковал так: князь хочет плюнуть в лицо беде.
– Давно, – попытался объяснить Лебедь, – никто не может точно сказать, когда именно, потому что никто не пытался выяснить, – в городе под названием Питиус, что в четырехстах милях к юго-востоку, появилось нечто такое, что можно, пожалуй, назвать Тьмой. Никого это не обеспокоило. Затем она распространилась на Траджевец и Кьяулун, весьма важные города, и на Секст с Фридом. Тут все всполошились, но было уже поздно. Громадным куском страны стали править четверо колдунов, которых беженцы называли Хозяевами Теней. Насчет теней у них был пунктик. Траджевец переименовали в Тенесвет, а Кьяулун – в Тенелов, и в наши дни почти все называют их империю Тенеземьем.
– Ты наконец объяснишь, каким образом все это касается нас?
– Примерно через год после захвата тех городов, ни разу не воевавших с самого Хатоварского террора, Хозяева Теней вооружили население и принялись за обычные имперские игры. За год они подчинили бо́льшую часть земель, лежащих между южной границей Таглиоса и краем карты.
– Кажется, улавливаю, – сказала Госпожа, чье лицо мрачнело прямо на глазах.
– Я тоже. Продолжай, Лебедь.
– Так вот, прежде чем они взялись за нас… взялись за Таглиос, их земли пришли в упадок. По словам бежавших оттуда, вспыхнула междоусобица. Да еще какая! Интриги, предательства, подрывная деятельность, покушения, союзы – там все здорово переменилось. И если один из колдунов вырывался вперед, то остальные объединялись против него. Так продолжалось лет пятнадцать-восемнадцать, и на этот срок Таглиос был оставлен в покое.
– А теперь?..
– Теперь они поглядывают в нашу сторону. В прошлом году пробовали воевать, да не заладилось у них. – Он самодовольно улыбнулся. – У жителей Таглиоса мужества в достатке, но нет ни малейшего представления о том, как его применить. В прошлом году нас с Ножом и Корди вроде как поверстали на службу. Но я-то в военном деле мало смыслю, и они – не более моего. Как генералы мы все равно что сиськи на кабане.
– То есть князю нужны не телохранители и подручные для грязных дел. Прабриндра хочет нанять нас для войны. Неужели надеется, что это обойдется ему дешево? Разве ты не описал ему наше путешествие сюда?
– Он из тех, кто доверяет, но проверяет. Может, хотел узнать, не дешево ли вы себя цените. Я рассказал князю все, что когда-либо слыхал о Черном Отряде. Но он пожелал с вами встретиться. Нет, этот князь – молодчина. В первый раз я вижу правителя, который старается делать то, что от правителя требуется…
– Да, такой человек – редкость почище волосатой жабы. Но ты сам сказал, Лебедь: мы выполняем волю богов. Нам недосуг встревать в местные раздоры. Разве что на обратном пути.
Лебедь рассмеялся.
– Что тут смешного?
– На самом-то деле выбора у вас нет.
– Вот как? – Я вгляделся в его лицо, но ничего не смог там прочесть. Посмотрел на Госпожу – она только пожала плечами. – Отчего же?
– Чтобы попасть, куда вы хотите, надо пересечь Тенеземье. Семьсот или восемьсот миль… По-моему, с Хозяевами Теней даже вам, ребята, не справиться. А Прабриндра – тем более.
– Ты говорил, они в четырехстах милях отсюда.
– Это Питиус в четырехстах милях. Там, где все началось. Им принадлежат все земли до южной границы Таглиоса. Отсюда до Тенелова миль семьсот-восемьсот. И как я уже говорил, в прошлом году Хозяева взялись за нас. Хапнули все, что южнее Майна.
Я уже знал, что Майн – большая река к югу от Таглиоса, естественная пограничная, а также оборонительная линия.
– Их войска, – продолжал Лебедь, – кое-где стоят всего в восьмидесяти милях от Таглиоса. Мы знаем, что они нападут, едва в реках понизится уровень воды. И вряд ли станут с нами церемониться. Все четверо Хозяев заявили, что очень рассердятся, если Прабриндра будет иметь дело с Черным Отрядом.
Я взглянул на Госпожу:
– Ну просто уймища народу осведомлена, куда и с какой целью я направляюсь! Причем лучше осведомлена, чем я сам.
Не ответив мне, она спросила:
– Лебедь, почему он вообще обратил на нас внимание? Зачем послал тебя навстречу?
– Он не посылал. Он ничего не знал, пока мы не вернулись. Просто подумал: если Хозяева Теней вас боятся, значит с вами нужно дружить.
Хозяев Теней пугал явно не я, но говорить об этом не стоило. Лебедю с приятелями и князю незачем знать, кем была Госпожа.
– Смелости ему не занимать.
– Тут всем смелости не занимать. Жаль только, не представляют себе, как ее применить. И я ничего посоветовать не в состоянии. Он сказал: если Хозяева Теней рано или поздно явятся, зачем облегчать им жизнь? Зачем давать время на сборы?
– А что в этом господину Плетеному Лебедю? Ты не похож на того, кто работает задаром.
– Ладно, Корди не услышит, поэтому скажу как есть. Надоело бродяжничать. Я нашел себе дом и не желаю его потерять. Устраивает такое объяснение?
Может быть.
– Здесь и сейчас я не могу дать князю ответ. Ты меня поймешь, если хоть что-то знаешь о Черном Отряде. Вряд ли мы возьмемся, не наше это дело. Но обещаю все обдумать самым тщательным образом. Переведи, что мне нужна неделя и требуется содействие его подданных.
Я хотел задержаться в Таглиосе еще на одиннадцать дней, чтобы дать людям отдых и привести в порядок амуницию и оружие. Мое обещание не значило ровным счетом ничего. Кроме того, что и мне неплохо бы отдохнуть.
– И это все? – спросил Лебедь.
– Чего же тебе еще? Или думал, я соглашусь по той лишь причине, что ты славный парень? Лебедь, мы идем в Хатовар. Я сделаю все необходимое, чтобы попасть туда. А ты занимайся своим делом. Все, пора разойтись и дать клиенту подумать.
Он заговорил с князем. Чем дальше, тем больше мне хотелось отказать и покончить с этим. Костоправ стар и немощен, и ему неохота учить новые языки.
Прабриндра Дра кивком выразил согласие. Он поднялся, я тоже, мы раскланялись, и они с Лебедем удалились, останавливаясь возле ужинающих полуночников. Ничто не выдавало содержания их разговоров. Возможно, он произносил то, что другие желали слышать. Я видел, как улыбались его собеседники.

Я уселся поудобнее, чтобы наблюдать за представлением, разыгрываемым Одноглазым. Его червяки вовсю ползали по голове жертвы.
– Что ты об этом думаешь? – спросил я Госпожу.
– По-моему, здесь не место для раздумий.
– На чью сторону ты предпочла бы встать?
– Я солдат Черного Отряда. О чем ты склонен постоянно напоминать.
– Помнится, Ворон тоже был солдатом Черного Отряда. Пока это его устраивало. Давай поговорим серьезно. Ты знаешь, кто такие эти Хозяева Теней? Не Взятые ли, прибывшие строить для тебя новую империю?
– Нет! Я спасла Меняющего Облик и отправила его на юг – просто на всякий случай, когда войны и злобы Зовущей Бурю было достаточно, чтобы объяснить его исчезновение. И это все.
– Однако Ревун…
– …сам спланировал свое освобождение, видя мое положение и пестуя собственные амбиции. Это очевидно. Что же до Хозяев Теней, о них я ничего не знаю. Абсолютно. Тебе надо расспросить местных.
– Расспросим. Если они не из Взятых, то, по всему судя, не многим отличаются. Потому я желаю знать, на чью сторону встанешь ты.
– Я солдат Черного Отряда. Они уже объявили себя моими врагами.
– Ответ нечеткий.
– Другого не будет.
– Как я и ожидал. А что же с Меняющим Облик и его подружкой? – Я не видел их с самого Обмолота, но нутром чуял, что они прячутся за ближайшим углом.
– Если ситуация на самом деле так плоха, нам понадобятся все наличные ресурсы.
– Меняющий Облик сделает, что я прикажу.
Ответ опять-таки можно было толковать по-разному, однако я не стал требовать определенности. Лучшего и на этот раз не предвиделось.
– И вообще, отвяжись, Костоправ. Займись ужином.
Я заглянул в свои тарелки. Теплое давно остыло, а холодное – согрелось.
Жабомордый, плотоядно улыбаясь, помогал хозяину сломить волю неудачливого убийцы.
Одноглазый перестарался. Как обычно, когда кругом толпа зрителей. Пленник помер от ужаса, и мы ничего не добились, кроме дурной славы о нас.
Как будто нам мало того, что есть.

23. Лебедь, летучие мыши и прочие

Время было позднее. Плюхнувшись в кресло, Лебедь зевнул. Нож, Корди и Баба выжидающе смотрели на него, словно Прабриндра не в силах был говорить сам.
– Мы потолковали, – сказал Лебедь.
– И?.. – нетерпеливо спросила Радиша.
– А ты что, ждала, он запрыгает и заорет: «Боги мои, наконец-то!»?
– Что он сказал?
– Сказал, подумает. И это, пожалуй, лучшее из того, чего можно было ждать.
– Надо было пойти самой.
– Сестра, – вмешался Прабриндра, – другой вообще не стал бы слушать нас сразу после того, как его пытались убить.
Радиша пришла в крайнее изумление.
– Не дураки же они, – продолжал Лебедь. – Смекнули, что мы неспроста навязались в попутчики. И следили за нами так же, как и мы за ними.
Копченый, оправдывая свое имя, сидел в уголке, в облаках дыма. Совещание проходило в подвале дома одного из друзей Радиши, невдалеке от оливковой рощи. Пахло плесенью, хотя окна были растворены на ночь. Копченый сделал несколько шагов и очутился в круге света трех масляных ламп; сморщенное лицо было хмурым. Он подозрительно оглядел подвал.
– Что такое? – спросил Корди.
Он заметно дрожал. Лебедь тоже ощутил холодок в животе.
– Не уверен… Но на секунду показалось, что кто-то смотрит на меня.
Радиша переглянулась с братом и повернулась к Лебедю:
– Лебедь, эти два чудных старика… Одноглазый и Гоблин, жулики? Или колдуны?
– Середина на половину. Верно, Нож? Корди?
Корди кивнул.
– Мелкий, – сказал Нож, – вроде ребенка, Жабомордый, вот кто опасен.
– Что он собой представляет? – спросила Баба. – Более странного ребенка в жизни не видывала. Порой ведет себя словно столетний.
– Ему может быть и все десять тысяч, – сказал Копченый. – Это бес. Я не осмелился его прощупывать, после того как он понял, что я не просто выживший из ума старик. Не знаю, на что он способен. Но наверняка это сверхъестественное существо величайшей силы. Загадка в том, как колдун ученического уровня, Одноглазый, получил в свои руки власть над Жабомордым. Я ни вызвать такого, ни управлять им не могу, хоть и превосхожу Одноглазого по таланту, образованию и мастерству.
Внезапно в темном углу раздался писк и хлопанье крыльев. Вздрогнув от неожиданности, все обернулись. В круг света ворвались и заплясали в воздухе летучие мыши. Среди них мелькнул темным сгустком ночной тьмы гораздо больший силуэт – и одна из мышей оказалась разорванной пополам на лету. Затем другой крупный силуэт прикончил другую мышь. Уцелевшим удалось вылететь наружу сквозь решетку подвального окна.
– Что за черт?! – прохрипел Лебедь. – Что это?
– Вороны, – сказал Нож. – На мышей охотились.
Голос звучал совершенно спокойно, словно вороны каждую ночь гонялись по подвалам за летучими мышами – и над самой головой Ножа.
Птицы больше не показывались.
– Не нравится мне это, Лебедь, – сказал Корди. – Вороны по ночам не летают. Тут что-то не так.
Все посмотрели друг на друга, ожидая, кто нарушит паузу. Они не замечали леопарда, заглядывающего одним глазом в подвал. И уж тем более никто не углядел детскую фигурку, уютно развалившуюся на ящике за пределами светлого круга и довольно ухмыляющуюся. Копченый снова задрожал и принялся описывать плавные круги по подвалу. Его не оставляло чувство, что за ним наблюдают.
– Насколько я помню, – заговорил Прабриндра, – кто-то говорил, что встречаться поблизости от рощи – не самая удачная идея. Помню и предложение собраться для совета во дворце, в комнате, защищенной Копченым от чужих чар. Не знаю, что сейчас произошло, но мы явно имеем дело с чем-то сверхъестественным, а посему я не желаю разговаривать в этом подвале. Идемте. Такая задержка уж точно делу не повредит. Что думаешь, Копченый?
Старика била крупная дрожь.
– Возможно, так будет мудрее, мой князь. Гораздо мудрее. Здесь нечто большее, чем можно разглядеть глазами… Впредь следует считать, что за нами следят.
– Кто следит, старик? – раздраженно спросила Радиша.
– Не знаю. Но есть ли разница? Это дело может интересовать многих. Высших жрецов. Или солдат, которыми ты намерена воспользоваться. Или Хозяев Теней. Возможно, и некие вовсе не известные нам силы.
Все воззрились на него.
– Объясни! – приказала Баба.
– Не могу. Разреши лишь напомнить, что пришельцы одолели речных пиратов, долгое время державших реку. Никто из них не рассказывал о произошедшем, но случайные фразы, собранные вместе и сопоставленные, свидетельствуют, что обе стороны пустили в ход магию высшего порядка. Магия пришельцев оказалась более действенной. Однако, помимо беса, при них не было ничего указывающего на эту магию, когда мы присоединились к ним. Если они обладают такой силой, где же она? Можно ли ее так хорошо спрятать? Весьма сомневаюсь. Не исключено, что эта сила путешествует с ними, не будучи с ними, если вы понимаете, что я хочу сказать.
– Нет, не понимаем. Ты взялся за старые фокусы. Наводишь тень на плетень.
– Я говорю туманно оттого, что не имею ответов, Радиша. Лишь вопросы… Я все чаще думаю: может быть, банда, которую мы видим, только иллюзия, специально для нас и созданная? Горстка людей – конечно, крепких, сильных, искушенных в науке убивать, – чем она могла напугать Хозяев Теней? Что так обеспокоило их? Либо они знают больше нашего, либо же больше нашего видят. Вспомните историю Вольных Отрядов. То были не просто банды головорезов! А эти люди твердо намерены дойти до Хатовара. Их Капитан перепробовал все способы, кроме насилия, стараясь выведать дорогу…
– Эй, Копченый! – перебил его Нож. – Ты предлагал перебраться для разговора в другое место. Может, пойдем наконец?
– Ага, – поддержал его Лебедь. – В этой дыре меня дрожь берет. Не понимаю я вас с князем, Радиша. Вроде как правите Таглиосом, а прячетесь по темным углам.
Радиша встала:
– Наш трон не так уж прочен. Мы правим в согласии со жрецами. И не следует им знать обо всем, что мы делаем.
– Так ведь все мало-мальски значимые владетели и жрецы были нынче в роще. Они знают…
– Лишь то, что им было сказано. Часть правды.
Корди наклонился к уху Лебедя:
– Слушай, кончай. Не видишь, что делается? Тут ставки покрупнее, чем победа над Хозяевами Теней.
– Угу.
Следом за ними беззвучно, как сама смерть, кралась от одного темного закоулка к другому тварь, похожая на леопарда. Вороны скользили от ветки к ветке. А по мостовой, совершенно не скрываясь, однако оставаясь незамеченной, двигалась детская фигурка. Но летучих мышей в воздухе не было.
Лебедь понял, на что намекал Корди. Баба с братцем полагают, что борьба с Хозяевами Теней захватит и жрецов с паствой. Пока те будут отвлечены, князья приберут к рукам все бразды правления.
Жалеть жрецов не стоит, от них и впрямь никакого толку. Возможно, Нож что-то затевает. Да не возможно, а наверняка. Всех их следует утопить, иначе Таглиос никогда не поднимется с колен.
Через каждую дюжину шагов Лебедь оборачивался. Улица позади всякий раз оказывалась пуста. И все же он был уверен, что за ним следят.
– Жуть, – пробормотал он, дивясь тому, что вообще влез в эти дела.

24. Таглиос. Княжеская настойчивость

Может, и был молодчиной Прабриндра Дра, но это с какой стороны поглядеть. Если с нашей, он выглядел скользким, как любой негодяй. Через два дня после разговора в роще я носа наружу высунуть не мог без того, чтобы оказаться под шквалом шумных приветствий. «Защитники», «спасители», «избавители» – как только нас не называли.
– Одноглазый, что за дьявольщина?
– Хочет, чтобы ты увяз. – Он метнул в Жабомордого свирепый взгляд. Бес накануне ночью осрамился – не смог подобраться ни к кому, кроме Лебедя с дружками в их пивнушке. А там они о делах не разговаривали. – Так ты уверен, что хочешь в эту библиотеку?
– Еще как!
Почему-то таглиосцы втемяшили себе в голову, что я великий целитель и полководец мессианского толка.
– Что с ними не так? Князь может пичкать их любым дерьмом, но почему они это дерьмо едят?
– Хотят, вот и едят.
Матери протягивали ко мне детей, дабы я осенял их своим знамением и одаривал благословением. Юноши с грохотом салютовали железом и орали строевые песни. Девицы усыпали цветами мой путь, а порой бросались под ноги и сами.
– А эта ничего, – заметил Одноглазый, отрывая меня от грез насчет шестнадцатилетней красотки. – Не хочешь – уступи мне.
– Охолони. Чем предаваться низменным инстинктам, лучше поразмысли над тем, что происходит.
Его свойство впадать в крайности порой ставило меня в тупик. Возможно, происходящее он считал иллюзией. Одноглазый у нас не семи пядей во лбу, но иногда бывает проницателен.
– Поддайся разок соблазну, – хихикнул он. – Госпожа не может за тобой следить постоянно.
– Я могу. Конечно могу. Нельзя же разочаровать людей, которые так стараются нас обдурить, правда же?
– Опять ты за свое.
Но сказано это было не всерьез. Неожиданно свалившаяся на нас благодать внушала ему беспокойство.
Мы вошли в библиотеку. В ней не обнаружилось ничего достойного. То есть хоть шаром покати – отчего мои подозрения порядком окрепли. От Жабомордого проку было тоже немного, однако кое-что он подслушал. И пересказанные им беседы усилили мою тревогу.
Для солдат, впрочем, наступили чудесные времена. Перед некоторыми из соблазнов не устояла даже железная дисциплина наров. Могаба чуть ослабил узду.
Меня никак не оставляло ощущение, что рядом, за моей спиной, что-то происходит.

Политическая обстановка была ясна. Она оказалась точно такой, как описывал Лебедь.
Можно было добраться до Хатовара, лишь пробив себе семисотмильный путь сквозь земли, управляемые Хозяевами Теней. Если эти Хозяева Теней – не выдумка.
Лично я слегка сомневался в их существовании. Все, с кем я беседовал при посредстве Жабомордого, в них верили, однако не видели никаких конкретных доказательств.
– Так ведь и богов никто никогда не видел, – сказал мне один жрец. – Но все мы в них верим, не так ли? Зрим воочию плоды их трудов…
Тут он заметил мою циничную ухмылку. Его глаза сузились, и он поспешил прочь. Впервые здесь кто-то не дрожал от счастья, общаясь со мной. И я сказал Одноглазому, что есть смысл пошпионить за главными жрецами. Князь и Лебедь, в отличие от них, знали, когда нужно держать язык за зубами.
Мысль, что нами манипулируют, пытаясь натравить на каких-то волшебников-тяжеловесов, не особо пугала меня. Вот уже двадцать лет мы противостояли лучшим из лучших. Больше всего меня беспокоило мое собственное невежество.
Я не знал местного языка, не понимал таглиосцев. Их история представляла собой сплошную тайну, и Лебедь со товарищи не стремились пролить на нее свет. Конечно же, я ничего не знал о Хозяевах Теней, как и о народе, которым они правили. То есть ничего, кроме того, что мне было сказано, а это могло быть даже хуже, чем ничего. А самое досадное, я не имел ни малейшего представления о землях, где, возможно, придется воевать. И для поиска ответов на все эти вопросы не оставалось времени.

Вечер третьего дня. Мы переехали на новые квартиры в южном квартале города, предоставленные государством. Я собрал всех, кроме полудюжины часовых. Пока ребята ужинали – пища была приготовлена и подана людьми Прабриндра, – сидевшие за моим длинным столом сдвинули головы поближе. Прочие имели приказ не давать таглиосцам свободной минутки. Вряд ли, конечно, они могли бы понять нас, однако такое не исключалось.
Я расположился во главе стола. По левую руку от меня – Госпожа, по правую – Могаба с двумя своими помощниками, а за Госпожой устроились Гоблин с Одноглазым, причем в этот раз Гоблин сидел ближе ко мне. Каждый раз у колдунов разгорался спор из-за места за столом. Далее сидели Крутой и Масло, а Мургену, в качестве ученика летописца, был отведен дальний конец стола. Я сделал вид, будто рассказываю за едой некую историю, как отец семейства, развлекающий чад.
– Ночью выведу наружу имперских коней. Госпожа, Гоблин, Крутой и Масло выходят за мной по одному. Также помощник Могабы с одним солдатом. При условии, что они умеют держаться в седле.
Одноглазый испустил жалобный вздох, Мурген – тоже. Но Могаба заговорил первым:
– Тайком?
– Хочу съездить на юг, разведать. Эти люди пытаются продать нам кота в мешке.
На деле я так не думал, но зачем полагаться на чужие слова, когда можно взглянуть самому? Особенно если тобой хотят воспользоваться.
– Одноглазый, останешься здесь и проследишь, чтобы бес работал денно и нощно. Мурген, записывай все, что он узнает. Могаба, будешь нас прикрывать. Если местные рассказали правду, наш рейд продлится недолго.
– Ты обещал Прабриндра дать ответ через неделю. Осталось четыре дня.
– Уложимся. Выезжаем после следующей смены часовых, когда Одноглазый с Гоблином усыпят всех, кто мог бы нас увидеть.
Могаба кивнул. Я взглянул на Госпожу. Она ничего не желала добавить. Мол, хочешь быть главным – будь им, а она оставит свое мнение при себе.
– Ко мне обратились мои люди, – сказал Могаба, – с деликатным делом. Похоже, перед нами встал политический вопрос.
Это было по меньшей мере неожиданно.
– Политический? Касательно чего?
– Самообороны. Несколько человек подверглись нападениям, они хотят знать, до каких пределов им, в силу политических причин, необходимо проявлять сдержанность. Разрешается ли давать уроки вежливости недоброжелателям.
– Вот как! Когда это началось?
– Первое донесение я получил около полудня.
– Все случаи, значит, сегодня?
– Так точно, сударь.
– Давай посмотрим на подвергшихся нападениям.
Он привел их к столу. Все оказались нарами. Их было пятеро. Пожалуй, такое могло произойти не только с наром. Я послал Мургена к нашим, вскоре он вернулся.
– Три случая. Они сами справились. Говорят, не подумали, что из-за таких пустяков стоит беспокоить начальство.
Это кое-что говорит о состоянии дисциплины…
Примерно через полминуты было установлено, что нападавшие, судя по всему, не являлись таглиосцами.
– Сморщенные смуглые карлики? Мы видели таких на реке. Я спрашивал Лебедя; тот сказал, что не знает, откуда они. Однако при этом здорово струхнул. Если это не таглиосцы, не церемоньтесь с ними. И попробуйте захватить парочку живьем. Одноглазый! Как появятся пленные, разберись с ними.
Пока все это говорилось, таглиосские подавальщики сновали туда-сюда. Несколько человек подошли забрать пустые тарелки, в их присутствии Одноглазый не посмел жаловаться на непомерное количество работы для него одного. Впрочем, и после их ухода он не успел даже вякнуть.
Первым заговорил Мурген:
– Тут вот еще какая проблема, Костоправ…
Могаба слегка поморщился. Человек он не косный, но никак не мог привыкнуть, что я позволяю называть себя иначе, как Капитан.
– Что за проблема?
– Летучие мыши.
Гоблин хихикнул:
– Заткнись, коротышка. При чем тут?..
– Ребята постоянно натыкаются на дохлых летучих мышей.
Краем глаза я заметил, что Госпожа прислушивается к разговору.
– Не понял…
– Каждое утро находят несколько штук. Все разодраны, не просто околели от старости. И это только там, где находимся мы. Больше нигде в городе.
Я посмотрел на Одноглазого. Он вздохнул и сказал:
– Все понятно. Еще одна задачка для бедного старика. И как Отряд обойдется без меня, когда помру?
Уж не знаю, поверили ли этому нытью остальные. Нас с Одноглазым связывало нечто такое, о чем знали не все.
– Еще имеются проблемы?
Таковых не нашлось, однако у Мургена был вопрос:
– Ничего, если мы займемся Лебедем? Я заглянул в забегаловку, где он хозяин. Пожалуй, есть смысл послать туда наших ребят. Посидят, послушают, – может, узнаем что-нибудь интересное.
– На худой конец, заставим его понервничать. Хорошая идея. Возьмите кого-нибудь из наров, пусть приглядятся к Ножу.
– Темная личность, – заметил Масло.
– И голову кладу, самая опасная. Наподобие Ворона. Убьет – глазом не моргнет, а через пять минут и не вспомнит.
– Вы бы рассказали мне побольше об этом Вороне, – попросил Могаба. – С каждым разом, как упоминаете о нем, он все больше интригует меня.
В разговор, не донеся вилки до рта, вмешалась Госпожа.
– О нем подробно написано в Анналах, Лейтенант, – сказала она с предостерегающей мягкостью.
Хоть и предан был Могаба всему, что связано с нашим братством, ему еще только предстояло знакомство с Анналами, написанными после того, как Отряд покинул Гиэ-Ксле.
– Понятно. – Его голос звучал по-прежнему ровно, однако взгляд приобрел твердость стали.
Между ними и Госпожой явственно чувствовался холодок. Я и прежде замечал такое явление. Негативная химия, что ли? У этих двоих не было причин не любить друг друга. А может, и были: в те дни я проводил с Могабой куда больше времени, чем с Госпожой.
– Значит, решено, – сказал я. – Выходим после ближайшей смены караула. Готовьтесь.
Большинство, молчаливо кивнув, встали из-за стола. Гоблин некоторое время хмуро взирал на меня, затем тоже поднялся.
Он догадывался, почему взят в разведку, – чтобы не свалял дурака в мое отсутствие.
И был процентов на шестьдесят прав.

25. Таглиос. Разведка на юге

Если вы пробовали выбраться из населенного пункта незамеченным хотя бы на крестьянской кляче, то у вас есть слабый шанс представить себе, чего стоило нам тайно покинуть город на подаренных Госпожой чудищах. Бедняга Гоблин, обеспечивавший прикрытие, вымотался до предела. И когда наконец мы выбрались за околицу, я прикинул, что можно было бы и карету взять с собой без опаски.
Впрочем, незаметность нашего отъезда была относительной. Вороны не покидали своих постов. Казалось, эти проклятые птицы повсюду, где бы мы ни проезжали, следят с каждого дерева, с каждой крыши.
Продвигались мы быстро, и кругом было темно, но все же не составило труда заметить, что деревни к югу от Таглиоса зажиточны, земли отменно возделаны. А как иначе снабжать огромный город? Правда, в самом городе тоже имелись сады, особенно ими изобиловали богатые кварталы. Мяса таглиосцы ели немного, и это мне показалось странным – разве сложно пригонять скотину на рынок?
Как оказалось, два или три крупнейших рода запретили мясоедение из религиозных соображений.
Наши кони, вдобавок ко всем прочим достоинствам, видели в темноте и без труда бежали легким галопом, в то время как я даже собственных рук не мог разглядеть. Уставшие, изрядно намозолившие задницы, рассвет мы встретили в сорока милях к югу от Таглиоса.
Крестьяне разинув рот смотрели, как мы проносимся мимо.
Лебедь рассказывал мне о случившемся прошлым летом вторжении Хозяев Теней. Дважды мы пересекали пути той войны, проезжали через разоренные деревни. Уцелевшие жители, конечно, отстроились заново, уже на другом месте.
Возле второй деревни мы расположились на бивуак. Когда завтракали, местный староста набрался храбрости и подошел взглянуть на нас. Разговор не склеился. Убедившись, что его не намерены схватить и увезти, он с улыбкой пожал мне руку и пошел прочь.
– Староста знает, кто мы, – сказал Гоблин. – И думает о нас точно так же, как и городские.
– Дураками считает?
– Нет, Костоправ, никто нас не считает дураками, – сказала Госпожа. – Может, в этом-то и проблема. Может, они переоценивают наш ум.
– И что же из этого следует?
Я швырнул камнем в ворону и промазал. Госпожа насмешливо смотрела на меня.
– Наверное, ты был прав насчет заговора молчания. Но возможно, не так уж и много от нас скрывают эти люди. А вдруг они просто считают, что мы сами знаем больше, чем они?
Синдав, помощник Могабы и третий после него по значимости, поддержал ее:
– Капитан, похоже, это так и есть. Я много времени провел на улицах; я видел, как на меня смотрели люди. Они думали обо мне гораздо лучше, чем я того стою.
– Ну, на меня-то они не просто смотрели… Выйдешь на улицу – и сразу шум и гам, как будто шествует император. Так и норовят вогнать в краску.
– Вот только правду не говорят, – проворчал Гоблин, собираясь в дорогу. – И раскланяются, и разулыбаются, и задницу твою расцелуют, и отдадут тебе все, кроме девственных дочерей, но стоит спросить о чем-нибудь конкретном, ни слова не дождешься в ответ.
– Правда – смертельное оружие, – сказала Госпожа.
– Потому-то и боятся ее князья со жрецами, – подтвердил я. – Но если ты угадала верно, за кого же они нас принимают?
– За тот Отряд, что проходил здесь, направляясь на север, – сказала Госпожа.
– Ответ должен быть в пропавших томах Анналов, – кивнул Синдав.
– Это верно. Однако их у нас нет.
Будь при мне мои тома Анналов, я бы продлил привал и заново осмыслил то, о чем узнал в Храме отдохновения странствующих. Самые первые книги Отряда, должно быть, пропали где-то здесь.
Названия на моей карте ни о чем не говорили. И никакие отголоски не долетали из глубин памяти. Чо’нДелор – это, так сказать, конец нашей истории. И начало неведомой страны. Хотя Анналы хранят немало сведений о временах, предшествующих Пастельным войнам.
Неужели все названия были изменены?
– Ох, бедная моя задница! – застонал Гоблин, карабкаясь в седло.
Это уморительное зрелище, когда такой коротышка забирается на такого здоровенного коня. Масло всякий раз спрашивал, не подать ли лестницу.
– Костоправ, тут у меня идейка возникла…
– Уже страшно.
На шпильку Гоблин не отреагировал.
– Не уйти ли нам в отставку? Не так уж мы молоды для подобных дел.
– Те, кого мы встретили по пути из Весла, так и поступили, – сказал Крутой. – Только долго не протянули. Нам бы город какой захватить… или заключить постоянный договор…
– Уже раз пятьдесят пробовали. Ничего не вышло. Разве что в Гиэ-Ксле… И то потом пятки зачесались.
– Могу спорить, зачесались не у тех, кто туда прибыл.
– Все мы состарились и устали, Крутой.
– Ты, дедуля, за всех не говори, – посоветовала Госпожа.
Швырнув в ворон последний камень, я залез в седло. Пикироваться не хотелось. Я ведь и впрямь усталый старик. Пожав плечами, Госпожа тоже села на коня. Я погнал своего вперед, размышляя о том, что между нами было. Да ничего, пожалуй. Искорка, из которой мы так и не удосужились раздуть костер. Кажется, наша близость сослужила нам плохую службу…

Дальше к югу наблюдалось нечто необычное. До сих пор нам нигде не встречались столь многочисленные конные патрули. В каждой деревне нас узнавали, и поднималась такая же восторженная суматоха, как в Таглиосе. Молодые мужчины – в тех деревнях, где они были, – выходили на улицы с оружием.
На этику и мораль мне, в общем-то, плевать. Однако как-то совестно становилось, словно это из-за меня тихие, смирные люди превращались в милитаристов с горящими глазами.
Масло полагал, что оружие у них трофейное, захваченное при отражении прошлогоднего нападения. Но вряд ли он был прав на все сто. Почти все убойные снасти источены ржавчиной и временем – лучше бы они остались у врагов.
С каждым часом наша экспедиция выглядела все бессмысленнее. Нигде мы не находили свидетельств того, что таглиосцы замышляют недоброе. По пути нам встречались исключительно радушные, приятные в общении, хлопотливые люди, живущие на благословенной земле, которая избавила их от непрестанной борьбы за существование. Но и в этих деревнях, как и в городе, люди, похоже, бо́льшую часть свободного времени посвящали легионам своих богов и божков.
– Если согласимся служить и выиграем первую битву, – сказал я Госпоже, когда мы удалились от города миль на восемьдесят, – эти люди войдут в такой раж, что любые пакости Хозяев Теней им будут за счастье.
– А если проиграем первую битву? Впрочем, мертвецам плевать на последствия.
– За что люблю мою девочку, так это за позитивное мышление.
– Ты в самом деле хочешь подрядиться?
– Нет, если только можно этого избежать. Для того-то мы и отправились на разведку, чтобы выяснить данный вопрос. Но если верить дурному предчувствию, придется делать не то, чего мне хочется, а то, что необходимо.
Гоблин крякнул и что-то проворчал насчет когтистых лап судьбы. И он был прав. Единственная возможность ни во что не встревать – отыскать иной путь на юг. Черт с ними, с этими Хозяевами Теней.
Мы не слишком торопились, а потому остановились на обед, еще не переварив завтрака. Наши тела не выдерживали испытания непрерывной скачкой. Стареем…
Масло с Крутым предложили развести костер и приготовить горячее. Я сказал: «Валяйте», а сам, усталый и разбитый, устроился поблизости, положил голову на камень и принялся разглядывать облака, плывущие по чужому небу, ничем в свете дня не отличавшемуся от родного.
События неслись вскачь, и были они настолько странными, что я никак не мог докопаться до их сути. Мной прочно завладел ужас, внушавший, что я влез не в свое дело, что для Отряда наступили далеко не лучшие времена и для предотвращения катастрофы, грозящей Таглиосу, моих способностей не хватит. Неужто и впрямь я собираюсь повести в битву целый народ? Пожалуй, нет. Даже если все мужчины, женщины и дети Таглиоса объявят меня своим спасителем.
Я пытался успокоиться, внушал себе, что не меня первого из Капитанов обуревают сомнения. Влезать в туземные дрязги, имея крайне слабое представление о масштабах конфликта и о том, что стоит на кону, – в этом нет ничего нового. Пожалуй, мне даже повезло больше, чем моим предшественникам, ведь со мной Госпожа, а для нее интриги – родная стихия. Здесь она все равно что рыба в воде. Лишь бы только удалось воспользоваться ее талантами. Также со мной Могаба, который, несмотря разделяющие нас культурный и языковой барьеры, становится прямо-таки идеальным солдатом. Со мной Гоблин, Одноглазый, Жабомордый и, не исключено, Меняющий Облик. А в моей сумке хранятся трюки, накопленные нашим Отрядом за четыреста лет.
Однако все это не прибавляло душевного покоя.
Собственно, как случилось, что мы отправились в прошлое, к началу боевой деятельности Отряда?
Не в том ли причина беды, что мы достигли неизведанных земель, о которых Анналы ничего не говорят? Не в отсутствии ли исторических документов?
У меня имелось множество вопросов насчет нашего братства и этой страны. Но сведения добывались по крохам и с превеликим трудом. Из разрозненных намеков явствовало, что наши предшественники были не такими уж славными ребятами. Складывалось впечатление, что тогдашняя диаспора, образованная Вольными Отрядами, подвинулась на религии. Доктрина, которую они исповедовали и следы которой сохранили нары, похоже, была свирепой. Недаром само имя Отряда и ныне пугает народ и будирует сильные чувства.
Усталость наконец одержала верх, и я провалился в сон. Разбудила меня воронья беседа.
Я вскочил. Остальные удивленно воззрились на меня – они ничего не слышали. Обед подходил к концу. Масло держал на огне мою порцию.
Приглядевшись к одинокому дереву близ нашей стоянки, я заметил нескольких ворон. Склонив безобразные головы, они смотрели на меня. Внезапно птицы разразились карканьем. Я понял, что они пытаются привлечь мое внимание.
Я направился к ним.
Когда до дерева оставалось полпути, две вороны взлетели, неуклюже набрали высоту и понеслись к рощице. Там, в миле от нас, над деревьями кружила добрая полусотня ворон.
Третья ворона, убедившись, что я все видел, также покинула одинокое дерево. Я вернулся к обедавшим в задумчивом настроении. Съев половину подгоревшего жаркого, я пришел к выводу, что получил предупреждение. Дорога проходит в считаных ярдах от той рощи.
Когда мы начали рассаживаться по седлам, я заговорил:
– Ребята! Оружие держать наготове. Гоблин! Видишь те деревья? Не спускай глаз.
– В чем дело, Костоправ?
– Не знаю. Предчувствие. Может, оно и не оправдается, однако осторожность не помешает.
– Ну, как скажешь.
Он смотрел на меня так, словно сомневался в здравости моего ума.
А Госпожа поглядела на меня еще подозрительнее, когда мы приблизились к роще и Гоблин проквакал:
– Ух ты! Да их тут полно! Засада!
Больше он ничего не успел сказать. Наши недруги хлынули из укрытия. Это были те самые смуглые карлики, около сотни. В военной сметке им не откажешь: пешим никак не справиться с конными без подавляющего численного превосходства.
– Ну, держитесь, олухи! – сказал Гоблин.
Затем он пробормотал что-то еще, и карликов окутало облако насекомых.
Им бы из луков по нас стрелять…
Масло с Крутым избрали, по-моему, наиглупейшую тактику. Они атаковали, и инерция внесла их в толпу карликов. Я действовал благоразумнее, и остальные последовали моему примеру. Мы просто развернулись и на рысях помчались прочь, оставив врагов на милость Гоблина.
Мой конь споткнулся. Как и положено такому мастеру верховой езды, я вылетел из седла и, прежде чем успел подняться на ноги, был окружен смуглыми… Однако Гоблин не зря ел свой хлеб. Уж не знаю, что он проделал, но толк из этого вышел. Оставив мне на память несколько приличных синяков, карлики решили нагнать тех, кому посчастливилось остаться в седле.
Мимо меня, чтобы атаковать с тыла, промчались Масло и Крутой. Я кое-как поднялся на ноги и огляделся в поисках жеребца. Тот стоял в сотне ярдов, насмешливо поглядывая на меня. Я заковылял к нему.
Карлики располагали лишь ерундовыми чарами, а действовали они на редкость глупо. Просто навалились толпой. Мерли словно мухи, но когда нападающих – дюжина к одному, поневоле начнешь тревожиться не только о том, как положить их побольше.
Будучи занят с конем, я почти не видел, что творилось впереди. Возвратив наконец в седло свое многострадальное тело, я обнаружил, что весь рататуй скрылся в узкой и мелкой балке.
А я непонятным образом заплутал. Уж не знаю, что за помрачение на меня нашло, но, пустившись следом за нашими, я никого не увидел. Впрочем, времени на поиски судьба отмерила не много. Явилась она в образе полудюжины смуглых карликов, причем конных, что было бы ужасно смешно, не размахивай они мечами и копьями и не несись на меня с намерениями, однозначно заслуживающими порицания.
В другое время я перестрелял бы их из лука, не подпустив даже на сорок ярдов. Однако сейчас, пребывая в неподходящем расположении духа, я хотел лишь спокойно отыскать своих.
Я пустил коня галопом и, обогнув несколько холмов, легко оторвался от погони. Но в процессе бегства заблудился окончательно. К тому времени небо затянули тучи, заморосил гнусный дождь. Не иначе, погода хотела напомнить о прелестях некогда избранного мной образа жизни.
Я пустился на поиски дороги, надеясь обнаружить на ней следы товарищей.
Поднявшись на холм, я снова увидел ту проклятую фигуру в окружении воронья, преследующую меня от Храма отдохновения странствующих. Она парила вдалеке, удаляясь. Тут я, позабыв о товарищах, бросил коня в галоп. Фигура остановилась и обернулась. Я буквально кожей почувствовал направленный на меня взгляд, но не замедлил хода. Уж теперь-то раскрою тайну!
Скатившись с невысокого холма, я влетел в ложбинку, где пузырилась жидкая грязь. Фигура на минуту скрылась из виду. Поднявшись же на вершину другого холма, я не увидел никого, кроме нескольких ворон, круживших без всякого смысла. То, что я тогда произнес, до крайности расстроило бы мою матушку.
Я продолжал скачку, пока не достиг того места, где фигура маячила в последний раз. Осадив коня, спешился и принялся искать следы. Следопыт я такой же знатный, как и наездник, однако на столь мокрой земле не могли не остаться отпечатки. Если, конечно, я не сошел с ума.
Следы я, конечно же, нашел. И ощущение того взгляда меня не оставляло. Но искомой твари не было нигде.
Я был напрочь сбит с толку. Даже если допустить участие волшебных сил, как удалось незнакомцу скрыться? Вокруг ни бугорка, ни кустика.
Тут я заметил ворон, кружащих в четверти мили.
– Ладно, сукин ты сын. Сейчас посмотрим, быстро ли бегаешь…
И снова напрасная скачка.
Так повторилось трижды. Я гнался – и не приближался. В последний раз остановился на низком гребне, откуда был виден лес этак в сотню акров. Спешившись, я стал рядом с жеребцом. Мы оба смотрели на лесок. Дыхание коня, как и мое, было рваным.
– Тоже устал? – спросил я.
Вот уж не думал, что такое чудище способно выдохнуться.
Посмотреть было на что. Столько воронья разом я видел разве что над полем недавней битвы.
За свою долгую, в странствиях и познании проведенную жизнь я слыхал с полсотни легенд о населенных призраками лесах. Чащобы всегда глухие, темные и древние, деревья там почти все мертвы, их ветви – словно руки скелетов, воздетые к небесам. Этот лес, пожалуй, был похож только по густоте, однако, судя по ощущениям, призраков в нем хватало.
Накинув поводья на луку, я вытащил из седельных ножен меч и направился к лесу. До него было около четверти мили. Жеребец побрел за мной, футах в восьми, едва не касаясь ноздрями земли, словно принюхивался к следу.
Больше всего ворон оказалось над середкой леса. Я уже не слишком доверял собственным глазам, однако там, среди деревьев, приметил темное приземистое строение. Приближаясь, я все убавлял шаг, – должно быть, какая-то доля здравого смысла у меня еще оставалась. Эта самая доля и подсказывала, что для подобных деяний я не гожусь. Не родился я воинственным рыцарем, которого хлебом не корми, а дай пробраться в логово зла.
Нездоровое любопытство – мое проклятие. Презрев доводы рассудка, оно тащило меня за бороду вперед.
Мне встретилось дерево, описанное во многих легендах: древнее, полузасохшее, в мой рост толщиной. Словно часовой, возвышалось оно над лесом по крайней мере футов на тридцать. Его подножие окружали кустарники и молодые деревца высотой мне по пояс. Я сделал остановку и прислонился к его стволу. Решал, то ли продолжать путь, то ли, наоборот, удержаться от неосмотрительных поступков. Жеребец шел, пока не уткнулся мордой мне в плечо. Я обернулся…
Последовало краткое змеиное шипение, а следом – глухой удар по дереву.
С отвисшей челюстью взирал я на стрелу, еще дрожавшую в трех дюймах от моих пальцев. И уж совсем собрался броситься наземь, но тут сообразил, что стрела эта предназначалась вовсе не для моей груди.
Наконечник, древко и оперение – все было чернее сердца жреца. Покрытое чем-то вроде эмали, в дюйме от наконечника древко было обернуто белым. Выдернув стрелу, я поднес ее к глазам и прочел адресованное мне послание:
«Еще не время, Костоправ».
Написано на диалекте Драгоценных городов.
Интересно.
Пожалуй, и впрямь еще не время.
Я содрал бумагу с древка, скатал в шарик и забросил в кусты, а затем огляделся в поисках стрелка. Разумеется, вокруг никого.
Вложив стрелу в свой колчан, я вскочил в седло, развернул коня и шагом двинулся вперед.
Мелькнувшая в воздухе воронья тень заставила меня поднять глаза – и увидеть семерых смуглых карликов, поджидавших на вершине холма.
– Все вам, ребята, неймется…
Я снова спешился, достал лук, надел тетиву, вынул из колчана черную стрелу и двинулся по склону, прикрываясь конем. Карлики развернули своих игрушечных лошадок и поехали ко мне.
Приблизившись на удобное расстояние, я высунулся из-за коня и выстрелил в ближайшего. Стрелу он увидел и попытался увернуться, чем только навредил себе. Я метил в шею пони, а стрела пронзила ногу всадника, достав и животное. Пони взбрыкнул и понесся, волоча за собой хозяина, чья нога застряла в стремени.
Вскочив в седло, я направил коня в образовавшуюся брешь. Карликовые лошадки бежали слишком медленно; где им меня нагнать.
Словом, мы поскакали вперед, и за час я перестрелял всех пони, причем мой жеребец шел легким галопом и, похоже, развлекался от души. Никогда еще я не видал лошади, которая оглядывалась на погоню и соразмеряла аллюр, чтобы держаться в дразнящей близости.
Я понятия не имел, откуда взялись эти карлики, однако их вокруг было немало, судя по тому, что появлялись все новые. Из осторожности я продолжал выбивать их по одному. Если понадобится, можно потом послать Отряд и набрать сколько угодно пленных.
Интересно, как там Госпожа, Гоблин и остальные? Вряд ли, учитывая превосходство наших зверюг, им причинен какой-либо вред, но все же…
Мы разминулись, поэтому не было смысла тратить остаток светового дня на их поиски. Лучше возвратиться на дорогу, повернуть к северу, найти жилье и обсушиться.
Мерзкая морось досаждала куда сильнее, чем преследователи.
А пуще дождя мучила тайна лесного стрелка. Пугала до мурашек.
Вороны реальны, как и тот ходячий пень. Сомневаться в этом уже глупо. И ко всему пень знает мое имя.
Пожалуй, стоит привести сюда весь Отряд и прочесать округу.
Дорога была из тех, волшебных, что превращаются в трясину глубиной по пояс от малейшего плевка. В этой части света ограды были не в чести, поэтому я свободно ехал по обочине. Очень скоро показалась деревня.
Можно назвать это милостью судьбы. Или же совпадением. Моя жизнь – сплошная череда совпадений. С севера в деревню въезжали всадники, покрытые грязью еще сильнее, чем я. То были не сморщенные смуглые карлики, однако я дал волю подозрениям и огляделся в поисках укрытия. Встречные везли с собой гораздо больше оружия, чем я, а моего хватило бы на целый взвод.
– Йо-о! Костоправ!
Ну надо же! Мурген!
Приблизившись, я узнал в остальных троих: Плетеного Лебедя, Корди Мэзера и Ножа. Какого лешего они здесь делают?

26. Вершина

Отними у человека все, но окажи моральную поддержку – и он моментально вспомнит о своем праве на жалобы и критику.
Хозяева Теней собрались на верхнем ярусе устремленной к небесам башни, в новой столице-крепости под названием Вершина, в двух милях к югу от Тенелова. То была необычайно мрачная цитадель, превосходящая размерами иные города. Ее массивные стены достигали ста футов в высоту. Всякая вертикальная поверхность была облицована плитами из шлифованной бронзы либо железа, на которых уродливыми серебряными литерами алфавита, известного лишь нескольким инкрустаторам, были запечатлены свирепые запреты и устрашающие проклятия.
Хозяева Теней встретились в зале, нисколько не отвечающем их любовью к сумраку. Сквозь прозрачные потолки и хрустальные стены лилось яркое солнце. Трое прибывших съежились в его лучах, даже укутанные в самые темнейшие из своих одеяний. Хозяин парил рядом с южной стеной, устремив взгляд вдаль и лишь изредка оглядывая зал. Он был намертво сосредоточен на своих мыслях.
Снаружи, за многие мили от башни, однако видимая с такой огромной высоты, лежала просторная, ровная долина, ярко блестевшая в лучах солнца – белая, как дно давно исчезнувшего моря.
Гости полагали, что страх и одержимость хозяина не сулят ничего, кроме опасности. Если только это не притворство, не маскировка, скрывающая смертоносный замысел… Однако сооружаемые им укрепления, надо отдать им должное, впечатляют, и сильно.
Крепость возводилась уже семнадцать лет, но пока еще была построена не более чем на две трети.
– Теперь снаружи спокойно? – Самый маленький из гостей – женщина говорила на том же языке, фразами из которого были испещрены крепостные стены.
– Днем всегда тихо. Но с приходом ночи… С приходом ночи…
Воздух словно почернел от страха и ненависти.
В своем бедственном положении хозяин винил гостей. Это они извлекли Тени из глубин и разбудили ужас, а затем бросили союзника перед лицом последствий.
Он повернулся к сидящим:
– Вы проиграли. И не в первый раз. Радиша продвигается на север. А Отряд, словно воплощенное возмездие, пересек болота и при этом не встретил мало-мальски серьезных препятствий. Эти воины идут куда хотят и делают что хотят. Они не то что не несут урона, но даже не замечают ваших жалких потуг. Они уже пересекли границу; они творят смуту на ваших землях. И поэтому вы пришли ко мне.
– Но кто же мог подозревать, что величайший – с нею? Его считали покойником…
– Глупцы! Будто он не мастер перемен и иллюзий? Вы обязаны были знать, что он дожидается их прихода! Как может такой чародей укрыться от всех глаз?
– Выходит, ты знал, что он там, но не предупредил нас? – насмешливо спросила женщина.
Хозяин отвернулся к окну. После долгой паузы он произнес вместо ответа:
– Сейчас они в пределах вашей досягаемости. На этот раз вы справитесь с ними?
– Всего лишь полсотни смертных…
– Вместе с ней. И с величайшим.
– Однако нас четверо. И каждый имеет армию. Вода в реках скоро спадет, и тогда десять тысяч воинов переправятся через Майн. Само имя Черного Отряда будет стерто в истории.
Паривший у окна исторг зловещее шипение, оно все нарастало, переходя в холодный, презрительный смех.
– Вот как? Не счесть, сколько раз пытались выполнить эту угрозу. Однако они выстояли. Уже четыре века держатся! Десять тысяч? Не смешите меня. Даже миллиона может не хватить. С ними сражалась северная империя – и не одолела.
Трое обменялись взглядами. Хозяин – само безумие. Безумие и одержимость. Когда угроза с севера будет уничтожена, он, пожалуй, разделит ее судьбу.
– Подойдите, – сказал он. – Взгляните вон туда, где призрак старой дороги змеится по долине к сияющим белым землям.
На тракте вращалось, свиваясь в спираль, нечто темное. Сгусток мглы, куда чернее их нарядов.
– Видите?
– Что это?
– Ловушка для Теней. Древние, великие и могучие, они идут через пробитые вами врата. Не чета игрушкам, подчиняющимся вашей воле. Я могу освободить эти Тени. Так и сделаю, если вы снова не справитесь.
Гости тревожно заерзали. Хозяин не давал пустых обещаний.
Словно прочтя их мысли, он расхохотался:
– Ключ к ловушке, братья, есть Имя мое. Если я буду повержен, ловушка рухнет и врата в мир останутся открытыми.
Он снова разразился хохотом.
Тот, кто больше помалкивал, злобно сплюнул и двинулся к выходу. Двое остальных, поколебавшись, последовали за ним. Говорить уже не о чем.
Безумный смех преследовал их, пока они спускались по бесконечной винтовой лестнице.
– Может быть, мы и не подчиним его, – подытожила женщина. – Но пока его внимание сосредоточено на юге, он нам не помеха. Впредь не стоит принимать его в расчет.
– Значит, трое против двоих, – проворчал ее спутник.
Шедший впереди согласно хмыкнул:
– Но есть еще тот, на болотах, и можно манипулировать его злобой, если сложится отчаянная ситуация. К тому же у нас имеется золото. Когда оно говорит свое веское слово, в рядах врагов непременно находятся нужные орудия. Правда же?
Ее смех звучал почти так же безумно, как тот, что доносился сверху.

27. Ночная гонка

Когда Мурген подъехал ко мне, я одарил его самым злобным взглядом из своего арсенала. Он все понял без слов. Слова будут позже.
Замявшись на секунду, Мурген сказал:
– Ты велел глаз с них не спускать…
Тут подъехал и Лебедь:
– Боги мои, ну и горазды вы ездить! Я уже в седле еле держусь. – Он показал небу непристойный жест. – Мы выехали через пять минут после вас, а вы пару привалов сделать успели – и все равно опережали! – Он покачал головой. – Железные ребята. Корди, я же говорил, что меня не для такой работенки сделали.
– А где все? – спросил Мурген.
– Не знаю. Мы попали в засаду и разделились.
Мэзер, Лебедь и Нож переглянулись.
– Маленькие такие, смуглые? – спросил Лебедь. – Сморщенные?
– Ты их знаешь?
– Да, встречались с ними на реке, по пути на север. Костоправ, есть одна идейка, надо бы обсудить. Только давай спрячемся от дождя, а то прострел меня доконает.
– Какой еще прострел? – спросил Мэзер. – Откуда у тебя прострел?
– Вышел из дому без шляпы да под дождик угодил. Нож, ты в прошлом году бывал в этих краях. Есть тут постоялый двор или что-нибудь в этом роде?
Нож, не отвечая, развернул коня и поехал вперед. Странный он тип, что ни говори. Однако Лебедь полагал, что с ним все в порядке, а сам Лебедь нравился мне – насколько может нравиться тот, кто работает на человека, играющего с тобой в непонятные игры.
Я хотел было тронуться вслед за всеми, но тут Мурген сказал:
– Постой-ка. Кто-то едет.
Я вгляделся в пелену дождя. С южной стороны к нам приближались трое верховых. Кони были так высоки, что не могли оказаться никем, кроме скакунов Госпожи. Лебедь выругался, раздосадованный, однако мы решили дождаться.
Во всадниках я узнал Крутого, Масло и роя Шадида. Этот последний был порядком потрепан, а Масло и Крутой – в крови.
– Чтоб вас обоих черт побрал! Никак без ранений не обойтись, да?!
Вот уже лет тридцать их знаю, они получают раны трижды в году и до сих пор живы. Поневоле заподозришь, что оба бессмертны, а за бессмертие платят своей кровью.
– Та засада, Костоправ, была прикрытием для другой, – объяснил Крутой. – Нас оттеснили в долинку – прямиком на второй отряд, конный.
Мой желудок сжался в тугой ком.
– И что?
Он криво улыбнулся:
– Пожалуй, им пришлось об этом пожалеть. Много мы там нарубили.
– Где остальные?
– Не могу знать. Мы разъехались. Госпожа велела нам с Шадидом двигать сюда и ждать. А сама взялась увести коротышек.
– Ладно. Нож, покажи наконец, где тут ближайшая крыша.
Мурген вопросительно посмотрел мне в глаза.
– Ага, – сказал ему я. – Пристроим этих, а сами отправимся.
Нож привел нас не на постоялый двор, а в большой дом, чей хозяин давал приют путникам. Наше появление не привело его в восторг, хотя он, как и все прочие в мире, знал, кто мы такие. Однако блеск монет согнал с его лица мрачность и добавил улыбке любезности. И все-таки мне думалось, что принял он нас лишь из боязни применения силы в ответ на отказ.
Здесь я заштопал и перевязал Масло с Крутым и прописал им обычный режим, который они уже давно знали наизусть. Хозяин меж тем принес еду, за что Лебедь выразил ему нашу искреннюю признательность.
– Темнеет, Костоправ, – сказал Мурген.
– Вижу. Лебедь, мы едем искать остальных. Хочешь с нами – возьми запасную лошадь.
– Шутите? В такую мокреть да по собственной воле… Черт возьми… Ладно…
Он заворочался, поднимаясь с кресла.
– Сиди уж, Лебедь, – сказал Мэзер. – Я в лучшей форме, мне и ехать.
– Уговорил, красноречивый ты сукин сын, – немедля откликнулся Лебедь. – Не знаю уж, как ты этого добиваешься, дьявол сладкоголосый, но я тебе ни в чем не могу отказать. Будь осторожен.
– Вы готовы? – спросил Мэзер, слегка улыбнувшись.
– Ага.
Мы вышли наружу и оседлали подуставших коней. Я поехал вперед, однако скоро Шадид обогнал меня, сказав, что знает, куда ехать. День, стало быть, продолжался. Солнце почти скрылось. Погода стояла предельно мозглая. Чтобы отвлечься, я велел Мургену:
– Объясни-ка, что происходит.
– Корди расскажет лучше. Я-то просто увязался за ними.
Седалище рои, судя по заданному коню аллюру, не пострадало от езды. Я же изо всех сил боролся с нарастающим беспокойством. Старался убедить себя, что Госпожа уже большая девочка и была таковой еще при моем рождении; она способна за себя постоять. Однако мужчина во мне настойчиво твердил: раз это твоя женщина, именно ты должен заботиться о ней.
Что было полностью верно.
– Корди! Я знаю, ты с приятелями работаешь не на меня, у вас свои интересы, однако…
– Мне нечего скрывать, Капитан. До нас дошел слух, что несколько ваших собрались уезжать. Бабу это всполошило. Она решила, что вы намерены всей толпой переправиться через Майн и на собственном горьком опыте узнать, что собой представляют Хозяева Теней. А вы предприняли разведку. Она считала вас глупее.
– Это та старушенция, которую вы везли по реке? Радиша?
– Да. Мы называем ее Бабой. Нож навесил ей эту кличку, еще не зная, кто она такая.
– И ей было заранее известно о нашем отъезде. Интересно… Удивительные настали времена, господин Мэзер. В нынешнем году каждый узнаёт заранее, куда мы направляемся, тогда как мы сами еще ни сном ни духом. Тут и не захочешь, а занервничаешь.
Мы проезжали мимо деревьев. На одном я заметил ворону, до крайности грязную и растрепанную. Засмеявшись, я вслух выразил предположение, что сам выгляжу не лучше.
Спутники озадаченно уставились на меня. Я подумал: а может, создать себе новый образ? Безумцев боятся везде, и если хорошенько вжиться в роль…
– Эй, Корди, старый бродяга! Ты действительно ничего не знаешь об этих смуглых карликах?
– Знаю лишь одно: они пытались остановить нас по пути на север. Никто из нас раньше таких не видел. Они наверняка из Тенеземья.
– Но отчего Хозяева Теней так боятся нас? – Ответа я не ждал и не получил. – Корди, ты и твои друзья всерьез намерены одолеть их на благо Прабриндра?
– Я намерен всерьез. На благо Таглиоса. Здесь я нашел то, чего не мог найти нигде. И Лебедь тоже, но он в этом не признается, хоть ты его жарь на угольях. Насчет Ножа – не знаю. Во всем мире у него полтора дружка, и не было бы нас, не было бы и смысла ему жить. Куда мы, туда и он, все просто.
– Полтора?
– Лебедь – целый, а половинка – я. Кто-то бросил Ножа крокодилам, мы его выручили. Он обязан нам жизнью. Хотя с тех пор не считали, кто кого сколько раз спасал. Поэтому о Ноже я ничего не могу сказать наверняка. Он ни перед кем не раскрывается.
– А что творится вокруг нас? Или об этом тоже говорить нельзя?
– В смысле?
– Эти Баба с Прабриндра стараются заручиться нашей поддержкой против Хозяев Теней. Однако ведут себя очень странно. Хитрят, вместо того чтобы просто предложить сделку.
Пока он размышлял, мы успели проехать около мили. Наконец он сказал:
– Наверняка не знаю. Думаю, они поступают так потому, что Черный Отряд прежде воевал с Таглиосом.
– Я тоже так полагаю. Нам неизвестно, чем здесь занимались наши братья. И никто не выказывает желания просветить нас на этот счет. Похоже на всеобщий заговор молчания. Однако в таком большом городе должен найтись хоть один человек, которого можно подкупить…
– Да вы целый взвод таких подкупите, если поищете в верном месте. Все это будут жрецы, которые спокон веку режут друг другу глотки.
В его словах содержался намек, однако я не был уверен, что уловил.
– Хорошо, намотаю на ус. Но сомневаюсь, что со жрецами можно иметь дело.
– Они тоже люди. И тоже ведутся на блеф.
Я так вымок, что уже не замечал, как сгущаются сумерки. Наконец дорога сузилась в тропу, и теперь можно было ехать лишь колонной по одному. Корди с Мургеном пропустили меня вперед, причем Мурген шепнул:
– Кое-что узнал. Позже расскажу.
Я догнал рои Шадида и спросил, далеко ли еще. И всего-то день в пути, а вымотался я, как в недельном походе.
Тут кто-то выскочил на тропу, да столь неожиданно, что невозмутимая лошадь рои заржала и попятилась.
– Что за дьявольщина?! – заорал Шадид на своем родном языке.
Я понял его, поскольку еще в молодости запомнил несколько слов.
Сам я лишь мельком заметил зверя, похожего на громадного серого волка, со щенком-уродцем, примостившимся у него на загривке. Парочка тотчас скрылась, не дав нам шанса разглядеть ее получше.
Интересно, волки в самом деле таскают детенышей на спине?
Я рассмеялся почти истерически. Что за мысли, черт возьми? Не лучше ли подумать о том, бывают ли волки размером с доброго пони?
Подскакавшие Мурген с Корди спросили, что стряслось. Я ответил, что не знаю, поскольку больше не верю своим глазам.
Однако загадка отложилась в дальнем уголке сознания. Ей нужно было созреть.
Рои остановился в двух милях от того места, где нас ожидала первая засада. Вокруг уже ничего толком не было видно. Он спешился и принялся читать следы. Вскоре, что-то буркнув, двинулся налево, в сторону от дороги. По неким признакам то был путь, где они ехали с Крутым и Маслом.
Мы устремились за Шадидом.
Еще через полмили тропа спустилась в небольшую долину. Вдоль нее протекал узкий ручеек. Там и сям из земли выглядывали валуны. Деревья тоже росли поодиночке, без всякого порядка. Стемнело к тому времени настолько, что видимость была не более двадцати футов.
Вскоре мы наткнулись на тела.
Уж не знаю, что заставляло смуглых карликов идти на смерть, но полегло их великое множество.
Шадид снова остановился:
– Мы привели их с другой стороны. Вот здесь наш отряд разделился. Мы поехали сюда, а другие остались, давая нам оторваться.
Снова спешившись, он принялся обыскивать долину. К тому времени, как нашел след, уже совсем стемнело. Не успели мы покрыть и мили, мгла сделалась непроглядной.
– Может, вернуться и подождать? – предложил Мурген. – Что толку искать вслепую.
– Если хочешь, возвращайся, – зарычал я со злостью, удивившей меня самого. – А я останусь и обязательно найду…
Я не видел его в потемках, но подозревал, что он ухмыляется.
– Пожалуй, не стоит нам разделяться, – сказал он. – Иначе придется каждого искать поодиночке.
Та ночная езда по незнакомому пути – не самое умное из моих решений. Особенно если учесть, что поблизости болталась целая орда врагов. Но боги, должно быть, и впрямь берегут дураков.
Кони остановились, прядая ушами. Мой жеребец негромко заржал, а через секунду слева и спереди донеслось ответное ржание. Животные без понукания двинулись на звук.
Вскоре мы обнаружили Синдава и одного из его людей, они прятались под сделанным на скорую руку навесом из сучьев. Оба были ранены, причем Синдав – тяжело. Мы быстро переговорили, пока я накладывал швы и повязки. Оказалось, Госпожа велела им укрыться. В этом парням помогал Гоблин, пока погоня не унеслась на юго-восток. Раненые собирались утром двинуться на север.
Я объяснил, где следует нас ждать, и вернулся в седло.
Моя задница была совсем стерта, я еле держался верхом, однако что-то влекло меня вперед. Задумываться о природе этой тяги вовсе не хотелось, иначе пришлось бы жестоко высмеять себя за сентиментальность.
Никто не возражал, разве что Мэзер, похоже, малость усомнился в моем рассудке. Я слышал, как он шептался с Мургеном и тот велел ему заткнуться.
Я поехал впереди, бросив поводья и велев жеребцу искать коня Госпожи. Никогда не пытался определить степень разумности этих зверюг, однако попробовать стоило. Конь пошел шагом – чуть медленнее, чем мне хотелось.
Уж не знаю, сколь долго мы ехали. Не было возможности измерять время. Довольно скоро я задремал, потом резко проснулся и снова сомлел. Наверное, то же происходило и с остальными. Конечно, можно было всех, и себя в том числе, вздрючить, чтобы бодрствовали и бдели, но какой в том толк? Хотя, если подумать, толковые-то в деревне остались, в тепле, десятый сон видят…
Наконец сквозь полудрему я увидел, как впереди, в полумиле, озарился пламенем, словно взорвавшись, гребень холма. Секунда темноты, а после вспыхнуло еще несколько акров земли вместе с людьми и лошадьми. Магией разило так, что даже я почувствовал.
– Вперед, мой конь!
Было достаточно светло, чтобы отважиться на рысь.
Через минуту мы достигли участка земли, усеянного дымящимися, корчащимися телами. Смуглые карлики. Чертова уйма.
Пылающие деревья высветили во тьме мчащийся силуэт гигантского волка с волчонком, клыками и когтями вцепившимся в шкуру старшего.
– Что за дьявольщина?! – воскликнул Мэзер.
– Может, это Меняющий Облик? – предположил Мурген.
– Не исключено. Ведь он где-то рядом. Госпожа! – крикнул я в сторону полыхавших деревьев.
Пожар угасал под дождем.
Сквозь треск едва пробился звук, который мог быть ответом на зов.
– Где вы?
– Здесь!
Что-то зашевелилось среди россыпи мелких камней. Я спрыгнул с коня.
– Гоблин! Где ты, черт тебя подери?
To был не Гоблин. То была Госпожа. И я даже не видел, сильно ли ей досталось, – не хватало света. Но не было сомнений, что она ранена. И я повел себя не как врач, а как последний болван: присел, подхватил ее на руки и стал укачивать, словно младенца. Совсем из ума выжил.
Стоит человеку записаться в Отряд, и через минуту он начинает заниматься самыми бессмысленными вещами. Маршировка, боевые учения и прочая муштра приводят к тому, что в деле нужное действие выполняешь автоматически, без размышлений. Сознание отключается. А вот я не думал ни о чем и ничегошеньки, кроме утраты, не чувствовал. То есть и нужных действий не совершал.
Мое счастье, что хоть у товарищей мозги еще не сквасились.
Они набрали сухого хвороста, всучили мне лекарские снасти и, не стесняясь в выражениях, убедили не заниматься ерундой, а взяться за работу.
Впрочем, не так уж и безнадежна была Госпожа, как показалось мне в потемках. Несколько порезов, множество синяков и, судя по полубессознательному состоянию, нетяжелая контузия.
Выработанные многолетней практикой рефлексы одержали верх над чувствами, и я снова стал военным лекарем.
Вскоре и Мурген присоединился ко мне:
– Я нашел ее коня. Однако Гоблина – ни слуху ни духу. Как она?
– Лучше, чем выглядит. Травм хватает, конечно, но ничего критического. Скоро поправится.
В этот момент у Госпожи затрепетали ресницы, она взглянула на меня, узнала, обхватила руками и зарыдала.
Шадид что-то сказал, Мурген хмыкнул:
– Угу. Пойдем-ка Гоблина поищем.
Корди Мэзер соображал не так резво, но и он ушел с ними.
Успокоилась она, надо заметить, скоро. Все-таки не привыкла Госпожа, будучи Госпожой, вот так изливать чувства. Она отстранилась от меня:
– Прости, Костоправ.
– За что прощать? Ты была на волосок от гибели.
– Что произошло?
– Об этом я собирался спросить тебя.
– Они до меня добрались, Костоправ. Я думала, проскочим, но они точно знали, где мы. Карлики нас разделили, меня загнали сюда, а потом нападали десятками, пытались взять живьем. Это меня и спасло, наверное. А после – провал во времени. Как вы подошли, как их разогнали – ничего не помню…
– Мы их не разгоняли. Как я понял, тебя спас Меняющий Облик.
Я рассказал ей о внезапном пожаре и о волке.
– Может быть. Но я не знала, что он поблизости.
– Где Гоблин?
– Не могу сказать. Мы расстались примерно в миле отсюда. Он пытался сбить врагов с толку иллюзиями. Костоправ, мы сегодня убили человек сто. В жизни не видела таких бестолковых. Но карлики все лезли и лезли… Куда бы мы ни бежали, везде натыкались на засады. Если вступали в бой, нас давили числом, и на место павших вставали двое новых… Как в кошмарном сне. Они словно чуяли нас, не выпускали из западни. – Она снова прижалась ко мне. – Здесь не обошлось без колдовства. Никогда еще мне не было так страшно.
– Ладно, все кончилось, больше нечего бояться.
Ничего умнее я придумать не смог. У меня успокоились нервы, и я снова вспомнил о том, что она – женщина.
В нескольких милях к востоку сверкнуло что-то вроде молнии. Но пока моросил этот дождь, никаких молний не наблюдалось. Я услышал перекличку Шадида, Мургена и Мэзера, а затем удаляющийся топот их коней.
– Наверное, там Гоблин, – сказал я, опираясь о землю, чтобы встать.
Она удержала меня, обняв крепче:
– Сами справятся.
Я взглянул на нее, но не рассмотрел лица – было слишком темно.
– Да, пожалуй.
И после секундного колебания я сделал то, чего она хотела.
Наконец, выбившись из сил, перекатился на бок.
– Слушай, в таком состоянии тебе…
– Заткнись, Костоправ.
И я, заткнувшись, вернулся к делу.

28. Снова разведка

О чем они только думают, эти безголовые боги?!
Я, понимаете ли, не из скорострелов, и Госпожа тоже, естественно, подустала… Словом, небо ни с того ни с сего разверзлось, точно кто-то вспорол ему брюхо ножом, и на нас обрушился мощный и холодный ливень. Да вдобавок ветер пару раз дохнул стужей – предупреждал, что дальше будет еще неприятней. Я, конечно, и так уже промок до нитки, однако…
Едва мы прекратили, стремясь найти какое-никакое укрытие, из тьмы ночной появился Мурген с остальными.
– Верно, – сказал он, – это был Гоблин, только, когда мы добрались, он уже смылся. – Подразумевалось, что я понимаю, о чем он говорит. – Костоправ, оно конечно, в Черном Отряде подобрались ребята железные, ни дождь, ни снег, ни черные шмакодявки не помешают выполнить то, что нам втемяшится в башку, но этот ливень меня допек. Сложности, вечно сложности – так ты выразился тогда в Курганье. Короче, с меня на сегодня хватит.
Меня тоже утомила непогода. Особенно сейчас, когда стихии разгулялись всерьез. И все же…
– Но как быть с Гоблином?
– А что с Гоблином? Давай, Костоправ, забьемся. Этот скверный поросенок сейчас в полном порядке. Ему куда лучше, чем нам. Споришь?
Вот вам образцовый случай, когда должность начальника особенно в тягость. И приходится делать выбор, который по всем ощущениям похож на поиск легкого пути. И кажется тебе, что ты ставишь удобство выше долга.
– Ладно, попробуем вернуться в деревню. Если дорогу найдем.
Я выпустил руку Госпожи. Мы принялись наскоро приводить себя в порядок. Ребята сделали вид, что ничего не замечают. Наверняка те, кто остался в Таглиосе, узнают обо всем еще до рассвета, уж не спрашивайте как. Слухи – штука такая.
Эх, черт возьми, жаль только, что слухи эти беспочвенны!..
С первыми серыми проблесками утра мы добрались до деревушки. Все страшно вымотались, даже наши сказочные скакуны. Мы с трудом запихнули их в конюшню, рассчитанную на полдюжины обычных лошадей, а сами отправились в дом. Я был уверен, что хозяин несказанно обрадуется постояльцам, судя по внешнему виду всю ночь валявшимся в грязи.
Однако старика мы не увидели. Вместо него из кухни выглянула пухленькая невысокая женщина. Она вытаращилась на нас, словно предположила набег варваров, но тут увидела Госпожу.
Облик Госпожи нисколько не уступал нашему, то есть был суров и грозен. Но принять ее за парня было невозможно. Старая клуша кинулась к ней, закудахтала по-таглиосски, стала гладить по спине, и мне даже не понадобился толмач Корди, чтобы понять: «Ох ты, батюшки-светы, как же такое возможно…» и далее в том же духе. Мы проследовали за хозяйкой на кухню.
Там, развалившись в кресле, закинув ноги на полено, лежавшее у очага, и попивая что-то из громадной кружки, обуютился наш друг Гоблин.
– Попался, мерзавец! – воскликнул Мурген и ринулся к нему.
Гоблин аж подпрыгнул, но тут же пискнул:
– Костоправ!
– Ты где был, коротышка? Мы грязь месим, задницу его спасаем от разных бед, а он тут сидит, пунш потягивает!
Мурген загнал его в угол.
– Э-э! Не надо! Просто я сам сюда добрался! Так уж вышло!
– Где твоя лошадь? В конюшне ее не было, когда мы ставили туда своих.
– Да погода такая гнусная… Я с седла – и сразу в дом…
– А для лошади, значит, не гнусная? Мурген, вышвырни его на двор и не пускай обратно, пока не устроит ее как полагается.
Собственно, мы и сами проделали не все как полагается, однако под дождем коней не бросили.
– Корди! Когда старая курица устанет причитать над Госпожой, спроси, далеко ли до Майна.
– До Майна? Ты еще не…
– Я еще не. Только подхарчусь да сосну пару часиков. Надо доделать начатое. Твои приятели по каким-то загадочным резонам втягивают нас в свою игру, и мне это не нравится. И я, если только смогу, проведу Отряд, не встревая ни в чьи свары.
Он изобразил что-то вроде улыбки:
– Как пожелаешь. Хочешь разобраться – разбирайся. Только будь осторожен.
Вернулся Гоблин – сконфуженный, смирный и мокрый.
– Куда теперь пойдем, Костоправ?
– Куда шли. К реке.
– Пожалуй, я сберегу всем силы.
– Сомневаюсь, однако рассказывай. Ты что-то выяснил, пока искал приключений на свою задницу?
Его глаза сузились.
– Не бери в голову, – проворчал я. – Ночка далеко не лучшая в моей жизни.
– Да у тебя, Костоправ, вообще мало хороших ночек в последние годы, как и деньков. То ли несварение получил вместе с капитанской должностью, то ли еще что…
– Еще что?
Мы уставились друг на друга, и эти гляделки я выиграл.
– После того как мы с Госпожой разлучились, – начал он, – я проскакал полмили и смекнул, что смуглых провести не удалось. Если они не кинулись за мной всем скопом, значит у них где-то поблизости собственный колдун. Я и раньше это подозревал, вспомнить хотя бы, как они всюду поспевали за нами. Тогда решил: раз уж вернуться к Госпоже не могу, остается только выслеживать того, кто их направляет. Найти его оказалось чертовски легко, и карлики не помешали. Верно, решили оставить меня в покое, если я брошу Госпожу. Лишь немногие держались поблизости. Я развернулся и потратил на них одну заготовочку – берег для Одноглазого, хотел порадовать, когда он в следующий раз зарвется. Подождал, пока они перестанут дрыгаться, и прокрался на холм. Там наверху такая яма вроде чаши, и в этой чаше сидели вокруг костерка шестеро. Только было кое-что странное: никак не удавалось их разглядеть. Будто сквозь туман смотришь, черный такой. А еще была уйма… Теней, да, по-другому и не скажешь. Мелкие, иные не больше мыши. Так и роились вокруг, будто пчелы.
Говорил он так быстро, как только язык позволял, однако я чувствовал, что ему очень трудно описывать увиденное. Для этого не было подходящих слов, по крайней мере в языках, понятных нам, нечародеям.
– Наблюдая за ними, я сообразил, что они видели в пламени нас и посылали эти Тени сказать карликам, как до нас добраться и что с нами делать.
– Да ну?
– Пожалуй, тебе повезло, что днем не пришлось столкнуться с ними всерьез.
– Это верно. – Мне хватило и гонки за ходячим пнем. – А ворон ты там, часом, не видел?
– Ворон? – Его взгляд сделался странным. – Вообще-то, видел! Лежу это я, значит, в грязи, прикидываю, что из моих запасов сгодилось бы для этой шестерки, и тут откуда ни возьмись вороны, штук двадцать. А потом как полыхнет! Будто вместо воды тучи плеснули земляным маслом. Отменно прожарились карлики! Только вороны эти, пожалуй, были не вороны. Понимаешь?
– Нет. Попробуй объяснить.
– Я и видел-то их всего секунду, но вроде они просвечивались насквозь.
– Да ты и так все насквозь видишь, – проворчал я.
Он снова как-то странно на меня поглядел:
– По-твоему, недобитые карлики теперь бродят по округе без всякого смысла? Точно щенки без хозяев?
– Я бы не сказал. Они не глупее нас с тобой. Уж всяко не глупее тебя. Просто лишились своего преимущества.
Хозяйка все еще хлопотала вокруг Госпожи. Устроила ей где-то помывку, позаботилась о ссадинах. Как будто Госпожа нуждалась в целебных мазях!
– И почему же теперь можно не ехать к Майну?
– Экий же ты нетерпеливый! Соизволь дослушать. Один из тех, кого я считал покойниками, остался жив и потащился по моему следу. Вижу, бредет и за башку держится, словно та норовит отвалиться. Я его и повязал. И еще изловил парочку бесхозных Теней. Отшлепал одну и послал к Одноглазому, сказать, что хочу позаимствовать у него бесеныша. А другую Тень научил, как разговорить карлика. Когда появилось маленькое чудовище, мы обстоятельно расспросили мою добычу.
– Так Жабомордый здесь?
– Нет, отправился назад. Они там трудятся в поте лица, у Могабы не забалуешь.
– Молодец Могаба! Значит, ты допросил карлика. И что узнал?
– Ну, смысла в его ответах не много. Эти смуглые – из города Тенелов. Точнее, из какой-то невообразимой сверхкрепости под названием Вершина. Командует ими один из Хозяев Теней, его кличут Длиннотенью. Этот самый Длиннотень снабдил шестерку, что сидела в яме на холме, Тенями, но мелкими и немощными, пригодными разве что на роль гонцов. Как я понял, есть у него в запасе и другие, покрупнее и позлее.
– Да-а… Чем дальше, тем забавнее. Тебе удалось выяснить, что вообще происходит?
– У Длиннотени есть какой-то план. Он и несколько ему подобных стараются не допустить Отряд до своих земель. Карликам неизвестно, чего так боится их начальство. Однако самый главный начальник ведет и собственную игру. Сдается, он поручил карликам поймать тебя и Госпожу и притащить в Вершину, где он, вероятно, предложил бы вам сделку. Такие вот дела.
Пока я слушал, у меня возникали вопросы, и накопилось их этак штук пятьсот. Я принялся их озвучивать, но Гоблин не знал ответов. Вернее, не знал допрошенный: большинство моих вопросов Гоблин успел ему задать.
– Ну так что? Пойдем к Майну?
– Да. Ты меня не разубедил. И эти коротышки тоже. Без своих кукловодов они нам не помеха. Или это не так?
– Наверное, так, – простонал Гоблин.
– Что же тебя смущает?
– Думаешь, я позволю вам туда ехать без прикрытия? А задница, чай, не железная.
Он растянул рот в лягушачьей ухмылке. Я улыбнулся в ответ.

По словам наших хозяев, до Годжийского брода, ближайшей и самой удобной переправы через Майн, было часа четыре езды верхом. Лебедь говорил, что на восьмидесятимильном отрезке Майна есть четыре брода: Терийский, Нумский, Годжийский и Ведна-Ботский. Терийский располагается выше всех по реке. За ним Майн течет по суровым крутобоким ущельям, слишком неудобным для военных операций. Хотя, по словам Гоблина, маленькие посланцы Длиннотени прошли именно там, не желая привлечь к себе внимание остальных Хозяев Теней. И по дороге потеряли треть личного состава.
Ведна-Ботский брод, ближайший к морю, существует лишь в самые сухие месяцы.
Восемьдесят миль от Ведна-Боты до моря были совершенно непроходимы. Кстати, названия Ведна-Бота и Тери носили деревни, брошенные жителями во время прошлогоднего вторжения Хозяев Теней. Они так и остались пустыми.
Нума же с Годжей располагались за Майном, на таглиосской земле, ныне оккупированной врагом. Годжийский брод был основной переправой. Побывавшие там Лебедь, Мэзер рассказали мне все, что им было известно. Расспрашивая их о других переправах, я сделал забавное открытие: каждый из троих не знал самое меньшее одного брода. Ха-ха!
– Мы с Гоблином проверим Годжийский. Мурген, вы с Корди отправляйтесь к Ведна-Ботскому. Шадид с Лебедем – к Нумскому. Синдав с Ножом – к Терийскому.
Каждого из троих приятелей я послал в незнакомую ему сторону.
Корди рассмеялся. Лебедь нахмурился. А Нож… Интересно: если сунуть его ногами в огонь, отреагирует?
Мы разъехались. Госпожа, Масло, Крутой и солдат Синдава остались на постоялом дворе залечивать раны. Гоблин ехал рядом, но почти не разговаривал со мной – только высказал надежду, что уж сегодня погода не испортится. И, судя по тону, надежда была слабовата.
Лебедь сказал, что слышал, будто Хозяева Теней укрепляют южный берег Годжийского брода. Еще один признак того, что противник двинет основные силы туда. Мне очень хотелось, чтобы так оно и вышло. На картах местность выглядела – лучше не придумаешь.
Через два часа снова заморосило. Отличная погода для мрачных мыслей.
Если забыть про вчерашнее приключение, то можно радоваться жизни – меня в первый раз оставили в покое, позволив всласть предаваться унынию. Гоблин был нем как надгробие. Казалось бы, самое время завариться мрачным раздумьям по поводу взаимоотношений с Госпожой, однако она, противу ожиданий, никак не шла на ум. Вместо этого я принялся размышлять, во что же такое я втравил Отряд и влез сам.
Я стоял во главе, однако не командовал. С момента посещения монастыря вокруг происходили вещи, не поддававшиеся ни управлению, ни осмыслению. Пребывание в Гиэ-Ксле и плавание по реке только усугубили эту ситуацию. Теперь я чувствовал себя бревном, несомым бурным потоком. Очень слабо представлял, кто с кем что и для чего делает, однако сам барахтался в этой круговерти. Вся надежда на последнее отчаянное усилие, на неистовый рывок. Наверняка я знал одно: если позволю Прабриндра втянуть меня в свои дела, то примкну заведомо не к той стороне. Теперь я понял, что чувствовал Капитан, когда Душелов заманила нас на службу. Прежде чем начали подозревать, что совершили ошибку, мы уже дрались в Форсбергской кампании.
Наемнику нет надобности понимать, что происходит. Достаточно с него золота, которым платят за службу. Именно это вдалбливали мне в голову с того момента, как я записался в Отряд. Нет правых и неправых, нет добрых и злых, а есть только наши и не наши. Воинская честь – понятие для внутреннего потребления, она существует только во взаимоотношениях между братьями. Вне Отряда честь может состоять лишь в том, чтобы не обманывать нанимателя.
Впервые за века существования Отряда – и в основном благодаря моим стараниям – мы сражаемся главным образом за себя. Этот же контракт, если примем его, совпадет с нашими желаниями. Станет нашим орудием. Если я не потеряю голову и не собьюсь с пути, Таглиос со всеми своими таглиосцами поможет нам достичь цели.
Хотя на этот счет одолевали сомнения. Мне были симпатичны таглиосцы, особенно нравился их боевой дух. После великих потерь, понесенных в борьбе за независимость, они все еще готовы сражаться с Хозяевами Теней. Которые, узнай я их поближе, вряд ли пришлись бы мне по сердцу.
Итак, еще не приступив к делу, я нарушил первое правило наемника и дал волю чувствам. Такой вот я глупец.
Проклятый дождь, казалось, затаил против нас личную злобу. Он не усиливался, однако от этого было не легче. К востоку же и к западу от нас виднелись просветы, явно означавшие чистое, солнечное небо. Боги, если только таковые существуют, видимо, организовали пакостную морось специально для меня.
Последние обитаемые места, встреченные нами по пути, лежали в шести милях от Годжийского брода. Далее попадались лишь заброшенные деревни, пустовавшие уже много месяцев. Хотя земли были неплохи. Значит, местные порядком напуганы, если бросили такие владения. Обычно для крестьян смена хозяина не слишком ощутима.
Видимо, те пять тысяч, что убежали на север и не вернулись, знали, от чего бегут.
Земля здесь была ровная как столешница, и дорога, хотя она и в хорошем состоянии, не предназначалась для передвижений войск. Никаких укреплений – ни рукотворных, ни естественных – на глаза не попадалось. Я и отдаленного их подобия нигде в таглиосских пределах не наблюдал. То есть бежать некуда и прятаться в случае катастрофы почти негде. И я проникся большим уважением к Лебедю со товарищи, решившимся совершить то, что совершили.
Глинистая земля, размокнув, превращалась в топкое месиво – сущее испытание для сил и терпения даже моего неутомимого скакуна. К сведению полководца: для битв надо выбирать ясные, сухие дни. И противников заказывать только слепых.
Однако в нашем деле приходится брать что дают…
– Ты чертовски мрачен сегодня, Костоправ, – заметил Гоблин после продолжительного молчания.
– Я? Да ты и сам не болтливей булыжника.
– Не нравится мне все это…
Признание не в стиле Гоблина. Оно означает, что колдун охвачен тревогой до кончиков ногтей на ногах.
– Думаешь, не справимся, если возьмемся?
Он покачал головой:
– Не знаю. Может, и справимся. У тебя всегда что-нибудь находится в загашнике. Только устали мы, Костоправ. Утратили вкус к таким делам. А что, если все сделаем как надо, пробьемся, дойдем до Хатовара – и в самом конце получим шиш?
– Ну, это с самого начала не исключалось. Я никогда не говорил, что непременно выйдет прок. Просто считаю, надо сделать дело, потому что я поклялся. А когда передам Анналы Мургену, то и с него возьму такую же клятву.
– Наверное, нам больше нечем заняться.
– Пройти до конца мира и обратно. Чем не занятие?
– Только насчет первой цели я как-то сомневаюсь…
– Я тоже, дружище. Анналы обрываются где-то между событиями в Гиэ-Ксле и Таглиосе. И сдается мне, таглиосцы что-то знают об этом. Но молчат. Надо бы испробовать на них старый отрядный трюк – двойную перетасовку…
В дожде, надо сказать, было и нечто положительное. Он снижал видимость. Я и не заметил, как позади остался гребень последнего холма и мы двинулись вниз, к Майну и Годжийскому броду. Часовые с южного берега сразу бы нас засекли, будь погода получше. Гоблин сориентировался первым:
– Приехали, Костоправ. Река – прямо здесь, внизу.
Мы осадили коней.
– Что на той стороне, чуешь?
– Люди. Не сказать, что очень бдительные. Только пара бедолаг на часах.
– Как думаешь, что это за войска?
– Увальни третьесортные. Будь у меня время, сказал бы больше.
– Время у тебя есть. Я пока поброжу вокруг и осмотрюсь.
Место оказалось именно таким, как мне рассказывали. Дорога отлого спускалась к броду, расположенному чуть выше излучины реки. За излучиной с нашей стороны в реку впадал ручей, хотя к нему пришлось подойти вплотную, чтобы убедиться – его загораживал взгорок. Берега ручья, как водится, заросли деревьями и кустами. По ту сторону дороги также был подъем, то есть она шла по дну неглубокой ложбинки. Выше брода река расширялась и плавно сворачивала к югу. С нашей стороны ее берег был высотой от двух до восьми футов и везде, кроме самого брода, закрыт растительностью.
Все это я облазил и осмотрел тщательнейшим образом, оставив коня на попечение Гоблина за холмами. Подобрался даже к самому броду и полчаса просидел в мокрых кустах, разглядывая укрепления на том берегу.
Нас явно не желали пропускать через брод. По крайней мере, без боя.
Неужели ожидали нашего появления? Почему?
При помощи старого триангуляционного приема я определил, что сторожевая башня крепости имела высоту примерно семьдесят футов, а затем попытался прикинуть, что можно увидеть с ее вершины. Закончил только к закату.
– Ну как, выяснил? – спросил Гоблин, когда я вернулся.
– Пожалуй. Однако результат не радует. Может, ты меня чем-нибудь обнадежишь? Как считаешь, сможем мы пробиться через брод?
– Ну разве что когда вода спадет. Если атакуем на рассвете и застанем их спящими…
– Когда вода спадет, они еще десять тысяч сюда пригонят.
– Значит, плохо дело?
– Угу. Пойдем поищем, где бы спрятаться от дождя.
– Если ты выдержишь обратный путь, то и я…
– Давай попробуем. Доедем, так хоть выспимся в тепле и сухости. Что ты думаешь о здешнем гарнизоне? Профессионалы?
– Да какое там. Просто крестьяне, переодетые солдатами. Ну, может, самую малость обученные.
– Верно, расхлябанность бросается в глаза. Но возможно, отборные войска тут и не нужны.
Прячась у брода, я высмотрел четверых. И они меня совсем не впечатлили. Как и фортификационные сооружения. У Хозяев Теней явно недоставало профессионалов для обучения солдат.
– А может, мы увидели то, что нам хотели показать?
– Не исключено.
Интересная мысль, стоившая, пожалуй, рассмотрения, тем более что как раз в тот момент я заметил пару здорово изгвазданных ворон на ветке ближайшего вяза. Оглянулся было в поисках пня – да черт с ним. Придет время, разберемся.
– Гоблин! Помнишь женщину Меняющего Облик?
– Ну да. А что?
– В Гиэ-Ксле ты говорил, что знакомо выглядит. Сейчас мне что-то такое в голову пришло… Пожалуй, ты был прав. Мы точно встречались с ней раньше. Но хоть убей, не могу вспомнить когда и где.
– А какая разница?
– Наверное, никакой. Просто мысль привязалась почему-то… Давай-ка здесь налево свернем.
– За каким чертом?
– Если верить карте, тут должен быть город Веджагедхья. Хочу взглянуть.
– Я думал, мы возвращаемся.
– Это всего на несколько минут.
– Ладно уж, – буркнул он.
– По всему выходит, без драки не обойтись. Надо изучить территорию.
Ответом было новое ворчание.
На ходу мы наскоро перекусили. Не часто со мной такое бывает, но в подобные минуты я завидую людям, которые обзавелись домом и женой.
За все нужно платить.
Мы ехали по земле призраков. Обихоженность была заметна повсюду, даже в наступивших сумерках. Некоторые из осмотренных нами домов выглядели так, словно их оставили только вчера. Но мы не встретили ни одного человека.
– Удивительно, что воры не протоптали сюда дорожку.
– Одноглазому этого не говори.
Я выдавил смешок.
– Жителям, наверное, хватило ума забрать с собой все ценное.
– Сдается, местные готовы платить любую цену… – В голосе моего спутника звучало уважение.
Я неохотно развил тему:
– А мне сдается, что Отряд – их последний козырь в игре с судьбой.
– Если ты им этот козырь сдашь.
Впереди показалась Веджагедхья. Некогда она могла вместить и тысячу жителей, а теперь была еще призрачнее окрестных деревень. В деревнях-то живность хоть и дикая, но встречалась. В городе мы заметили лишь несколько ворон, перелетавших с крыши на крышу.
Жители оставили двери незапертыми. Мы проверили пару десятков домов.
– Вот этот подойдет для штаба, – сказал я.
Гоблин крякнул и через некоторое время спросил:
– Стало быть, решился?
– Да, едва оценил обстановку – решение она приняла за меня. Однако подождем, что скажут остальные.
Мы поехали на север. Гоблин опять молчал, словно заперся на замок. У меня появилось время поглубже осмыслить мою нынешнюю роль Капитана и, возможно, будущую – полководца.
Если ничего другого не остается, как вести на битву целый народ, надо выставить условия. Я не позволю таглиосцам оценивать и обсуждать мои распоряжения. Хватит и того, что подобное безумство допускали мои предшественники. Если уж удалось подцепить меня на крючок, я еще потаскаю рыбаков за леску.
Я стану военным диктатором. Можно это назвать как-нибудь помягче, но ведь суть не изменится.
Да, именно так. Я, Костоправ, бродячий лекарь и историк-любитель, вполне способен на все те мерзости, за которые с младых ногтей презирал сильных мира сего…
Отрезвляющая мысль.
Если мы заключим сделку с городом и я получу то, что затребую, первый же приказ будет адресован Хрипатому: ни на шаг от меня не отходить и постоянно напоминать, что я всего лишь простой смертный. Хоть какой-то выйдет прок от него.
Едва мы приехали в деревню, дождь кончился.
Нет, боги явно питают ко мне особую любовь!

29. Убежище Копченого

Копченый восседал на высоком табурете, склонившись над огромным древним фолиантом.
Комната была полна книг. Казалось, некая книжная волна затапливала ее, оставив после себя приливные водоемы. Книги не только стояли на полках – они грудами лежали на полу, на столах и креслах и даже на подоконнике узкого высокого окна.
Копченый читал при свете единственной свечи. Воздух был так густо насыщен дымом, что глаза слезились, а из носу текло.
Порой Копченый бурчал что-то под нос и левой рукой – так как был левша – делал заметки на клочке бумаги.
Во всем дворце не было комнаты, лучше защищенной от слуха и взора посторонних. Копченый сплел множество колдовских паутин и возвел целые стены из заклинаний, дабы обеспечить покой. Предполагалось, что об этой комнате не узнает никто. Ее не было ни на одном из чертежей дворца.
Копченый почувствовал, как что-то очень легкое, не тяжелее комара, дотронулось до внешних защитных чар. Прежде чем он успел уделить этому больше внимания, прикосновение пропало, так что он даже не смог проверить, не почудилось ли. После того случая с летучими мышами и воронами у него здорово усилилась мания преследования.
Интуиция подсказывала, что осторожность отнюдь не повредит. В дело включились силы, превосходящие его возможности. Лучшим оружием самозащиты был простой факт: о его, Копченого, существовании никто не ведает.
Он от души надеялся на это.
В последние дни он натерпелся страху. Смертельные опасности таились кругом, в каждой тени.
Дверь отворилась. Он взвизгнул, подскочив на табурете.
– Копченый!
– Ты напугала меня, Радиша.
– Копченый, где они? От Лебедя никаких вестей. Неужели ушли насовсем?
– Оставив здесь бо́льшую часть своих? Имей терпение, Радиша.
– Мое терпение иссякло. Даже брат уже беспокоится. Через считаные недели спадет вода.
– Я знаю, княгиня. Сосредоточься на возможном, а не на желаемом. К этим людям были применены все имеющиеся средства, но нам так и не удалось склонить их к сотрудничеству.
Радиша пихнула ногой груду книг.
– Впервые в жизни чувствую себя совершенно беспомощной. И мне не нравится это чувство.
Копченый пожал плечами:
– Добро пожаловать в мир, где все мы, прочие, обитаем.
Крошечное – не шире булавочного острия – отверстие в верхнем углу комнаты вдруг принялось источать черный дым. Вскоре он принял форму маленькой вороны.
– Чем заняты остальные?
– Военными приготовлениями. На всякий случай.
– Интересно… Тот черный офицер, Могаба… Он способен стать настоящим Капитаном?
– Нет. Зачем?
– Могаба делает то, чего хочется мне. Как будто он не прочь служить нам.
– Его действия разумны, Радиша. Капитан вернется, убедившись, что Черный Отряд не сможет тайком улизнуть, а здесь уже многое будет готово.
– К чему он готовится? К бегству обратно на север?
– Ну конечно!
Радиша заметно встревожилась.
– Как насчет того, чтобы быть с ними откровенной? – улыбнулся Копченый. – Ты не думала об этом?
От ее взгляда колдуна пробрал холод.
– Конечно не думала. Князья так не поступают. Логичность, честность, прямота – все это слишком просто.
– Наглеешь, Копченый.
– Возможно. Но помнится, я получил от твоего брата полномочия; тебе тоже следует иногда об этом вспоминать…
– Довольно!
– Эти солдаты не притворяются, Радиша. Они в самом деле ничего не знают о прошлом своего Отряда.
– Мне это известно. Но какая разница? Они могут стать такими же, какими были те, – могут, если мы позволим. Но лучше опуститься на колени перед Хозяевами Теней, чем еще раз такое вытерпеть.
– Как тебе будет угодно. – Копченый пожал плечами и лукаво улыбнулся. – И возможно, как будет угодно Хозяевам Теней.
– Ты что-то узнал?
– Необходимость оставаться незамеченным связала меня по рукам и ногам. Но мне удается следить урывками за приключениями наших северных друзей. На них насели наши маленькие друзья с реки. Вблизи Майна творятся ужасные вещи.
– Колдовство?
– Да еще какое! Помнишь слухи о столкновении Черного Отряда с речными пиратами по дороге в Обмолот? Сейчас я просто не посмел продолжать слежку.
– Проклятье! Тысяча проклятий!!! Так что же, они выкарабкались? Или мы их потеряли?
– Говорю же, я не рискнул наблюдать дальше. Время покажет.
Радиша в бешенстве пнула еще одну груду книг. Невозмутимое дотоле лицо Копченого исказилось в гримасе раздражения.
– Извини, – сказала Радиша. – Я просто устала.
– Как и все мы. Возможно, тебе будет легче, если умеришь свои амбиции.
– О чем ты?
– Советую действовать, как твой брат, то есть покорять одну вершину зараз…
– Что? Неужели только у меня, женщины, здесь есть яйца?
– С женщины не спросят за неудачу. Расплачиваться придется твоему брату.
– Будь ты проклят, Копченый! Почему всегда оказываешься прав?
– По условиям контракта. Отправляйся к брату. Поговори с ним. Пересмотри планы. Сосредоточься на враге сегодняшнем. Хозяева Теней могут уйти, жрецы никуда не денутся. Конечно, если ты не захочешь разделаться с ними любой ценой – даже ценой капитуляции перед Хозяевами Теней.
– Вот бы обвинить хоть одного из верховных жрецов в измене… Ладно, я понимаю. Хозяева Теней показали, что знают, как надо поступать со священниками. Но, кроме меня, этого никто не заметил. Когда наберешься смелости, выясни, что произошло. Если люди из Черного Отряда погибли, нам придется действовать быстро. Этот треклятый Лебедь поехал за ними следом?
– Ты сама его послала.
– И что, всякий мой приказ будет беспрекословно выполняться? Иногда я говорю такие глупости… Прекрати ухмыляться!
Копченому это не удалось.
– Пни еще раз книги.
Разгневанная, Радиша вышла из комнаты.
Копченый со вздохом вернулся к чтению. Автор книги с любовью, пространно описывал сажание на кол, сдирание кожи и прочие пытки, с которыми довелось познакомиться несчастному поколению, что жило во времена Вольных Отрядов Хатовара, пришедших из таинственной страны, которая их породила.
В этой комнате хранились книги, конфискованные у горожан, чтобы не попали в руки Черного Отряда. Однако Копченый сомневался, что сможет долго держать их в секрете. Надеялся лишь выиграть время и предотвратить повторение давних кровопролитий.
Но больше всего он надеялся на то, что Отряд изменился. Что не просто нацепил безобидную маску. Что на самом деле забыл свое мрачное прошлое, а поиски корней – скорее неосознанное инстинктивное побуждение, нежели осмысленное движение к цели, как было с другими, уже вернувшимися раньше в Хатовар Отрядами.
Где-то в дальнем уголке разума постоянно шевелилось, не давая покоя, искушение последовать собственному совету, привести Капитана в эту комнату – и пусть он роется в книгах. Просто хотелось посмотреть, как он воспримет истину.

30. Таглиос пробуждается

Мы достигли Таглиоса через день, на рассвете. Все до предела вымотались, причем Лебедь с приятелями чувствовали себя еще хуже остальных. Их простые, не чета нашим, лошадки были совсем загнаны. Я спросил Лебедя:
– Думаешь, Прабриндра бесит моя непунктуальность?
В Лебеде еще осталось немного перцу.
– А что он может? Клопов тебе за шиворот насыпать? Проглотит и не поморщится. Ты не его, ты Бабы бойся. Эта может устроить неприятности. И мозги у нее не всегда в порядке.
– Жрецы, – сказал Нож.
– Ага. И жрецов берегитесь. С того самого дня, как вы прибыли, вся эта каша заваривается для них. Они пока ничего не могут противопоставить, но думать об этом – думают, хоть на собственную задницу закладывайся. Как найдут возможность, так и начнут путаться под ногами.
– А почему Нож их так не любит?
– Не знаю. И знать не желаю. Однако я тут довольно долго, и так полагаю, он прав. Утопить бы хоть половину этой сволочи – мир стал бы лучше.
Что делало наше положение просто невообразимым с военной точки зрения, так это полное отсутствие оборонительных сооружений. Таглиос раскинулся по своим землям слишком уж вольготно, а фортификаций не было и в помине.
Народ с вековой историей пацифизма… И враг с обученными армиями, поддерживаемыми мощной магией. А у меня месяц на раздумья, как помочь первому одолеть второго.
Нет, невозможно. Немыслимо. Когда вода в реке спадет настолько, что неприятелю удастся переправа, выйдет просто-напросто бойня.
– Так ты уже решил, как поступить? – спросил Лебедь.
– Ага. Хотя Прабриндра мое решение не понравится.
Ответ его удивил, но я не стал ничего объяснять. Пусть понервничает.
Отведя своих в казармы, я велел Лебедю пойти и объявить о нашем возвращении. Не успели мы слезть с седел, как вокруг собралась половина Отряда. Все ждали, что мы скажем.
– Кажется, Гоблин что-то задумал, – произнес Мурген.
Нашего маленького колдуна что-то угнетало, всю дорогу домой он был мрачнее тучи. Теперь же Гоблин ухмылялся, копаясь в своих сумах.
Ко мне подошел Могаба:
– Мы немало сделали в ваше отсутствие, Капитан. Я доложу подробно, когда вы будете готовы выслушать.
Своего вопроса он так и не задал. Но я не счел нужным тянуть с ответом.
– Пробраться тайком не сможем, нас обложили. Надо либо принимать бой, либо поворачивать назад.
– То есть выбора нет?
– Пожалуй, с самого начала не было. Но следовало в этом убедиться.
Он понимающе кивнул.
Прежде чем заняться делами, я осмотрел раненых. Госпожа оправилась быстро, хотя синяки ее не украшали. Странно я себя чувствовал, осматривая ее. Она почти не разговаривала со мной с той ночи, когда мы мокли под дождем. Снова ушла в затяжные раздумья.
Могаба многое поведал мне о спорах с религиозными лидерами Таглиоса и поделился соображениями насчет того, как привести армию хотя бы в минимальный порядок. Ничего заслуживающего неодобрения я в его докладе не нашел.
– И еще одно, – сказал он. – Жрец по имени Джахамарадж Джа – второе лицо в культе Шадара. У него есть дочь, и она, похоже, умирает. Это шанс обзавестись другом.
– Или нажить злейшего врага.
Нельзя недооценивать человеческую неблагодарность.
– Одноглазый осмотрел ее.
Я взглянул на нашего ведуна-недомерка.
– По-моему, аппендикс шалит, – пояснил он. – Далеко пока что не зашло, но ведь здешние шуты ни бельмеса не смыслят. Пытались демонов из нее изгонять.
– Я уже много лет никого не вскрывал. Когда должно быть прободение?
– Самое раннее – завтра, если только ничего не случится. Боль я как мог унял.
– Буду возвращаться из дворца, погляжу. Сделай мне карту… Нет, лучше езжай со мной. Можешь пригодиться.
Мы с Могабой оделись для визита во дворец. Госпожа должна была сделать так же.
Лебедь, еще даже не умывшийся с дороги, пришел, чтобы сопроводить нас к князю. Мне же не хотелось ничего на свете – упасть бы да заснуть мертвым сном. Я вовсе не был расположен к политическим игрищам. Однако поехал.
Народ Трого Таглиоса как-то прознал, что близок момент принятия решения. Едва ли не все вышли на улицы, чтобы поглядеть на нас. И они хранили неестественное молчание, отчего мне сделалось не по себе.
В глазах, устремленных на нас, ясно читался ужас, но была и надежда. Все понимали, сколь велик риск. Может, даже сознавали, как малы шансы. Жаль только, им было невдомек, что поле боя – не борцовский ринг.
Во всеобщей тишине заплакал ребенок. Я вздрогнул и попытался себя убедить, что это не знамение. А когда мы подъезжали к Трого, из толпы выступил старик, вложил что-то мне в руку и с поклоном отошел назад.
То была наша прежняя отрядная эмблема. Офицерская кокарда; возможно, трофей какой-то забытой битвы. Я укрепил ее рядом с той, которую уже имел, – огнедышащим черепом Душелова, еще сохранившимся у нас, хотя мы более не служили ни Взятым, ни империи.
Мы с Госпожой облачились в самое лучшее: на мне все регалии имперского посланника, а Госпожа в своем царственном наряде. Толпа была впечатлена. Могаба рядом с нами выглядел тускло. А уж Одноглазый вовсе казался огрызком, извлеченным со дна самой грязной свалки. Да еще его шляпа, будь она проклята. Но он был вполне доволен собой.
– Зрелищность, – повторила Госпожа мою же старую максиму, хотя и придав ей несколько иной смысл, – это мощнейшее оружие как в бою, так и в политике.
Она понемногу оживала. Я уж думал, смуглые карлики совсем лишили ее воли к жизни.
Госпожа права, зрелищность и ремесло – вот наши инструменты, и не только в традиционном смысле. Если мы намерены выступить против бывалых армий Хозяев Теней, то прежде нужно одержать победу над воображением каждого неприятельского солдата. Не один век требуется на создание войска, настолько уверенного в себе, чтобы идти в бой, когда нет даже малейшего шанса на победу.

Несмотря на наше опоздание, Прабриндра Дра встретил нас весьма гостеприимно. Сначала был роскошный обед, какой вряд ли повторится в моей жизни, а потом представление. Танцовщицы, глотатели мечей, иллюзионисты, музыканты, чье искусство я не берусь оценить по достоинству, слишком уж чуждое оно для моего слуха… Князь не торопил нас с ответом, поскольку был уверен в нем. Пока длился пир, Лебедь представил мне кое-кого из таглиосской знати, включая и Джахамараджа Джа. Последнему я пообещал осмотреть его дочь, как только освобожусь, и меня смутила отразившаяся на его лице благодарность.
Больше я не уделил этим людям внимания, ибо не имел охоты обстряпывать какие-либо сделки.
И вот время пришло. Нас пригласили в тихий кабинет, подальше от глаз и ушей придворных. Поскольку со мной прибыли два помощника, Прабриндра тоже захватил с собой двоих. Одним оказался тот самый чудак Копченый, его князь представил по титулу. В переводе: шеф стражей общественной безопасности. Как выяснилось, это означает «начальник городской пожарной команды».
Только Одноглазый не сумел удержать на лице серьезное выражение.
Вторым помощником Прабриндра была его загадочная сестрица. Когда они предстали передо мной вместе, бросилось в глаза, что женщина постарше и явно покруче. Даже принарядившаяся, она выглядела как заезженная ломовая лошадь.
Когда Прабриндра спросил о моих спутниках, я представил Могабу как командующего пехотой, а Госпожу – как начальника штаба. Князь был потрясен, узнав, что женщина может быть солдатом. Небось упал бы в обморок, узнав ее подлинную историю.
Госпожа и бровью не повела, услышав о своей новой должности. Скорее для нее, чем для Прабриндра, я сказал:
– В Отряде никто лучше ее не подходит для такой службы. На каждую должность назначается наиболее достойный человек – и это не относится разве что к Капитану.
Переводивший Лебедь скомкал конец ответной фразы Прабриндра, содержавший, вероятно, неохотное согласие. Ему самому, похоже, штаб заменяла сестра.
– Давай к делу, – сказал я Лебедю. – Если мы намерены отразить нападение, времени у нас в обрез.
Тот улыбнулся:
– Значит, собираешься принять заказ?
Ты же, шакал, в этом ни минуты не сомневался.
– Придержи свои надежды, парень. Я хочу сделать встречное предложение, и обсуждаться оно не будет.
С его лица сошла улыбка.
– Не понял.
– Я провел рекогносцировку. Поговорил со своими людьми. Несмотря на ситуацию, многие хотят продолжать путь. Мы знаем, как достичь Хатовара. И потому решили взяться за работу, предложенную вашим князем. Но только на наших условиях. Объясни ему это, а затем я перейду к плохим новостям.
Лебедь перевел. Прабриндра услышанное не обрадовало. Его сестра выглядела так, словно вот-вот кинется в драку. Лебедь обратился ко мне:
– Выкладывай.
– Раз уж я вынужден набирать армию из всякого мусора и командовать ею, мне нужна соответствующая власть. Главным должен быть я, чье-либо вмешательство недопустимо. Никаких политических свар. Никакой межкультовой розни. И даже никакой княжьей воли, пока длится война. Не знаю, имеется ли подходящее таглиосское слово, да и в розеанском такого не помню. В Драгоценных городах нужные мне полномочия называют диктаторскими. Диктатора там выбирают при необходимости, обычно на год. Переведи.
Осчастливил ли я своим предложением Прабриндра? Еще бы! Любой правитель в такой ситуации был бы на седьмом небе. Князь ловчил, крючкотворствовал, морочил мне голову всевозможными «если», «также» и «но». Я лишь улыбался в ответ.
– Лебедь, я уже сказал, что торга не будет. И я не шутил. Единственный шанс победить – сделать все необходимое в надлежащие сроки. Да улягутся все страсти, да учтутся все интересы, да раздадутся все подачки.
Впервые на физиономии Могабы я видел такую улыбку – без преувеличения от уха до уха. Наверное, он сам мечтал в подобном ключе разговаривать с властями Гиэ-Ксле.
– Мне известно, – продолжал я, – что через пять недель вода в Майне спадет и Хозяева Теней смогут переправить войска на другой берег. Внутренних проблем, способных помешать вторжению, у них нет. У противника все преимущества – за исключением Черного Отряда. Итак, если Прабриндра намеревается или хотя бы надеется одержать верх в этой борьбе, он должен предоставить мне необходимые средства. Если нет – остается только распрощаться и поискать другой путь в Хатовар. Самоубийство не входит в наши планы.
Лебедь перевел. Мы сидели молча, напустив на себя упрямый, неподатливый вид, как и полагается крепким профессионалам. Госпожа с Могабой были на высоте. Я боялся сорваться, но нервы выдержали. Прабриндра не рискнул проверить мой блеф на прочность. Да, он спорил, но не перегнул палку, не заставил меня орать и топать ногами. Я не отступил ни на дюйм. Поскольку искренне верил, что единственный, да и то призрачный шанс даст только абсолютная военная диктатура. И благодаря Жабомордому был мало-мальски осведомлен о настроениях таглиосской знати.
– Слышь, Лебедь, похоже, эти ребята влипли куда сильнее, чем хотят показать.
– Что? – Он нервно покосился на беса.
– Твой хозяин не пытается меня уговорить. Он хитрит, ерзает и тратит время на политическую демагогию. Такое впечатление, что перепуган до смерти. Вроде и согласен со мной, но не хочет выбирать из двух зол. Ему ведь потом жить с выбранным.
– Пожалуй, ты прав. Хозяева Теней не забыли, что́ мы им устроили прошлым летом. Они придут с самыми серьезными намерениями. Накажут нас так, чтобы другим было неповадно.
– Мне нужны все участники того дела, пусть командуют взводами. Конечно, если главнокомандующим буду я.
– В таглиосском языке есть архаичное слово, по смыслу что-то вроде воеводы. Твои условия будут обсуждаться на совете, так что стой на своем. Высшим жрецам это не понравится, однако выбирать им не из чего. Хозяева Теней в случае победы первым делом сотрут в порошок жрецов. Поэтому князь может продавить любую сделку. Знать тебе тоже не помеха: она трясется за свою шкуру. А вот после того, как победишь, тебе придется туго.
Итак, все, что от меня требуется, – это сидеть и не поддаваться. О чем Жабомордый предупредил меня еще перед выездом на совещание.
Треклятый бес ухмыльнулся и подмигнул.
Время шло к ночи, и пора уже было подкрепиться, однако мы были заняты составлением плана.
В первый раз после Можжевельника Отряд получил настоящий заказ.
Либо я принимаю желаемое за действительное.
Прабриндра поинтересовался, как я намерен действовать. Он вовсе не был дураком. Знал, что Могаба работает по двадцать часов в сутки.
– Надо устроить большое красочное представление для банды, что переправится через Майн. Ну и на будущее, которое может оказаться нелегким, навербовать и обучить побольше рекрутов. Когда займемся этим вплотную, посмотрим, какими ресурсами мы располагаем и как их лучше использовать. Очистим Таглиос от вражеской агентуры и постараемся заслать к противнику свою. Изучим вероятные места боевых действий. Лебедь, тут все твердят о том, что до спада воды в реках осталось мало времени. А сколько вообще длится этот спад? Когда следующий разлив?
Он перевел мои слова, затем сказал:
– Шесть-семь месяцев не будет дождей, и даже когда зарядят, броды просуществуют еще два-три месяца.
– Чудесно. Мы прибыли в разгар безопасного сезона.
– Верно. Может, у нас и больше пяти недель. Пять – это самый минимум.
– Значит, можно на них твердо рассчитывать. Скажи князю: нам понадобится большая помощь государства. Оружие, доспехи, лошади, продовольствие, подводы и прочее. Необходима перепись всех мужчин от шестнадцати до сорока пяти, с указанием профессий и состояния здоровья. Я должен знать, кого призвать на службу, если не хватит добровольцев. Неплохо бы переписать и коней, а также все наличное оружие и снаряжение. Кроме того, мне нужен перечень фортификационных сооружений и построек, которые можно использовать в качестве таковых. Обо всем этом ты должен знать с прошлого лета. На местном языке писать умеешь?
Лебедь перевел и ответил:
– Нет, азбуку так и не постиг. Вообще-то, я и по-розеански никогда не учился. – Он ухмыльнулся. – И Корди тоже.
– А Нож?
– Шутишь?
– Чудесно. Так найди того, кто умеет. Если он окажется соглядатаем Радиши – ничего, двух зайцев убьем. Оба будете при мне постоянно, пока я не выучу язык. Ладно… Что мне от князя нужно сию минуту: оповестить жителей, что сбор добровольцев состоится на площади Чандри завтра, через час после рассвета. – (Площадь, одна из самых больших в Таглиосе, находилась поблизости от наших казарм.) – Пусть захватят любое оружие и амуницию, у кого есть. Двадцать пять тысяч начнем учить сейчас же, остальных наберем позже.
– Не слишком ли ты оптимистичен?
– А что? Мне казалось, местные прямо-таки рвутся на войну…
– Это так. Но завтра у гуннитов священный праздник. Культ Гунни исповедуют четыре десятых всей бедноты. Сами работать не будут и другим не дадут.
– Что еще за праздники в военное время? Надо сейчас же про них забыть. Кто не явится сразу, тем придется тяжелее. Отстанут от прочих. Пусть князь оповестит об этом население. Но все рекруты начнут с самого низа. Даже он сам, если запишется добровольцем. Здешней классовой структуры я не знаю и знать не хочу. Самого князя поставлю рядовым копейщиком, а пацана с фермы – командовать легионом, если справится лучше.
– Такой подход может создать трудности, Капитан. Если даже тебя выберут богом, с жрецами надо поосторожнее.
– С ними я разберусь, коли потребуется. И с политиками управлюсь. Когда нужно, я могу и руки выкручивать, и по шерстке гладить, хотя обычно этим не занимаюсь. Скажи князю: пусть поошивается в моем штабе. Все пойдет глаже, если наши будут думать, что он участвует в деле.
Лебедь заговорил с князем. Радиша испытующе воззрилась на меня и улыбнулась, что означало: она понимает, что у меня на уме. Бесенок в моем характере заставил меня подмигнуть.
Ее улыбка сделалась шире.
Я решил, что о ней стоит разузнать поподробнее. Нет, не оттого, что она меня привлекала, просто ее образ мыслей мне, пожалуй, нравился. Люблю людей со здоровой долей цинизма.
Ну а старина Копченый, так сказать, местный брандмейстер, весь вечер только и знал, что кивать да не засыпать. Я, будучи циником, отвел ему должность уполномоченного по связям с общественностью. Вообще, лучшие начальники – те, кто держится в стороне и не лезет с советами. Конечно, к моей собственной персоне это не относится.
– На сегодня осталось только одно, – сказал я Лебедю, – финансовая часть. Черный Отряд обходится недешево. Как и набор, вооружение, обучение и содержание армии.
– Все будет оплачено, Капитан, – ухмыльнулся Лебедь. – Они сразу, как только ваше появление было предсказано, принялись копить деньги. Тут проблем не возникнет.
– Тут они всегда возникают.
Он разулыбался:
– Ты потратить этого всего не сможешь. Считай, бочка с деньгами – бездонная. В Таглиосе казной распоряжается Баба, которая всем известна своей бережливостью.
– Хорошо. Спроси князя, что он еще желает узнать прямо сейчас. У меня много дел.
Последовала говорильня еще примерно на час. Ничего важного: просто Прабриндра с Радишей пытались вызнать мои намерения, составить представление о моем характере и компетенции. Передавать чужестранцу власть над жизнью и смертью в масштабах государства – для них было словно рискованная затяжная игра. Пожалуй, организую я кое-что в помощь их тайным планам.

Я дошел до крайней точки нетерпения, однако был горд собою. Наконец-то я управляю положением!
По дороге домой, без всяких толп вокруг, в ночной темноте я спросил Госпожу:
– Мы можем рассчитывать на помощь Меняющего Облик?
– Он сделает то, о чем я попрошу.
– Точно?
– Голову на отсечение не даю… но, пожалуй, сделает.
– Может он провести разведку в землях Хозяев Теней? Оборотившись во что-нибудь летающее?
– Может, – улыбнулась она. – Только ему не хватит сил везти на спине тебя. Я же знаю твою натуру – ничьим донесениям, кроме собственных, не веришь.
– Н-ну…
– Здесь придется рисковать, дабы не упустить никаких шансов. Доверься ему, насколько сможешь. Если я буду командовать им, он будет служить мне. Однако он мне не раб. Теперь у него есть собственные цели. И они могут не совпадать с твоими.
Я решил, что представляется удобный случай проникнуть в то, вокруг чего я брожу с тех пор, как застал ее играющей с огнем в чашке, в виду Гиэ-Ксле.
– Ну а твой возобновившийся дар?
Застать ее врасплох не удалось.
– Шутишь? Я, может быть, справлюсь с Гоблином, если подползу поближе и тресну его молотком. В остальном от меня – никакой пользы. Конечно, даже крохотный талант может быть полезен, коли его развить. Но у меня нет времени упражняться.
– Я думаю, каждый просто сделает все, на что годен.
В разговор вступил Могаба:
– У меня есть идея насчет решения проблемы религиозных трений. По крайней мере, временного решения.
– Кстати, о религии. Надо резать дочурку того жреца. Одноглазый, мне понадобится твоя помощь. Могаба, излагай.
Его идеи его были ясны и прямолинейны. Мы можем создать собственную армию, наплевав на все религии, и с нею встретить противника на главном направлении. Можем также вдохновить религиозных лидеров на формирование собственных армий, дабы противостоять возможным атакам со второстепенных переправ. Однако ни за что нельзя отдавать в чужие руки полномочия верховного главнокомандующего.
Я рассмеялся:
– Такое ощущение, что ты хочешь добиться повторения прошлогоднего краха, когда…
– Ничто не разоружит их так надежно, как провал и демонстрация полной некомпетентности. Я считаю, мы должны предоставить им такую возможность.
– Что ж, это может сработать. Составь опросник для новобранцев, чтобы выяснять их культовые обеты, веротерпимость и прочее в этом роде. А пока скажи, как найти дом Джахамараджа Джа.

31. Таглиос. Учебный лагерь

Ох, как давно не отваживался я на полостную хирургию! Еще до начала операции начали дрожать руки, а в голове возник целый рой сомнений. Однако привычка взяла свое. Одноглазый же, сдерживая природный энтузиазм, рационально применил собственные таланты, останавливая кровотечение и успокаивая боль.
За мытьем рук я сказал:
– До сих пор не верится, что все сошло гладко. Я же, в сущности, с юных лет такого не делал.
– Думаешь, выздоровеет? – спросил Одноглазый.
– Должна. Если не будет осложнений. Изволь каждый день проверять, идет ли она на поправку.
– Слушай, у меня такая мысль… Может, ты мне метлу купишь?
– Зачем?
– Будет совсем нечего делать – смогу чистоту наводить…
– Пожалуй, я и себе метлу куплю.
Я наскоро, через Жабомордого, переговорил с родителями девочки, объяснил, что от них требуется. Их благодарность малость приугасла. Я и с самого начала сомневался в ее долговечности. Таков уж человек. И все же, уходя, сказал отцу, что рассчитываю на нее.
– Все, что угодно!
– Это будет не пустяк. Когда придет срок.
Он понял меня. И лишь мрачно кивнул.
Мы вышли на улицу, и Одноглазый сказал:
– Костоправ, глянь-ка!
Я опустил глаза и увидел на земле три мертвые летучие мыши, разложенные аккуратным равносторонним треугольником.
– Может, ребятам и не чудилось…
Сами трупы выглядели отнюдь не аккуратно.
Где-то неподалеку каркнула ворона.
– Принимаю помощь везде, где ее нахожу, – пробормотал я. И громче: – Одноглазый! Ты заставишь летучую мышь следить за людьми?
– Я – нет, – отвечал он, поразмыслив. – Однако в принципе это возможно. Хотя – мозгов у зверушки маловато…
– Это все, что мне нужно знать.
Ну, еще интересно, кто управляет мышами. Следует полагать, это Хозяева Теней.
Теперь и мне пришлось работать по двадцать часов в сутки. В свободное время я осваивал местный язык. Дело это несложное, надо только заложить основу. Чем она больше, тем легче учеба.
Организуя оборону, мы старались найти самые простые решения. Все свидетельствовало о том, что Хозяева Теней воспользуются Годжийским бродом для переправы большей части войск. От защиты прочих бродов я отказался в пользу культовых лидеров, а сам сосредоточился на том, что считал необходимым для препятствования перемещению основных сил врага. Если они форсируют реку и двинут на север, нам, боюсь, придется повторять кампанию Лебедя. То есть платить за победу по высочайшей ставке.
Начал я с формирования двух кадровых легионов, основываясь на модели Драгоценных городов – из тех еще времен, когда армии состояли из простых граждан с минимумом воинского опыта. Структура вооруженных сил была самой примитивной из возможных, с преобладанием пехоты. Могаба получил в подчинение всю пехоту и, помимо того, занял должность командира первого легиона. Его лейтенант Очиба получил второй. Каждый набрал в сержанты десяток наров, а каждый из этих десяти принял сотню кандидатов из таглиосских добровольцев. Таким образом, легион получил ядро в тысячу человек, позволяющее увеличивать его численность по мере обучения рекрутов хотя бы строевой ходьбе.
Могаба взял для штабной работы Хрипатого, Когтя и Сердце. Я не знал, куда еще можно пристроить этих троих. Они, конечно, горели энтузиазмом, однако практической ценности не представляли.
Синдав с остальными нарами формировал третий легион – учебно-резервный, который я собирался использовать лишь в самой отчаянной ситуации.
Маслу, Крутому, гвардейцам и рои я поставил задачу привести в порядок конницу.
Ваше Сиятельство, Свечка, Клетус и остальные опальцы с берилльцами возглавили саперов, снабженцев и прочие вспомогательные части. Племянник Крутого, еще один никчема, в конце концов прибился к дяде.
В основном мы следовали рекомендациям, разработанным Могабой во время моего разведрейда. Ни одна из них меня не устраивала, однако я посчитал за грех охлаждать его творческое рвение. Все равно надо было что-то делать. И незамедлительно.
Он все просчитал. Легион Синдава будет готовить солдат для двух основных организационных единиц, но сам – развиваться медленнее. В то, что мы сможем сформировать более трех легионов, пока не разовьем достаточно местных талантов, Могаба не верил.
Ну а Госпоже, Гоблину с Одноглазым и мне осталось все самое важное и интересное, вроде переговоров с Прабриндра и его сестрицей, поисков дееспособных туземных колдунов, стратегического планирования и придумывания всяких уловок. Могаба, сама доброта, был рад спихнуть мне штабную работу.
Впрочем, это было правильное решение. Я не переставал удивляться его компетентности.
– Гоблин! – сказал я. – Пожалуй, тебе следует возглавить контрразведку.
– Хе-хе! – встрял Одноглазый. – Там ему самое место.
– Бери Жабомордого, когда понадобится.
Бес застонал. Работать он не любил.
Гоблин ухмыльнулся:
– Я, Костоправ, в этом зверьке не нуждаюсь.
Мне очень не понравились его слова. Коротышка явно что-то затевал. С тех пор как мы вернулись в город, он даже во сне излучал самодовольство. Значит, беда близко. Они с Одноглазым так поглощены своей распрей, что склонны забывать обо всем на свете.
Ладно, время покажет, что Гоблин припрятал за пазухой.
– Действуй, как сочтешь нужным, – сказал я, – но задача должна быть выполнена. Необходимо обезвредить наиболее опасную агентуру Хозяев Теней. Мелочь возьми в оборот, будем через нее поставлять противнику ложные сведения. Еще надо присматривать за высшими жрецами. Эти непременно доставят нам неприятности, как только придумают способ. Такова уж человеческая натура.
Госпоже я поручил внешнюю, показную деятельность, а также планирование. Я уже знал, где встречусь с противником, пусть и не имел всех необходимых для этой встречи средств. Госпожа позаботится о деталях – в тактике она на голову выше меня. Имперскими армиями, помнится, командовала весьма и весьма успешно.
Я давно усвоил на собственном опыте, как важно для начальника умение передавать полномочия. Каждую задачу доверить именно тому, кто лучше других с ней справится, – вот что такое административная гениальность.
Оставалось недель пять, вряд ли хоть на день больше. Время утекало, как вода сквозь пальцы. И надо сказать, в наши шансы мне верилось крайне слабо.

Недосыпали все, и все были на взводе. Но по-другому в нашем деле и не бывает. С годами к этому привыкаешь, учишься сглаживать углы. Могаба регулярно докладывал, что у него дела идут великолепно, однако мне никак не удавалось выкроить время и осмотреть его войска. Крутой и Масло были не столь довольны своими успехами. Их рекруты были набраны в тех слоях общества, которые под «дисциплиной» понимали только послушание слоев нижележащих. Загонять этих вояк в строй приходилось пинками. Крутой с Маслом подкинули пару интересных идей, вроде усиления конницы слонами. Княжеская перепись домашнего скота выявила наличие нескольких сот рабочих слонов.
Я же постоянно носился по городу и больше занимался политикой, чем управлением. Старался не диктовать свою волю, а убеждать, однако двое высших жрецов оказались жуткими упрямцами. Я им «черное», они мне «белое» – всячески показывали, что хозяевами Таглиоса считают исключительно себя.
Будь у меня время, я бы поспорил с ними. Но за неимением такового поступил иначе. Я собрал этих жрецов вместе с их подручными и в присутствии князя с сестрой заявил, что на гордые позы мне наплевать, что неповиновения я не потерплю и что в живых останутся те, кто будет беспрекословно выполнять распоряжения Костоправа. А кому это не по нраву, пусть рискнет еще разок испытать мое терпение на прочность. После чего будет изжарен на медленном огне перед всем народом.
Популярности мне это не прибавило.
Вообще-то, я блефовал. При необходимости, конечно, выполнил бы угрозу, но не думал, что до этого дойдет. Мой грозный облик должен устрашить жрецов на время, пока идет подготовка к войне. Когда же отразим нападение, они мне все припомнят.
Позитивное мышление, будь со мной неразлучно.
Получай я по фунту хлеба за каждую минуту, на протяжении которой верил в нашу победу, – умер бы от голода.
Несколько человек доставили верные новости, позволявшие сделать вывод, что игра началась. Пополз слушок, что некоторые храмы закрылись за недостатком посетителей. Другим приходилось сдерживать натиск разозленных толп.
Великолепно.
Но долго ли так будет? Страсть местных к сверхъестественной чепухе куда древнее и крепче милитаристского ража.
– Черт возьми, что там у них? – при первой возможности спросил я Лебедя.
Местный язык я уже знал, но не настолько, чтобы улавливать религиозные тонкости.
– Да вроде Нож там у них.
Казалось, он озадачен происходящим не меньше моего.
– Поясни.
– С первого дня, как мы здесь, Нож сеет смуту. Говорит, что святошам положено заботиться о душе и карме, а в политику соваться нечего. В нашей таверне постоянно это твердил. А как услыхал, что ты с верховными жрецами по-свойски побеседовал, пошел по улицам распространять, как он выразился, голую правду. Местные обожают своих богов, и тебе не стоит забывать об этом, но на некоторых жрецов эта любовь не распространяется. Особенно на тех, которые так и норовят запустить лапу в чужой кошель.
Я рассмеялся:
– Передай Ножу, пусть уймется. Мне тут только религиозных войн не хватало.
– Передам. Я как-то не подумал, что тебя это может волновать.
Но меня волновало буквально все. Государство подвергалось жесточайшим потрясениям, хотя увидеть это можно было только со стороны. Слишком много перемен за краткий срок претерпело это традиционалистское, жестко регламентированное общество, слишком внезапно были перестроены его механизмы. Борьба за спасение Таглиоса была сродни скачке верхом на смерче.
Туговато мне придется, если страх и безысходность, направленные против Хозяев Теней, вдруг поменяют направленность.

Как-то посреди четырехчасового сна меня разбудил Одноглазый:
– Джахамарадж Джа пришел. Требует немедленной встречи.
– Что, дочурке стало хуже?
– Нет. Он считает, что должен тебя отблагодарить.
– Веди сюда.
Жрец вошел едва ли не крадучись и поклонился мне почтительно и неловко, словно бродяга с улицы. Он осыпал меня всеми титулами, до каких только додумались таглиосцы, включая мастера лечения живота – аппендэктомии здешние хирурги не знали. Гость опасливо оглядывался, словно ожидая увидеть растущие из стен уши. Наверное, осторожность была профессиональной. А уж вид Жабомордого ему не понравился вовсе.
Значит, кое-кому известно, что собой представляет наш бес. Это следует учесть.
– Здесь можно говорить?
Вопрос я понял без перевода.
– Да.
– Мне нельзя задерживаться. За мной могут следить, зная, что я в большом долгу перед тобой, исцелитель.
Ну так не тяни, подумал я.
– Я слушаю.
– Тот, кому я подчиняюсь, – Годжаринди Годж, верховный жрец Шадара, чья покровительница – Хада, одно из воплощений которой – смерть, очень недоволен сказанным тобой. Он заявил Детям Хады, что она жаждет твоей ка.
Жабомордый, переведя, прокомментировал:
– Хада – шадарская богиня смерти, разрушения и разложения, Капитан. Дети Хады – секта, идущая путем убийств и пыток. Согласно доктрине, эти убийства и пытки должны быть случайны и бессмысленны. Хотя на практике умирают попавшие в черный список главного жреца.
– Ясно. – Я слегка улыбнулся. – А кто покровительствует тебе, Джахамарадж Джа?
Он улыбнулся в ответ:
– Кхади.
– Надо думать, воплощение света и благости.
– Как бы не так, начальник. Кхади – сестра-близняшка Хады. Как бы даже не подлее. И к мору лапку приложит, и к голоду, и к прочим таким делам. Одна из самых крупных свар между культами Шадара и Гунни – из-за вопроса, считать ли Хаду и Кхади разными божествами или это одно божество в двух лицах.
– Какая прелесть! Держу пари, в ходе этого диспута народу полегло предостаточно. И жрецы еще удивляются, что я их не принимаю всерьез… Одноглазый! Как по-твоему, я верно догадался: наш приятель явился не только ради уплаты долга?
– Сдается, он желает стать самым главным шадаритом, – хмыкнул Одноглазый.
Я велел Жабомордому задать этот вопрос прямо. Жрец, даже не зарумянившись, признал, что на роль преемника Годжаринди Годжа он подходит лучше всех прочих.
– Значит, можно считать, что он не расплатиться, а навариться решил. Спасибо ему за предупреждение, но все равно он нам еще должен, так и переведи. Скажи, если однажды утром он проснется главным шадаритским жрецом, пусть на годик-другой умерит амбиции и паству свою на коротком поводке подержит.
Жабомордый перевел. Улыбки как не бывало, губы жреца скукожились в куриную гузку. Однако он согласно кивнул.
– Одноглазый, проводи его до дороги. Не хотелось бы, чтобы у него возникли проблемы с церковным начальством.
Сам я отправился будить Гоблина.
– Есть работенка. Жрец по имени Годжаринди Годж решил натравить на меня убийц. Бери Мургена, отправляйся к Лебедю в притон, найди там ненавистника святош, пусть покажет тебе этого мерзавца. Он нуждается в переводе на высший план бытия. Не надо делать из этого представление, но и красивой его смерть быть не должна. Пусть, например, весь изойдет на кровавый понос.
Гоблин, ворча, пошел за Мургеном.
Одноглазый с Жабомордым остались посторожить на случай появления убийц.
Какими бы эти убийцы ни были профессионалами, мимо Жабомордого им проскользнуть не удалось. Попались шестеро. Я велел кое-кому из наров, не питавших отвращения к подобным вещам, отвести злоумышленников на людную площадь и посадить на кол.
Днем позже ушел на закат Годжаринди Годж. Скончался от внезапного обострения фурункулеза. Урок дошел до всех.
Дойти-то дошел, но не был усвоен. Годж знал, на что идет, поэтому никто особо не расстроился и не вознегодовал. Однако Радиша как-то задумчиво поглядывала на меня, когда мы в очередной раз спорили, так ли уж нужна мне еще тысяча мечей и правильно ли я поступил, реквизировав сто тонн древесного угля.
Хозяйственно-политические игрища были в самом разгаре. Я запрашивал сотню тонн, когда требовалось десять. И лаской, и таской добывал оружие да норовил получить побольше – запас карман не тянет.
Рекруты являлись с собственной экипировкой. От государства я требовал финансирования особых расходов – их предназначения гражданским не объяснить. Да и не все военные понимали – сколько было мороки с Могабой, когда я доказывал, что легкие колесные баллисты могут принести немалую пользу.
Может ли? В этом я и сам не был уверен. Все зависит от того, что предпримет противник. Если будет действовать как в прошлый раз, баллисты не пригодятся. Но мы формировали легионы по образцу войск Драгоценных городов, а те войска не ленились таскать легкие метательные машины для пробивания брешей в строю противника.
Ох, боги мои…
Кое-что приходилось утрясать, просто-напросто заявляя: здесь я начальник, как скажу, так и будет.
Могаба не был в претензии.
У нас оставалось семнадцать дней. Меня посетила Госпожа.
– Успеваешь подготовиться? – спросил я.
– Я уже почти готова.
– Хоть один позитивный доклад из сотни. Аж от сердца отлегло.
Она весело посмотрела на меня:
– Я виделась с Меняющим Облик. Он был за рекой.
Одноглазому с Гоблином, напрягшим все свои шпионские способности, это не удалось. В основном по той причине, что у Майна было слишком сильное течение. В добровольцах-то недостатка не возникало…
Что до очищения Таглиоса от вражеской агентуры, на это колдунам понадобилось меньше десяти дней. Отряд смуглых карликов был стерт в порошок. Осталось несколько таглиосцев, мы снабжали их почти правдивой информацией, добавляя лишь толику лжи – достаточную, чтобы их хозяева решили переправлять главные силы там, где мне нужно.
– Вот как? Но узнал ли он что-нибудь интересное для нас?
– Можешь не сомневаться, – ухмыльнулась Госпожа. – Основные силы двинутся через Годжийский брод. Самих Хозяев при армиях не будет. Они не настолько доверяют друг другу, чтобы оставить базы без защиты.
– Прекрасно. Такое чувство, что у нас наконец появился шанс. Может, один из десяти, но настоящий.
– Теперь плохие новости.
– Как же без них. Излагай.
– Против нас посылают еще пять тысяч. Значит, десять тысяч на Годжийском направлении, по тысяче – на Терийском и Ведна-Ботском, а остальные пойдут через Нумский брод. Говорят, он станет проходимым на два дня раньше Годжийского.
– Скверно. Значит, когда дойдет до дела, Хозяева смогут вывести к нам в тыл еще три тысячи.
– Так и сделают, если они не полные идиоты.
Смежив веки, я представил карту. Нуму я отвел Джахамараджу Джа и его шадаритам. Он ценой невероятных усилий собрал две с половиной тысячи верующих. Прочие шадариты решили подождать и влиться в наши экуменические войска. Три тысячи опытных воинов запросто снесут этот заслон.
– А если конницу? Скажем, Джа встречает врагов на берегу, делает все, что может, и отступает, а затем, когда противник уже готов выйти на оперативный простор, наша конница атакует с фланга?
– У меня была мысль скрытно перебросить туда легион Могабы, чтобы разбил переправившегося противника и ускоренным маршем двинулся к Годже. Но ты прав, конница эффективнее. Можешь поручить командование Маслу и Крутому?
Я не мог. Им хватает собственных проблем, и без кровожадных рои, отпускающих пинки направо и налево за малейшее прегрешение, их легион превратится в бродячий цирк.
– А как насчет тебя? Справишься с обязанностями полевого командира?
Она сурово взглянула на меня:
– Ну, ты же справлялся.
Верно, я справлялся, причем нередко.
– Возьмешься?
– Если ты этого хочешь – возьмусь.
– Сейчас сгорю в огне твоего энтузиазма. Ладно, договорились. Но до поры до времени – молчок. Джахамарадж Джа не будет стараться, зная, что подойдет помощь.
– Хорошо.
– Есть ли еще новости от нашего столь редко показывающегося на глаза друга?
– Нет.
– А что за женщину он всюду таскает за собой?
Она колебалась слишком долго.
– Не знаю.
– Странно. Вроде я ее уже где-то видел, только никак не вспомнить…
Она пожала плечами:
– С возрастом каждый встречный кого-то напоминает.
– Кого же напоминаю я?
Здесь она не замешкалась ни на миг:
– Гастрара Тельсара из Новок-Дебракена. Голос другой, но суть, пожалуй, та же. И он в точности как ты морализировал и спорил с собой.
Возразить я не имел возможности – никогда не слыхал об этом Гастраре.
– Когда же морализаторство вышло за рамки терпимого, мой муж содрал с него кожу.
– Намекаешь, что я насчет Годжа морализирую?
– Да. Ты вообще мастер задним числом изводить себя сомнениями. Сначала дело делаешь, а после каешься и слезы льешь. Не худший вариант.
– Не люблю я играть в такие игры, как нынешняя.
– Знаю, что не любишь. Вот что, удели мне время. Надо сводить тебя к портным, чтобы мерки сняли.
– Это еще зачем? Шикарный мундир ты уже мне справила…
– Нужен другой, для психологического воздействия. Чтобы устрашить помощников Хозяев Теней.
– Ладно, как скажешь. Работать я могу и во время примерок. Меняющий Облик будет участвовать в деле у Годжийского брода?
– Только будущее покажет. Он не сказал. Я ведь предупреждала: у него теперь собственная повестка.
– Взглянуть бы на нее хоть одним глазком… Он тебя не снабдил экземплярчиком?
– Нет. Сегодня Могаба устраивает учебный бой между легионами. Пойдешь?
– Я пойду выколачивать из Радиши подводы. Древесный уголь мы получили, теперь его нужно доставить.
– В мое время все делалось проще, – проворчала Госпожа.
– У тебя было больше власти.
– Твоя правда. Я пришлю раскройщиков и швецов.
Интересно, она это нарочно? И мне не почудилось, что она качнула бедрами, выходя? Да нет же, черт побери, наверняка воображение разыгралось…

На еженедельном совете я спросил Мургена:
– А что теперь с летучими мышами?
– В смысле? – Вопрос застал его врасплох.
– Ты, было дело, поднимал эту мышиную проблему. Я полагал, ты и сейчас уделяешь ей внимание.
– Мышей уже несколько дней не видать.
– Замечательно. Значит, Гоблин с Одноглазым устранили тех, кого надо. По-моему, все идет гладко. Вроде даже быстрей, чем ожидалось.
В последние дни я не слышал индивидуальных жалоб. Госпоже удалось выкроить время, чтобы помочь Маслу с Крутым – надо было нагнать страху на их спесивых конников.
– Могаба, говори.
– У нас осталось самое большее двенадцать дней. Пора отряжать команды для наблюдения за рекой. Лучше перебдеть, чем недобдеть.
– Тебя опередила Радиша. Вчера я с ней говорил, и она отправила к реке половину конных дозоров. Погода пока благоприятствует, уровень воды выше, чем ожидалось.
– Каждый лишний день – это еще сто человек в каждый легион.
– Сколько у тебя сейчас?
– Тридцать три сотни в легионе. Наберем четыре тысячи – отлично. И уже надо будет выдвигаться.
– Думаешь, пяти дней на дорогу хватит? Это по двадцать миль в день. Для непривычных…
– Привыкнут. Они уже сейчас проходят десять в день, с полной выкладкой.
– На этой неделе будет проверка, обещаю твердо. Политические дела почти улажены. Крутой, успеешь подготовить своих?
– Все на мази, Костоправ. Люди уже поняли, что мы не от скуки их муштруем, а хотим, чтобы они выжили.
– Да, похоже, люди перестали считать, что их в игры играть собрали. Бадья, как с твоими?
– Нам бы еще полсотни фургонов, Капитан, и сможем выступить хоть завтра.
– Ты видел чертежи города?
– Так точно.
– Сколько времени потребуется на строительство?
– Это – как с ресурсами. Бревна для частокола, рабочая сила. Нужно вырыть много траншей. В остальном никаких проблем.
– Будет тебе рабочая сила. Возьмешь Синдавовых. Как управишься, отошли их к нам, нужен резерв. Хотя, сказать по правде, с материалами у нас туго. Больше полагайся на траншеи, чем на частокол. Клетус, что с баллистами?
Клетус и его братья ухмыльнулись. Они были горды собой.
– Есть баллисты! Шесть передвижных машин на легион. Сейчас обучаем расчеты.
– Великолепно. Пойдете с квартирьерами и саперами, осмотрите город. Кое-какие машины разместите там. Бадья, отправляй своих, как только сможешь. Дороги ни к черту… Если и впрямь не хватает подвод, забирай у горожан. Так быстрее добудешь, чем если клянчить у Радиши. Идем дальше. Плохие новости имеются? Вы же знаете, мне без тревог и забот жизнь не в радость.
Собравшиеся недоумевающе посмотрели на меня. Наконец Мурген выпалил:
– Мы собираемся против десяти тысяч выставить восемь. Разве это не повод для тревоги?
– Десять?
– Ходит слух, что Хозяева Теней увеличили армию вторжения.
Я покосился на Госпожу, та пожала плечами.
– Разведка не дала надежных сведений. Но, считая кавалерию, у нас больше восьми тысяч. А с людьми Синдава мы даже имеем численное превосходство. И у нас есть возможность занять удобную позицию. Вдобавок у меня в рукаве имеется парочка козырей.
– Тот уголь? – спросил Могаба.
– Среди прочего.
– Нам знать не нужно?
– Нет. Слова имеют дурную привычку разлетаться по всему свету. Если противник раскроет мои планы, мне некого будет в этом винить, кроме себя.
Могаба улыбнулся. Он очень хорошо понимал меня. Нам, начальникам, порой приходится скрытничать.
Мои предшественники никому ничего не рассказывали, пока не наступала пора действовать.
После совета я спросил Госпожу:
– Что думаешь?
– В бою они все поймут. Меня все еще гложут серьезные сомнения в победе, но, быть может, ты хороший командир, хоть сам так и не считаешь. Каждого человека ставишь на то место, где от него больше пользы.
– Или меньше вреда.
Куда бы я ни ставил Хрипатого и племяша Крутого, пользы от них было с гулькин нос.

У нас осталось семь дней. Квартирьеры, саперы и Синдавов резерв уже два дня как выступили. Прибывшие в город дозоры не очень-то лестно оценили их продвижение. Дороги – в безнадежном состоянии. Однако все, кто попадается на пути, оказывают колонне помощь. Кое-где солдаты и местные жители несут груз на горбу, пока ездовые вытаскивают из грязи порожние подводы.
Все-таки хоть в чем-то нам везет. По-прежнему льют дожди, которые должны были кончиться неделю назад. Докладывают, что вода в реке все еще слишком высока. По оценкам наблюдателей, у нас в запасе минимум пять дней.
Я сообщил об этом Могабе, нуждавшемуся во времени, как никто другой. В ответ он проворчал, что за оставшийся срок приучит людей хотя бы держать строй.
По-моему, это самый важный навык. Если нашим удастся сохранить боевые порядки на поле боя…
Подаренное судьбой время не прибавляло душевного покоя. Дни уходили неумолимо, и каждый следующий приносил новые донесения о трудностях, встреченных нашими отрядами по пути.
За два дня до запланированного выступления я вызвал Могабу:
– Ну что, помогут тебе эти пять дней?
– Нет.
– Совсем не помогут?
– Если выступим на пять дней позже, противник за этот срок подготовится лучше.
– Ладно. – Я откинулся на спинку кресла.
– Ты обеспокоен.
– Грязь… Я посылал Жабомордого на разведку. Синдав еще в двадцати милях от Веджагедхьи. Что же будет с толпой, которую поведем мы?
Он кивнул:
– Думаешь выйти раньше?
– Нет, я намерен строго придерживаться плана. Так надежней. Раньше придем – успеем отдохнуть. А может, и потренировать людей в полевых условиях.
Он снова кивнул. А потом здорово удивил меня.
– Иногда ты действуешь по наитию, верно?
У меня брови полезли на лоб.
– Я за тобой наблюдаю от самого Гиэ-Ксле. И кажется, начинаю вникать в твой образ мыслей. Похоже, ты сам себя подчас не очень-то понимаешь. Вот уже неделю на нервах – верный признак, что твоя интуиция пытается достучаться до сознания. – Он встал. – Значит, я должен действовать с учетом того, что ты решишь выступить раньше.
Могаба ушел. Интересно. Вникает он, стало быть, в мой образ мыслей… Как лесть это следует понимать или как угрозу?
Я подошел к окну, распахнул его и устремил взгляд в ночное небо. Среди бегущих к горизонту туч изредка проглядывали звезды. Возможно, каждодневным дождям – конец. А может, всего лишь кратковременное прояснение…
Я вернулся к работе. Мы с Жабомордым вознамерились любыми средствами выяснить, что содержится в книгах, пропавших из городских библиотек. Было у меня предположение, что некое официальное лицо, пожелавшее остаться анонимным, все их собрало во дворце Прабриндра. Вопрос: как до этих книг добраться? Применить власть военного диктатора?
– Р-реку игнор-рируй.
– А? – Я оглянулся – что за дьявольщина?
– Р-реку игнор-рируй.
В оконном проеме сидела ворона. Рядом уселась еще одна, принесшая то же самое сообщение.
Вообще-то, вороны птицы умные. Но они всего лишь птицы. Я попросил объяснить, но опять услышал совет игнорировать реку. Хоть на дыбу их вешай, толку не добьешься.
– Ладно, понял. Реки для меня не существует. А ну, кыш!
Вороны… Все время эти проклятые вороны. Ясное дело, они хотят мне что-то сказать. Но что? Ведь и раньше предупреждали. Следует ли понимать, что я не должен придавать значения береговым плацдармам?
Вообще-то, я так и хотел поступить, учитывая непролазную грязь на дорогах.
Я распахнул дверь:
– Одноглазый! Гоблин! Ко мне!
Они с угрюмыми физиономиями, стараясь держаться подальше друг от друга, вошли в кабинет. Недобрый знак. Вражда возобновилась. Или вот-вот возобновится. Если вспомнить, как долго ее сдерживали, назрел мощный взрыв.
– Завтра начинаем. Ликвидируйте остатки агентуры Хозяев Теней.
– Я считал, у нас еще есть запас времени, – проворчал Одноглазый.
– Может, есть, а может, и нет. Я хочу, чтобы с агентурой было покончено немедленно. Займитесь.
– Слушаюсь, твое превосдиктаторство, – пробормотал под нос Гоблин.
Я нехорошо взглянул на него, и он вышел. Обернувшись к окну, я посмотрел на проясняющееся небо.
Такое ощущение, что все идет слишком уж хорошо…

32. Тенесвет

Спешка порядком утомила Хозяев Теней. О встрече договорились за несколько дней, но в пути их подгонял вопль, напоминая, что сейчас не время для неторопливой, со всеми удобствами езды.
Они собрались в том же зале, изобилующем тенями. Потолки, стены, бассейн – все здесь имело зыбкие размеры.
Женщина беспокойно кивала. Ее спутник был взволнован еще сильнее. Тот, кто высказывался реже всех, на сей раз заговорил первым:
– Что за паника?
– Наши помощники в Таглиосе уничтожены, – ответила женщина. – Все, кроме самых новых. Мы этого никак не ожидали.
– Войска противника вот-вот выступят, – добавил ее спутник.
– Получается, вся наша агентура выявлена, – продолжала она. – Поэтому опасно доверять полученным нами сведениям.
Ее спутник:
– Мы должны выступить раньше, чем намеревались. Нельзя давать врагу ни минуты форы.
Молчаливый:
– И что, совсем не осталось агентов?
Женщина:
– Есть один источник, близкий к мозговому центру противника. Он был практически бесполезен, поэтому есть надежда, что его не раскрыли. По крайней мере, в своих донесениях он не выказывал никаких тревог.
– Мы должны сопровождать наши армии. Нельзя ничего оставлять на волю случая.
– Это уже обсуждалось. Нет, сами мы рисковать не станем. У противника ни малейшего шанса устоять против наших ветеранов. Я усилила армию вторжения на пять тысяч человек. Этого достаточно.
– Есть еще одно. То, для чего ты созвала нас.
– Да. Наш товарищ в Тенелове и Вершине не так уж сильно одержим югом, как пытается нам внушить. В минувшем году его люди проникли на таглиосские земли и напали на вождей Черного Отряда. Эта авантюра позорно провалилась, но она оказалась выгодной для нас – помимо того, что стали ясны его планы, я получила возможность заслать в неприятельский лагерь агента, о котором идет речь.
– Значит, если доведется увидеть этого горе-шпиона, у нас будет повод над ним посмеяться.
– Посмеемся. Если будем в настроении шутить. Все-таки одна новость от него поступила. С ними Доротея Сеньяк.
Последовала долгая пауза. Наконец тот, кто говорил меньше других, заметил:
– Уже одно это объясняет, почему наш друг тайно посылал людей на север. Как же сильно он жаждет заполучить ее!
– Есть и не столь очевидные причины, – добавила женщина. – Например, ее связь с Капитаном Отряда. Коль скоро эта связь достаточно прочна и управляема, Доротея может стать нашим ценным ресурсом.
– Ее нужно убить при первой же возможности.
– Нет! Не убить, а пленить. Если наш друг способен ее использовать, то и нам это под силу. Вспомните, кем она была и что узнала. А вдруг это ключ, с помощью которого можно избавить мир от него? И закрыть проход? Она могла потерять магические способности – но не память.
Вызванный ее словами хохот был столь же безумен, как и тот, что давеча звучал в Вершине. Тому, кто говорил редко, пришло в голову, что воспоминаниями Доротеи Сеньяк может воспользоваться любой.
Любой!
Женщина узнала смех и, понимая, о чем думает самый немногословный, решила: впредь ей и ее компаньону следует быть осторожными вдвойне. Притворившись, что ни о чем не подозревает, она спросила спутника:
– Ты связался с тем, на болотах?
– Ему нет дела ни до нас, ни до наших забот. Он доволен своей зловонной и сырой игрушечной империей. Однако он придет.
– Хорошо. Значит, все согласны? Мы утверждаем новый план?
Собеседники кивнули.
– Я немедленно разошлю приказы.

33. Таглиос. Пьяные колдуны

День выдался не из добрых, и оттого, что закатилось солнце, он лучше не стал. Единственную приятную новость доставил Жабомордый: Синдав наконец-то пришел в Веджагедхью. Но за этой новостью незамедлительно последовала отвратительная: материала для строительства фортификаций нет. Значит, кроме рва, укреплений не будет.
А ведь грунт настолько сырой, что стены рва обрушатся.
Проклятье! Если уж боги тебя невзлюбили, они найдут способ допечь. Как ни трепыхайся на крючке, спасения не будет.
Я уже готовился рухнуть в койку, но тут в спальню ворвался Мурген. От усталости у меня двоилось в глазах, и два Мургена вовсе не делали вселенную краше.
– Что еще?! – зарычал я.
– Пахнет бедой. Гоблин с Одноглазым у Лебедя в пивной, оба пьяные в хлам и, похоже, вот-вот начнут.
Я встряхнулся, предвкушая очередную бессонную ночь. Взаимная неприязнь колдунов слишком уж застоялась, она вполне способна сорваться с цепи.
– Что они делают?
– Пока все как обычно. Но уже не смешно. Злоба из них так и хлещет, как бы кто-нибудь не пострадал.
– Кони готовы?
– Я распорядился.
Я схватил офицерский жезл, брошенный мне кем-то из наров на окраине Гиэ-Ксле. Не было никакой особой причины брать его с собой – просто удобная для крушения черепов вещь подвернулась под руку.
Мы миновали тихие по ночному времени казармы. Но люди почуяли заваруху, и у самых конюшен к нашему шествию присоединились Могаба и Госпожа. Пока они руганью поднимали конюхов, чтобы те снарядили еще пару лошадей, Мурген объяснил, в чем дело.
Признаки буйства колдунов стали видны еще за несколько кварталов до таверны. Ночь полыхала огнями. Таглиосцы высовывались посмотреть, что происходит.
Наши чародеи заняли боевые позиции у таверны Лебедя. Заведение имело самый плачевный вид. Вдоль улицы так и свистели сгустки магического пламени, при этом особых разрушений не наблюдалось. Только подпалины на фасадах свидетельствовали о том, что у подгулявших колдунов малость снизилась точность стрельбы.
Эти прохвосты и на ногах-то едва держались, не говоря уже о том, чтобы как следует целиться. Пожалуй, боги вправду благоволят дуракам и пьяным. Будь колдуны потрезвей, давно бы прикончили друг друга.
Вокруг валялись бесчувственные тела. Среди них были и Лебедь с Мэзером и Ножом, а также несколько наших. Попали, видно, под горячую руку, пытаясь разнять.
Чародеи разбушевались не на шутку. Одноглазый науськивал на Гоблина Жабомордого, который, судя по перекошенной рожице, был от этого совершенно не в восторге. У Гоблина же из поясной сумки лезла сотканная из черного дыма змея. Она бросилась было к Одноглазому, минуя Жабомордого, но тот ее перехватил, и улицу озарил сноп искр, осветив таглиосцев, наблюдавших за ходом поединка из относительно укромных уголков.
Я осадил лошадь, прежде чем дерущиеся заметили меня.
– Госпожа! Что это у Гоблина?
– Отсюда не разобрать. Но эта штука не из его арсенала. Она ровня Жабомордому, который для Одноглазого не игрушка.
В ее голосе сквозила тревога.
То, о чем говорила Госпожа, меня и самого уже не раз беспокоило. Как-то не верилось, что можно просто зайти в лавку и взять с полочки настоящего беса. Но ведь Одноглазого это вовсе не смущало, а специалист по магии у нас он…
Жабомордый и змея схватились на полпути между своими хозяевами – и давай кряхтеть, тужиться, визжать. Поднялся невероятный гвалт.
– Так вот что Гоблин привез из нашей рекогносцировки, – вслух подумал я.
– Ты о чем?
– После того как он обнаружил карликов, направлявших Тени, с его физиономии не сходит самодовольство. Словно нашел наконец способ выпороть весь мир.
Госпожа некоторое время размышляла.
– Если эта штука была у помощников Хозяев Теней, она может шпионить за нами. Вот Меняющий Облик сказал бы наверняка…
– Его здесь нет. Надо исходить из худших предположений.
Погас последний сполох. Гоблин с Одноглазым были полностью поглощены борьбой своих тварей. Одноглазый наступил на собственный шнурок и свалился. Похоже было, что победит Гоблин: Жабомордый отражал удары змеи с трудом.
– Хватит. Без них не обойтись, как бы мне ни хотелось похоронить обоих и покончить с этой дрязгой.
Я пришпорил лошадь. Гоблин был ближе ко мне, он едва успел обернуться. Наклонившись, я от души треснул его по башке; результат меня не волновал. Затем я подскакал к Одноглазому, и тот тоже получил свою порцию.
Я было развернул лошадь для второго захода, но Госпожа, Могаба и Мурген уже скрутили буянов. Битва Жабомордого со змеей прекратилась сама собой. Однако они не успокоились, а злобно пожирали глазами друг друга. Между ними было футов десять мостовой.
Я сошел с седла.
– Жабомордый! Ты говорить можешь? Или ополоумел, как твой хозяин?
– Нет, Капитан, я в здравом рассудке. Но у нас же договор. Я должен выполнять приказы.
– Ну да. А скажи-ка, что за штука у Гоблина в сумке?
– Тоже вроде беса. В другой форме. Где он ее раздобыл, Капитан?
– Сам гадаю. Мурген, займись лежащими, посмотри, нет ли потерь… Могаба, тащи сюда мерзавцев. Я им сейчас…
Колдунов усадили бок о бок, причем Госпожа с Могабой держали их сзади за ворот. Они помаленьку успокаивались. Вернувшийся Мурген сказал, что никто не ранен.
Уже хорошо.
Одноглазый с Гоблином смотрели на меня. А я прохаживался взад-вперед подобающей диктатору неторопливой походкой и похлопывал жезлом по ладони. Наконец повернулся к ним:
– Если это повторится, обоих посажу в один мешок, мордами друг к другу, и брошу в реку. Кончилось мое терпение. Похмелье там или нет, завтра утром явитесь сюда и все приведете в порядок. Возмещение ущерба – из ваших карманов. Понятно?
Гоблин, глуповато моргая, кивнул. Одноглазый не шелохнулся.
– Одноглазый! Хочешь еще по башке получить?
Он угрюмо качнул головой.
– Вот и ладно. Далее. Гоблин, насчет штуки, что ты привез из разведки. Не исключено, что ее нам подсунули Хозяева Теней. Прежде чем пойдешь спать, засунь ее в бутылку или еще куда и закопай поглубже.
Он выпучил глаза:
– Костоправ…
– Я сказал, ты услышал.
Яростное, на грани рева, шипение наполнило улицу. Змея, взмыв над мостовой, метнулась ко мне.
Жабомордый, кинувшись сбоку, сбил ее с прицела.
Потом была пьяная паническая суета и судорожные попытки Гоблина и Одноглазого усмирить змею. Я благоразумно отступил подальше. Минуты три, пока Гоблину наконец не удалось запихнуть нечисть обратно в сумку, на улице царил дичайший кавардак. Гоблин нырнул в Лебедеву таверну и вскоре вернулся с плотно закупоренным винным кувшином.
– Я закопаю, Костоправ. – Его голос звучал пристыженно и виновато.
Одноглазый также полностью пришел в себя.
– Я помогу Гоблину, – сказал он, тяжело вздохнув.
– Правильно. Только постарайтесь много не болтать. А то опять устроите свару.
Ему хватило деликатности напустить на себя смущенный вид. Он задумчиво взглянул на Жабомордого.
От меня не укрылось, что беса он с собой для тяжелой работы не прихватил.
– Что теперь? – спросил Могаба.
– Чертовски больно это сознавать, но придется положиться на их здравомыслие. Не будь они так нужны, я бы устроил им веселую ночку – на всю жизнь запомнили бы. Я в Отряде бардака не потерплю! Чего ухмыляешься?
Госпожа улыбнулась еще шире, чем Могаба:
– Масштабы мельче, но это то же самое, что мои попытки обуздать Десять Взятых.
– Да? Пусть так. Мурген, ты здесь пьянствовал, тебе и мусор убирать. А я наконец немножко посплю.

34. К Годже

Все обстояло куда хуже, чем я предполагал. В первый день похода, после воодушевляющих проводов, мы сделали двенадцать миль по относительно приличной дороге. Я тогда еще не пал духом, но потом идти стало труднее. Одиннадцать миль на следующий день, и по девять – в каждый из трех последующих. И то исключительно благодаря нашим слонам.
В тот день, когда по плану мы должны были прибыть к Годжийскому броду, до цели оставалось еще тридцать миль.
Тут появился Меняющий Облик в своем волчьем обличье, выскочив из лесной чащи.
Дожди кончились, но тучи все так же закрывали небо, и земля ничуть не подсохла. Даже погода против нас!
Меняющий Облик прибыл с ученицей. Похоже, девчонка соблазнилась возможностью менять обличья.
До того как мы тронулись, Взятый провел с Госпожой около часа, а затем умчался прочь.
Беседа явно не порадовала Госпожу.
– Плохие новости?
– Хуже некуда. Нас ждет препоганейший сюрприз.
У меня все съежилось внутри, но я ничем этого не выдал.
– Объясни.
– Вспомни карту Майна. Заливные луга между Нумой и Годжей.
Я представил карту. Миль на двадцать по обоим берегам тянулись луга, которые заливало, когда вода поднималась хотя бы на несколько футов. В пик половодья ширина реки достигала четырнадцати миль, причем больше страдала южная сторона. Низменность превращалась в громадное водохранилище, по каковой причине Нумский брод и открывался раньше Годжийского. Но последний уже почти осушен, судя по донесению Меняющего.
– Я знаю об этом. И что же?
– С тех пор как Хозяева Теней взяли южный берег, они строят дамбу, от самой низкой точки лугов и вдоль береговой линии. О том, что такая дамба нужна позарез, здесь ходили разговоры из века в век. Прабриндра хотел ее насыпать, чтобы сделать земли пригодными для сельского хозяйства, но не нашел средств. А перед Хозяевами Теней такой проблемы не стояло, у них пятьдесят тысяч пленных – таглиосцев, не бежавших за реку в прошлом году, и людей с захваченных ранее земель. Никто не придавал значения этой стройке, казалось вполне естественным, что она ведется.
– Но?
– Вот именно, есть «но». Они протянули дамбу на восемь миль к востоку. Не такое уж и трудное это дело, ведь нужна высота не больше десяти футов. Через каждые полмили насыпали утолщения со стороной примерно сто пятьдесят ярдов, вроде бастионов между куртинами. На этих площадках – лагеря для пленных и склады материалов.
– Не понимаю, куда ты клонишь.
– Меняющий Облик заметил, что дамбу строить перестали, однако материалы до сих пор подвозят. А потом сообразил зачем. Хозяева Теней намерены частично перекрыть реку. Настолько, чтобы можно было отвести воду на заливные луга, и тогда урез реки у Годжийского брода снизится до нужного раньше, чем мы ожидаем.
Я обдумал услышанное. Идея хитра и практична. Отряд в свое время проделывал кое-какие трюки с реками. И работы-то всего на несколько дней. Если враги переправятся беспрепятственно, нам крышка.
– Вот же гады!.. Мы сможем добраться туда вовремя?
– Пожалуй, доберемся, благо ты поторопился с выходом из Таглиоса. Но, судя по скорости продвижения, мы едва успеем и грязь нас здорово вымотает.
– Они уже начали строить запруду?
– По словам Меняющего Облик, сегодня утром. Сама работа займет пару дней, да еще день – на сброс воды.
– На Нумский брод это повлияет?
– В течение недели – нет. Меняющий Облик полагает, что там начнут переправляться днем раньше.
Мы взглянули друг другу в глаза, и Госпожа поняла: я думаю о том же, о чем и она. Хозяева Теней украли у нас ночь перед битвой.
– Чтоб им провалиться!
– Да уж… Из-за этой грязищи мне надо отправляться сегодня, чтобы успеть вовремя. И к Годже я вряд ли успею вернуться. Значит, используй вместо нас Синдава. Все равно на этот город не стоит тратить сил.
– Мне нужно как-то ускорить движение.
– Брось фургоны.
– Но…
– Оставь позади квартирьеров и саперов. Пусть идут как могут. Я им отдам слонов, все равно мне не пригодятся. Каждый солдат возьмет чуть больше груза. Ищи любые возможности. Можно даже обоз довести вовремя, если не останавливаться в Веджагедхье.
– Верно. Так и сделаем.
Я собрал своих и объяснил, как будем действовать дальше. А уже через час провожал взглядом Госпожу, направляющуюся во главе конного отряда на юго-восток. Пехотинцы Могабы, получившие по пятнадцать фунтов дополнительной клади, ворча, плелись к Годже. И даже престарелый воевода нес свою долю.
Я от души благодарил то ли промысел богов, то ли собственную интуицию – как же хорошо, что больший обоз отправил несколькими днями раньше.
Я шагал наравне с остальными. Мой жеребец нес две сотни фунтов разного барахла, что немало оскорбляло его конское достоинство. Рядом месил грязь Одноглазый. Жабомордый был послан вперед – высматривать места, где грязь окажет наименьшее сопротивление нашему продвижению.
Мысленно я был с Госпожой. На душе после ее отъезда стало как-то пусто и неуютно. Оба мы считали, что ночь перед битвой – наша ночь. Особенная. Теперь, похоже, ее у нас не будет. Может быть, уже никогда. Не бывает так, чтобы на пути не возникало неожиданное препятствие. Наверное, богам тошно от того, что творится с нашими мыслями и чувствами…
Будь они прокляты! И все их незаконнорожденные дети!
Ничего, будет и на нашей улице праздник.
Ну а что потом?
Потом придется отказываться от многих иллюзий и притязаний. Сталкиваться с разными проблемами, взвешивать возможности и предвидеть последствия…
В общем, о спасении Таглиоса я в тот день почти не думал.

35. У Годжийского брода

Возьмите участок земли. Хорошенько, до самых недр, промочите его. Затем несколько дней подержите под солнцем. Как полагаете, что получите в итоге?
Насекомых!
Я, оскальзываясь, поднимался на гребень холма, откуда виден был Годжийский брод, а насекомые тучами взмывали из-под ног. Комары здорово проголодались, а тот гнус, что помельче, просто желал поуютнее устроиться в моем носу.
Трава с прошлого раза подросла, и теперь ее высота достигала двух футов. Я раздвинул стебли перед собой мечом. То же сделали Могаба, Синдав, Очиба, Одноглазый и Гоблин.
– Толпа немалая, – отозвался Одноглазый.
Ну это мы знали и прежде. До нас доносились запахи чужих костров. Мои-то войска питались всухомятку. Если на том берегу еще не знают о нашем появлении, оповещать их ни к чему.
Толпа – ключевое слово. Публика без всякого порядка и дисциплины расположилась на равнине, начинающейся от ворот крепости и простирающейся на юг по обеим сторонам дороги.
– Могаба, твое мнение?
– Если только это не напоказ, шансы у нас есть. Главное, удержать гребень холма. – Он прополз чуть вперед и глянул вниз. – Ты уверен, что мне лучше занять левый фланг?
– Я исхожу из того, что твой легион подготовлен лучше. Очибу поставим справа, там склон покруче. Атакующим свойственно выбирать самое легкое направление.
Могаба хмыкнул:
– Если они потеснят одного из вас, не потеснив другого, то тем самым подставятся под перекрестный обстрел с фланга и фронта. Если баллисты подойдут к сроку, я поставлю несколько штук здесь, а остальные – на том холмике. Будут лупить, пока не развалятся.
По моему замыслу стык легионов должен был проходить по рассекающей поле дороге.
– Лучники и метатели дротиков тоже без дела не останутся.
– Любой план превращается в бабочку-поденку, когда сталь поет свою песнь, – проворчал Могаба.
Повернувшись на бок, я заглянул ему в глаза:
– Твои нары выстоят?
У него дернулась щека. Он понял, что я имею в виду.
Кроме той стычки на реке, не имевшей ничего общего с намеченным сражением, люди Могабы не получили опыта боевых действий. У них просто не было возможности показать себя. Их предки так сурово усмирили Гиэ-Ксле и его окрестности, что одного напоминания о нарах было достаточно для поддержания порядка. Нары были уверены, что лучших солдат, чем они, не сыскать, однако в деле этого пока не доказали.
– А куда они денутся? – сказал Могаба. – Если даже хребты превратятся от ужаса в воду, бравада не даст рассыпаться костям.
– Понятно.
И верно, опрометчивое хвастовство порой нас толкает на самоубийственный риск.
Ну а что до остальных наших… Большинство были ветеранами, хотя в таких серьезных переделках довелось участвовать не многим. На реке они держались неплохо, но никогда с уверенностью не скажешь, кто на что способен в большом сражении. Я и в себе-то не был до конца уверен. Всю жизнь, конечно, провел в битвах, однако много раз видел, как ломались опытнейшие вояки.
Вот кем-кем, а генералом я не был никогда. Ни разу не приходилось принимать решения, стоящие многих жизней. Хватит ли духу посылать людей на верную смерть ради высших целей?
В своей новой роли я был так же зелен, как и любой таглиосский солдат.
– Ух ты! – тихо сказал Очиба.
Я раздвинул траву.
С южной стороны к броду приближалась дюжина человек. Одеты богато. Вражеские командиры?
– Одноглазый! Пора Жабомордому заняться подслушиванием.
– Марш!
Бес ужом скользнул в траву.
Гоблин повернулся ко мне. За его невыразительным взглядом скрывалось сильное раздражение. Еще бы: у него игрушку отняли, а Одноглазому – оставили. Любимчиков заводишь, да? Ох, старые – что малые… А что его змеюка чуть не погубила меня – это пустячок?
Жабомордый вернулся из разведки.
Они прибыли рано утром, сопротивления не ждут. Предвкушают, чем займутся в покоренном Таглиосе.
Услышанное Жабомордым я в подробностях довел до всеобщего сведения.

В ту ночь всем было не до сна.
Не перестарались ли мы с подготовкой нашей маленькой армии? Накануне битвы солдат-новичков охватывает жуткий мандраж, а вот что им несвойственно, так это пыл и азарт. Таглиосцы понимают, что шансы наши мизерны. Откуда же такая самонадеянность перед лицом грядущей катастрофы?
Я предположил, что слишком плохо разбираюсь в их культуре.
Поройся в старой торбе с фокусами, Костоправ! Ты же Капитан – вот и делай, что надлежит Капитану!
Я прошелся по лагерю, как всегда, в сопровождении ворон. Останавливался поговорить с солдатами, послушать об их любимых женах и детишках. Многие в первый раз видели меня так близко.
О Госпоже я старался не думать. Естественно, она не шла у меня из головы.
Завтра войска противника двинутся через Годжийский брод. Значит, через Нумский переправились сегодня.
Возможно, прямо сейчас она ведет бой. А может, уже легла костьми и три тысячи вражеских солдат заходят ко мне в тыл…
Поздним вечером показались наши обозы. Из Веджагедхьи прибыл Синдав, и на душе у меня стало полегче. Все-таки я испробую мой маленький трюк.
Отставшие подтягивались всю ночь.
Если мы проиграем этот бой, то лишимся обозов. Грязь не позволит увести фургоны.
Одноглазый снова и снова гонял Жабомордого за реку, но без особой пользы. Стратегия врага заключалась в одном: форсировать реку. И все. Черт с ними, с мулами, знай грузи телегу.
По наступлении темноты я поднялся на холм, уселся в сырую траву и принялся наблюдать за огнями на том берегу. Кажется, зрелище усыпляло – временами я вскидывал голову, и звезды кружились в танце…
Разбудило меня чужое присутствие – холодное, жуткое. Я ничего не видел, не слышал и не чуял – просто знал, что рядом кто-то есть.
– Меняющий Облик? – шепнул я.
Кто-то тяжелый опустился на траву. Я вовсе не боялся. Я был изумлен. Рядом со мной сидел один из двух величайших волшебников нашего времени, один из Десяти Взятых, расширивших и укрепивших, но не сделавших несокрушимой империю Госпожи. Безумное и грозное чудовище… Нет, я не испытывал страха.
Я даже заметил, что колдун пахнет не так скверно, как обычно. Должно быть, это оттого, что влюблен.
– Двинутся на рассвете, – сказал он.
– Знаю.
– Никакой магии, только сила оружия. Ты можешь одержать верх.
– Очень на это надеюсь. Ты пособишь?
Последовала пауза. Затем:
– Разве что неявно. По мелочам. Сейчас не нужно, чтобы меня заметили Хозяева Теней.
Я подумал, что эти самые мелочи могут иметь весьма немалый вес.
Невдалеке возникло движение. Таглиосцы стаскивали к подножию холма у реки пятидесятифунтовые мешки древесного угля.
– Нужно немного тумана. Сможешь напустить?
– Управление погодой – не мой конек. Разве что самую малость, коли и впрямь есть острая нужда… Объясни.
– Нам бы пригодилась полоса тумана вдоль реки, чтобы поднималась футов на двести по этому склону и достигала вон того ручья. Тогда наступать им придется сквозь туман.
Изложенный подробно, мой замысел понравился Меняющему Облик. Колдун сдавленно хихикнул, хотя явно желал загрохотать, точно вулкан.
– Да, ваша братия всегда была горазда на выдумки. Хитрые, хладнокровные, жестокие мерзавцы. По виду и не скажешь, что такие сметливые… Мне по душе твоя затея. Попробую. Внимания к себе не привлеку, а результат может быть забавным.
– Спасибо…
Но это уже адресовалось не то пустоте, не то ближайшей вороне. Меняющий исчез беззвучно.
Я сидел на холме и терзался раздумьями о том, что еще мог бы предпринять. Силился не думать о Госпоже, пытался себя оправдать за ее возможную гибель. Солдаты, таскавшие уголь через холм, почти не шумели.
Чуть позже я увидел жгуты тумана. Хорошо.
Небо на востоке зарозовело, поблекли звезды. Позади меня Могаба с нарами поднимали солдат. За рекой тем же занимались сержанты противника. Еще чуть посветлеет, и я увижу баллисты, занимающие позиции. Они поспели вовремя, только из фургонов со снарядами прибыл пока лишь один.
Меняющий форму создал туман – правда, не совсем то, о чем я просил. Пятнадцать футов в высоту от уровня воды в реке и двести пятьдесят ярдов в ширину, так что кромка тумана чуть-чуть не доставала до полосы угля десяти футов шириной, выложенной солдатами за ночь по дуге от речного берега на востоке до берега ручья.
Пришло время произнести речь перед битвой, для поднятия духа. Ползком спустившись с холма, я наткнулся на…
Госпожу.
На нее страшно было смотреть, однако она улыбалась.
– Ты справилась.
– Только что вернулась.
Она взяла меня за руки.
– Ты победила.
– Чудом. – Она села. – Шадарит показал себя неплохо, он дважды отбрасывал противника за реку. С третьей атакой вышло хуже. Таглиосцев опрокинули и погнали как баранов, прежде чем подоспели мы. При виде нас солдаты Хозяев Теней построились и… Словом, мы провозились целый день.
– Всех перебили?
– Почти. Но уцелевшие не ушли на тот берег. Я сразу же послала к броду отряд, мы застали врага врасплох и взяли крепость. А после я отправила Джа на ту сторону. – Она улыбнулась. – Дала ему сотню солдат и объяснила, что ты приказал зайти противнику в тыл врага у Годжийского брода. Если он поспешит, к полудню будет на месте.
– Сколько потерял Джа?
– Восемьсот из тысячи.
– Если мы здесь проиграем, ему крышка.
Она снова улыбнулась:
– Это было бы поистине ужасно. С точки зрения политики.
У меня брови полезли на лоб. Никак не привыкну мыслить в подобном ключе.
– Я отправила к гуннитам гонца с приказом овладеть Терийским бродом. Другой гонец поехал к Ведна-Боте.
– Милосердия в тебе, как в паучихе.
– Да. Скоро начнется. Тебе пора одеваться.
– Одеваться?
– Зрелищность! Не забывай о ней.
Мы направились к лагерю.
– Ты привела своих?
– Мало. Остальные подтянутся.
– Хорошо. Значит, не придется использовать Синдава.

36. Годжийский брод

В наряде, припасенном для меня Госпожой, я почувствовал себя совершенно по-дурацки. То было полное облачение Взятого: причудливый черный доспех, оплетенный нитями кровавого огня. Верхом на своем вороном буду казаться футов девяти ростом. Хуже всего шлем: по бокам большие черные крылья, сверху – высокий гребень пышных черных перьев, а за забралом вроде как полыхает пламя.
Одноглазый счел, что издали я буду смотреться чертовски устрашающе. Гоблин же пообещал, что враги все до единого помрут – со смеху.
Госпожа тоже нарядилась в нечто похожее, гротескное, смоляно-огненное.
Краснея от стыда, я взгромоздился на коня. Мои люди были готовы. Одноглазый отправил беса наблюдать за врагом. Оруженосцы Госпожи принесли нам щиты, мечи и копья. На щитах – мрачные символы, значки им под стать – на копьях.
– Я создала двух кошмарных. Если повезет, мы сможем превратить их в нечто похожее на Взятых. Имена этих двух – Вдоводел и Жизнедав. Кем ты хочешь быть?
Я захлопнул забрало.
– Вдоводелом.
Она холодно взирала на меня добрых десять секунд и лишь после этого приказала оруженосцам подать мне мое добро. Все привычные старые железяки я взял с собой в дорогу.
Тут появился Жабомордый:
– Готовься, начальник, сейчас полезут в воду.
– Пусть лезут. Оповести всех.
Я глянул направо-налево. У нас все готово; что от меня зависело, я сделал. Прочее – в руках богов. Или же в клыках судьбы.
Когда первые солдаты противника ступили в реку, Жабомордый нырнул в туман, затем вынырнул, и я подал знак. Сотня барабанов забила дробь. Мы с Госпожой поднялись на гребень холма. Выглядели, должно быть, на славу. В крепости за рекой засуетились, указывая на нас.
Я вытащил из ножен полученный от Госпожи меч и простер его к реке, повелевая врагам повернуть назад.
Сам бы я на их месте этого не сделал. Они и не повернули. Однако, могу спорить, струхнули изрядно.
Спустившись к подножию холма, я коснулся пламенеющим клинком угольного покрова.
Пламя разбежалось по склону. Секунд через двадцать оно уляжется, однако угли останутся раскаленными. Я быстро ретировался. Очень уж едким был дым.
Ко мне подлетел Жабомордый:
– Идут через реку, начальник.
Пока что туман скрывал от меня неприятеля.
– Беги к барабанщикам: пусть замолчат.
В разом наступившей тишине до меня явственно донесся лязг и плеск. И следом – кашель и проклятия тех, кто глотнул серных паров.
Вернулся Жабомордый.
– Передай Могабе, чтобы контратаковал, – приказал я.
Вновь забили барабаны.
– Держи строй, Могаба, – пробормотал я. – Больше ни о чем не прошу, только строй держи!
Появился его легион. Я не оборачивался – боялся увидеть плачевную картину. Но скоро шеренги миновали меня. Строй был безупречен!
Легионы заняли позиции на склоне – правее ручья и левее реки, с небольшим зазором там, где проходила дорога. Идеально!
Из тумана в полном беспорядке, отчаянно кашляя и ругаясь, повалили солдаты противника. Вот они наткнулись на преграду из углей и остановились в растерянности.
Я взмахнул мечом.
Полетели снаряды.
И вскоре крепость была охвачена даже не паникой – слепым ужасом. Вражеские начальники видели, с чем столкнулись их солдаты на нашем берегу, но не знали, что предпринять. Поэтому они просто подняли дикую суматоху.
Неприятельские войска все прибывали и прибывали, до последнего момента не догадываясь, что́ мы для них приготовили. Выйдя из тумана, враги упирались в огненную полосу.
Туман пополз вниз, к реке, – Меняющий Облик не мог его больше удерживать. Но и того, что осталось, хватало.
Видно, на нашем берегу все же нашлось несколько толковых сержантов. Противник принялся таскать воду и расчищать проходы шанцевым инструментом. Небольшие группы солдат укрылись от стрел и дротиков за щитами.
Я снова подал знак. В бой вступили баллисты на колесах.
Могаба с Очибой, пренебрегая опасностью, разъезжали взад-вперед перед своими легионами, вдохновляя солдат стоять насмерть и держать боевой порядок.
Моя же роль была жестокой: сидеть на коне под легким ветерком и символизировать. Ничего другого я в тот момент предпринять не мог.
Враги наконец проделали проходы и ринулись вперед. За это время баллисты, положившие многих, истратили все снаряды и откатились, однако стрелы и дротики продолжали градом сыпаться на идущих через брод, взимая с них ужасную пошлину.
Давление на наш строй нарастало по всему фронту. Но легионеры не дрогнули, не подались назад. Легкие этих бойцов не были обожжены серными парами.
Больше половины врагов перебралось на наш берег. И примерно треть перебравшихся была уничтожена. Их командование в крепости до сих пор не пришло в себя.
Войска Хозяев Теней всё двигались через реку. Восемьдесят процентов. Девяносто. Ярость и отчаяние усилили их напор. Таглиосцы уже пятились – здесь на шаг, там на полшага. Я все так же сидел на коне непоколебимым железным истуканом.
– Жабомордый, – едва ли не про себя проговорил я, – ты мне нужен.
Бес возник буквально из ниоткуда, словно материализовался на холке жеребца.
– Чего тебе, начальник?
Я напичкал его приказами для Мургена, Масла, Крутого, Синдава и вообще всех, кого только смог вспомнить. Некоторые действия соответствовали плану сражения, другие представляли собой необходимые импровизации.
Утро было примечательно отсутствием ворон. Теперь ситуация изменилась. Две чудовищные, едва ли не с курицу, уселись мне на плечи. И были они отнюдь не иллюзорны, судя по увесистости. И все тотчас увидели их. Даже Госпожа обернулась посмотреть.
Стая ворон пронеслась над полем битвы и, описав круг над крепостью, расселась по росшим вдоль берега деревьям.
Вражеская пехота завершила переправу. Обозы выстраивались у брода, готовясь последовать за ней.
Тысячи солдат Хозяев Теней полегли на нашем берегу. Пожалуй, враг лишился численного преимущества. Однако сказывался его опыт. Мои таглиосцы понемногу сдавали позиции. Я замечал первые вспышки паники в своих рядах.
Явился Жабомордый:
– Прибыли два фургона с бревнами для баллист, начальник!
– Отошли их к машинам. И передай Маслу с Крутым: пора.
Очень скоро на поле сражения со стороны Нумы появилось около семисот всадников. Они смертельно устали, однако прибыли вовремя и не утратили боеспособности.
Конница выполнила свою задачу. Выдвинувшись из-за ручья, она прошла сквозь хаос вражьих тылов, как острый горячий нож сквозь мягкое масло. Затем, развернувшись, понеслась по склону, атаковав наступающего врага со спины. Как коса по траве…
Позади меня на гребне холма возник Мурген под развевающимся знаменем Черного Отряда. За ним показались люди Синдава. Мурген осадил коня между Госпожой и мной, в нескольких шагах.
Наша артиллерия начала пристреливаться к крепости.
Гоблин с Одноглазым – а может, и Меняющий Облик – крошили известь, скреплявшую камни в стенах.
– Получается, – пробормотал я. – Похоже, мы победим.
Дело решила конница. Всадники даже не успели перестроиться для новой атаки – неприятельские солдаты уже кинулись к броду. Удар пришелся в самую гущу спасающихся бегством.
Ну Могаба!.. Ай да Могаба!
Солдаты, которых он муштровал, пошли вперед, все так же четко держа строй. Этому способствовали командиры – Могаба и Очиба носились вдоль шеренг, подстегивая отстающих и прогоняя раненых в тыл.
Баллисты уже вышибали бревнами камни из крепостной стены. Командиры на башне впали в ступор. С укреплений побежали наиболее робкие бойцы.
Мой меч указал вперед. Забили барабаны, я двинул коня шагом. Госпожа держалась сбоку, а Мурген со знаменем – чуть позади. Одноглазый с Гоблином прибавили еще ужаса в расточаемые ими чары. Мои спутницы-вороны подняли истерический грай, не заглушаемый даже грохотом битвы.
Весь неприятельский обоз сгрудился у брода на том берегу. Ездовые бежали, бросив подводы и тем самым отрезав своим товарищам путь отступления.
Мы заманили противника в бутылку и заткнули ее пробкой. Большинство вражеских солдат показали спину. Началась мрачная, кровавая работа.
Неспешное наступление продолжалось, мы с Госпожой держались впереди знамени и строя. Лучники из бойниц пытались достать меня, но кто-то наложил на мой доспех весьма прочное заклятие. Ни одна стрела не пронзила его, вот только для ушей было не очень приятно – как будто сидишь в бочке, а по ней лупят кувалдой.
Неприятельские солдаты прыгали в реку, спасаясь вплавь.
Баллисты пристрелялись на славу, бревна ложились кучно. Заскрипела, затрещала, задрожала сторожевая башня, из нее вывалился порядочный кусок стены, а затем и вся она рухнула, увлекая за собой куртины.
Я въехал в реку, преодолел брод и оказался среди телег и фургонов. Знамя и солдаты Синдава неотступно следовали за мной. Враги – все, кто попадался на глаза, – сломя голову драпали на юг. Прелестно. Сам я не нанес ни одного удара.
Синдавову отряду осталась только самая будничная работа: растащить фургоны, чтобы кто-нибудь смог, просочившись сквозь обоз, прикрыть Мургена, пока тот водружал над крепостью наше знамя.
На северном берегу бой еще продолжался, но победа была за нами. Все кончилось благополучно, во что мне никак не верится и по сию пору. Очень уж просто все вышло. Пожалуй, слишком просто. Я даже не выпустил все стрелы, которые вез в колчане.
И потому, невзирая на кипевший вокруг хаос, я полез за картой – решил посмотреть, что находится дальше к югу.

37. Угольно-черные слезы

В фонтанном зале близ Тенесвета злоба соперничала со страхом. Лунотень хныкал и ныл, пророча страшное. Грозотень исходил злобой. Третий хранил гробовое молчание.
Четвертого не было вовсе; за него насмешливо и зловеще говорила Тьма:
– Я предупреждал, что даже миллиона может не хватить.
– Молчи, червь! – рыкнул Грозотень.
– Они уничтожили ваши непобедимые армии, детки. Они перешли реку везде, где только можно. Что вы предпримете теперь, дрожащие псы? Ваши провинции лежат как голые бабы с раздвинутыми ногами. Двухсотмильная прогулка за Копье Страсти, и враг постучится в ворота Штормгарда! Что вы будете делать тогда? Что?! Что?!! О боги, за какие грехи нам такое горе?
Безумный смех, издаваемый сгустком Тьмы, наполнил зал.
– Не много же помощи мы получили от тебя! – огрызнулся Грозотень. – Ты, с твоими играми… пытался пленить Доротею Сеньяк? И как, успешно? А что за планы насчет ее Капитана? Может, поторговаться хотел? Продать нас за силу, которую несут в себе враги? Думал, сможешь с их помощью закрыть врата? Если так, ты глупец, какого свет не видел!
– Плачьте, детки. Стенайте и завывайте. Черный Отряд идет к вам. Может, и в этот раз я должен вас спасти? Попробуйте меня уговорить.
– Это всего лишь дерзкая болтовня, – проворчал Грозотень, – а на самом деле ты и себя спасти не в состоянии. Черный Отряд всегда норовит застигнуть противника врасплох; этот трюк ему удалось проделать и с нами. Он совершил то, что для него в порядке вещей, то есть невозможное. Но битва при Майне – всего лишь ход в игре. С доски снята единственная пешка. Если враги двинутся на юг, каждый шаг будет приближать их к катастрофе.
Ответом ему был смех.
Самый молчаливый из четверых наконец отверз уста:
– Нас трое, и мы полны сил. Но двое величайших следуют за Черным Отрядом. И они мало заинтересованы в том, чтобы Отряд достиг своих целей. А женщина хрупка и слаба, как мышь.
Смех не прекращался.
– Однажды некто назвал Истинное Имя Доротеи Сеньяк. Так что теперь она не Госпожа. И сил в ней не больше, чем в одаренном ребенке. Но уверены ли вы, что с силой она утратила и память? О нет! Иначе не обвиняли бы меня. Возможно, страх и отчаяние заставят ее открыть ведомое ей величайшему – тому, кто меняется.
Никто не спорил. Именно такой перспективы панически боялись все четверо.
– Донесения сумбурны, – сказал Лунотень. – Ясно лишь одно: наша армия понесла огромные потери. Но ведь мы имеем дело с Черным Отрядом. Такая вероятность существовала всегда, и мы подготовились. Мы приведем свои войска в порядок и разделаемся с врагом. Однако битва при Годже загадочна: там появились два ужасных темных существа на громадных вороных огнедышащих скакунах. Стрелы не берут этих всадников. Те же, кто пришел с Черным Отрядом, выкрикивали имена Вдоводела и Жизнедава.
Для остальных это оказалось новостью.
– Может, этим и объясняется везение врага? – сказал Грозотень. – Надо бы узнать подробнее.
– Вы должны действовать, если не желаете быть сожранными, – вымолвила дыра в воздухе. – Предлагаю оставить страхи, воздержаться от ссор и умерить страсть к взаимным обвинениям. Подумаем лучше о том, как добраться до вражеского горла.
Все промолчали.
– Возможно, в следующий раз, когда судьба раздаст карты, я тоже приму участие в игре.
– Что я слышу? – мрачно проговорил Грозотень. – Страх наконец-то добрался до Вершины?
Препирательства возобновились, но уже без прежнего ража. Мысли всех четверых обратились к угрозе, что надвигалась с севера.

38. Вторжение в Тенеземье

Когда совершено невозможное, усталость отходит на второй план. Обязательно найдутся силы отпраздновать победу.
Но я не хотел устраивать торжество. Окруженные враги не оставляли попыток прорваться, и надо было с ними покончить, пока наши бойцы все еще мнили себя сверхлюдьми. Не дожидаясь, когда уляжется хаос, я собрал свой штаб.
– Масло! Крутой! Утром выдвигайтесь на восток, вдоль берега, – надо перебить охрану пленных, которые сооружают дамбу. Бадья! Свечка! Вам задача очистить берег западнее брода. Осмотрите обозы, узнайте, чем мы разжились. Могаба, за тобой поле боя. Оружие – собрать. Одноглазый! Организуешь доставку раненых в Веджагедхью. Будет время, я помогу. Проследи, чтобы таглиосские мясники не наделали глупостей.
Нас сопровождала дюжина таглиосских лекарей-добровольцев. Их представления о медицине были самыми примитивными.
– Госпожа, что нам известно о Дежагоре? Кроме того, что он обнесен стеной?
Дежагор, ближайший к Майну крупный город, находился в двухстах милях от крепости.
– Там штаб-квартира Хозяина Теней.
– Кого именно?
– Лунотени… Нет, Грозотени.
– Это точно?
– Точно скажут пленные… если ты их оставишь.
Я вопросительно поднял бровь. Это что же, она упрекает меня в перегибах?
– Кстати, о пленных. Масло, когда закончите, приведи их сюда.
– Все пятьдесят тысяч?
– Тех, кто не сбежит. Надеюсь, некоторые из них обозлены настолько, что захотят присоединиться к нам. Остальных используем как рабочую силу.
– Ты решил вторгнуться в Тенеземье? – спросил Могаба.
Он знал, что так и есть, но желал получить официальное подтверждение.
– Да. Предположительно у Хозяев Теней была армия в пятьдесят тысяч. Треть мы только что покрошили. Не думаю, что они успеют довести свое войско до прежней численности, если мы двинемся на них в максимальном темпе.
– Это называется «на плечах противника», – кивнул он.
– Верно. Не ослабляй натиск и не давай подняться.
– Они маги, Костоправ, – с упреком напомнила Госпожа. – Что, если явятся сами?
– Тогда придется бросить против них Меняющего Облик. Грузи телегу и не думай о мулах. Бивали мы и магов.
Никто не стал спорить. А пожалуй, зря. Но все чувствовали, что судьба подарила нам отличный шанс, идиотами надо быть, чтобы им не воспользоваться. И раз уж мы не надеялись пережить первый бой, но пережили, то теперь уж точно ничего не потеряем, продвигаясь вперед.
– Интересно, насколько эти Хозяева Теней популярны у своих подданных? Стоит ли нам рассчитывать на поддержку местных?
Никто на этот вопрос не ответил. Придется выяснять на опыте.
Совещание длилось долго. Наконец я пошел к лекарям. Штопая раны, одновременно рассылал распоряжения с гонцами, которые буквально выстроились в очередь. Ночью даже удалось урвать часок-другой сна.
Конница отправилась на восток, тогда как легион Могабы двинул к югу. Госпожа присоединилась ко мне.
– Меняющий Облик провел разведку. Сказал, что с распространением новостей о битве ситуация меняется на глазах. Уйма народу в восторге. Те, кто держал сторону Хозяев Теней, теперь в смятении и страхе. Вероятно, при нашем приближении запаникуют и ударятся в бега.
– Хорошо! Даже великолепно!
Дней через десять, значит, выясним наверняка, как сильно подействовала битва при Годже на местные умы. Я намеревался идти к Дежагору, делая по двадцать миль в день. К югу от Майна дороги высохли. Эх, как же удобно было Хозяевам Теней подтягивать к броду войска…
Джахамарадж Джа вывел своих уцелевших шадаритов на позицию вовремя и устроил серию удачных засад, выловив две тысячи бежавших с поля боя неприятельских солдат.
Моими захватническими планами он остался недоволен. Еще меньше ему понравилось, когда я забрал его приверженцев, чтобы восполнить убыль в легионах. Однако он почти не спорил.
Сопротивления мы не встретили. В деревнях, ранее принадлежавших Таглиосу, нас принимали тепло – Хозяева Теней не успели заменить там население. Южнее туземцы относились к нам прохладнее, однако без враждебности. Они явно не спешили поверить в нашу доброту.
Первые патрули противника мы обнаружили через шесть дней движения от Годжи. Они избегали стычек. Всем нашим было приказано выглядеть профессионально и грозно.
Нас нагнали Масло с Крутым, приведя со строительства дамбы около тридцати тысяч человек. Я устроил смотр. Обращались с этими людьми явно не лучшим образом; в толпе хватало озлобленных и обиженных. Крутой доложил, что все его «подопечные» готовы помочь в борьбе с Хозяевами Теней.
– Будь я проклят! – сказал я. – Полтора года назад нас было семеро, а теперь вон какая орава! Отбери тех, кто покрепче, вооружи трофейным оружием и распредели по легионам так, чтобы каждый четвертый у Могабы и Очибы был новичком. Освободятся обученные, их передашь Синдаву. Так же по одному в каждую четверку. Будет у него полноценный легион. Всех остальных, годных к службе, определим во вспомогательные части и в гарнизоны для малых городов.
Земли между рекой и теми местами, куда мы добрались, были заселены негусто, однако я рассчитывал, что ближе к Дежагору картина будет иной.
– Остальные могут просто идти с нами. Им тоже найдется применение.
Только чем кормить? Собственные припасы мы уже подъели и принялись за трофейные.
Теперь Дежагор выглядел менее заманчиво. Кое-кто из освобожденных уж очень расхваливал его. Говорили, что городские стены достигают в высоту сорока футов и местный Хозяин Теней очень старался содержать их в полном порядке.
– Будь что будет, – решил я.
Страсти в наших рядах поутихли. У всех было время на размышления. И все же боевой дух был выше того, с каким мы шли к Годжийскому броду.
В следующие несколько дней произошла пара-другая мелких стычек, но ничего серьезного. В основном Масло с Крутым охотились за вражескими отрядами, не потрудившимися вовремя убраться с дороги. Наконец-то наша конница слегка оветеранилась.
Фуражировку и ремонтерство я разрешал лишь в рамках строжайших правил, а грабеж – исключительно в местах, покинутых населением. В основном наши так и действовали. Трудности возникли только там, где они ожидались с самого начала. Девиз Одноглазого: «Что не прибито гвоздями, то мое». А под «неприбитым» понималось все, что он в силах был отодрать.
Несколько деревушек и небольших городов мы заняли без труда. На последние из них я спустил освобожденных нами пленников, цинично позволив им сорвать зло на врагах, дабы поберечь лучшие легионы.
Чем ближе мы подходили к Дежагору – официально наименованному Хозяевами Теней Штормгардом, – тем ухоженнее выглядели окрестные земли. Последний день мы двигались по дороге меж покатых холмов, изборожденных террасами и ирригационными каналами. И оттого сам город, открывшись за очередным поворотом, поразил меня.
Штормгард окружала плоская, словно стол, равнина, простирающаяся на милю во всех направлениях; над ней возвышалось лишь несколько курганов, не выше десяти футов каждый. Вся равнина выглядела словно подстриженная лужайка.
– Не нравится мне все это, – сказал я Госпоже. – Тебе оно ничего не напоминает?
Она равнодушно взглянула на меня:
– Похоже на Башню.
– Вот именно. Однако здесь есть пространство для маневра.
– Пока светло, давай подъедем и рассмотрим.
– Как укреплять лагерь? – спросил Могаба.
По пути мы почти не видели леса.
– Фургоны набок.
Никакого движения на равнине не наблюдалось. Только легкая дымка над городом выдавала наличие жизни.
– Да, надо взглянуть поближе. Госпожа! Пока спускаемся, готовь доспехи.
Моя орда хлынула на равнину. И снова – ни малейшего признака интереса на стенах. Я послал за Мургеном и знаменем. Учитывая, что́ здесь, на юге, думают о Черном Отряде, Штормгард может сдаться и без боя.
Госпожа в облачении Жизнедава выглядела весьма зловеще. Пожалуй, я тоже. Наши наряды были чертовски эффектны – я бы и сам струхнул, явись предо мной этакое чудище.
Могаба, Очиба и Синдав поехали с нами. Они надели свои мундиры времен Гиэ-Ксле, да и без мундиров вид имели внушительный.
– Я тоже хочу взглянуть на стены, – пояснил Могаба.
– Да пожалуйста.
Подтянулись и Гоблин с Одноглазым. Я сразу понял, что идея возникла у Гоблина, а Одноглазый потащился следом, не желая допустить, чтобы заклятый друг набрал очки.
– Только без клоунад, понятно?
Гоблин по-лягушачьи улыбнулся:
– Конечно, Костоправ. Ты же меня знаешь.
– Вот именно. Даже слишком хорошо знаю вас обоих. Потому и предупреждаю.
Гоблин скроил оскорбленную мину.
– Над костюмами нашими поработайте как следует. Слышите?
– Ты всех перепугаешь до смерти, – заверил Одноглазый. – Они с воплями удерут со стен.
– Было бы неплохо. Все готовы?
Получив подтверждение, я скомандовал:
– Мурген, двигай кругом, справа, легким галопом. Как можно ближе к стене.
Он тронул коня. Мы с Госпожой поехали следом, в двадцати ярдах. Стоило моему коню сделать первый шаг, как две чудовищные вороны плюхнулись мне на плечи. Стая, взмыв из-за холмов, закружила над городом.
Мы приблизились достаточно, чтобы заметить суету на стенах. И впечатляющие же то были стены! Чего никто не удосужился упомянуть: город выстроен на холме, возвышавшемся над равниной на сорок футов.
Судя по всему, здесь нам придется туго.
Со стены выпустили несколько стрел. Недолет, но лишь на самую малость.
Ухищрения. Коварство. Обман. Только так можно справиться с этими стенами, Костоправ.
Освобожденные пленники составили план города, так что о его внутреннем устройстве я был подробно осведомлен.
Въездных ворот – четыре. К ним с четырех сторон света, словно спицы к оси колеса, идут мощеные дороги. Ворота защищены препротивнейшими барбиканами и башнями. И еще – башни вдоль стены, для продольного обстрела по всему периметру. Плохо дело…
На стенах улеглась суматоха. Наблюдая одним глазом за нами, командирами, защитники следили и за нашей ордой, все прибывающей из-за холмов. Наверное, гадали, откуда нас столько взялось.
К югу от Штормгарда нас ждал небольшой сюрприз.
Там располагался воинский лагерь. Громадный. Выдвинутый, наверное, ярдов на четыреста от городской стены.
– Твою же мать!..
Я заорал, предупреждая Мургена об опасности.
Он не услышал. А может, и услышал, но решил, что мне этого никогда не доказать. Мурген пришпорил коня и направил его в промежуток между лагерем и стеной.
С обеих сторон полетели стрелы. И чудесным образом попа́дали наземь, не причинив ему никакого вреда. Въезжая в брешь, я оглянулся.
Этот маленький засранец Гоблин стоял на седле, спустив штаны, согнувшись пополам и тем самым демонстрируя, какого он мнения о Хозяевах Теней и их солдатах.
Естественно, неприятель обиделся. Небо, как поется в шансонах, потемнело от стрел.
Я был уверен, что на сей раз судьба возымеет свое. Но мы ехали слишком быстро, и весь этот град из стрел выпал позади. Гоблин издевательски заулюлюкал.
Это оскорбило кого-то покрупнее.
Молния, непонятно откуда взявшаяся, выжгла в грунте перед нами порядочную дыру.
Мурген перепрыгнул ее. Я – тоже, причем желудок мой подскочил к самой глотке. Я был уверен, что следующая молния уж наверняка кого-нибудь поджарит.
А Гоблин продолжал вовсю потешаться над незадачливыми штормгардцами. Из лагеря хлынула конница. Она не представляла собой опасности – мы запросто могли отскочить. Я постарался сосредоточиться на стене – просто так, на случай если удастся уйти отсюда живым.
Вторая молния обожгла мне глаза, однако также прошла мимо. Хоть и показалось, что она изменила курс перед самой целью.
Когда взор прояснился, я увидел громадного волка, несшегося справа от нас и мерившего землю прыжками, превосходившими даже галоп наших скакунов. Старина Меняющий Облик… Как же вовремя!
Еще две молнии прошли мимо. То-то садовник расстроится, увидев, как изгадили его газон. Завершив объезд города, мы устремились к нашему лагерю. Преследователи отстали и плюнули на свою затею.
Сходя с седла, Могаба сказал:
– Мы вызвали на себя огонь. Теперь известно, с кем предстоит драться.
– Один из Хозяев Теней здесь, – подтвердил я.
– Может быть, еще один – в лагере, – сказала Госпожа. – Я что-то чувствую…
– А где Меняющий Облик? – спросил я.
Тот снова незаметно скрылся. Все только плечами пожали.
– Надеюсь, Меняющий сейчас на их военном совете. Гоблин, шутка была тупая.
– А то! Я словно лет на сорок помолодел.
– И как я сам до такого не додумался? – проворчал Одноглазый.
– Итак, они знают, что мы здесь и нас следует бояться. Но непохоже, что готовятся смазать пятки. Пожалуй, надо прикинуть, как бы надрать им задницу.
– Очевидно, они намерены дать бой вне городских стен, – сказал Могаба. – Иначе не было бы этого лагеря.
– Ага. – В сознании моем вихрем завертелись разнообразные штуки, трюки и уловки, словно я родился военным гением, начиненным под завязку стратагемами. – На эту ночь оставим их в покое. Утром построимся и предложим им сражение, и пусть они идут на нас. Где планы города? У меня появилась идея…
Мы проговорили несколько часов, а вокруг все это время копошилось, обустраиваясь, наше войско. С наступлением темноты я отправил наружу отряды, велев расставить вешки для наших легионов и подготовить кое-какие сюрпризы для противника. А потом сказал участникам военного совета:
– Не стоит перенапрягаться. Вряд ли они ударят, пока мы не подойдем под самые стены. Давайте выспимся. Утро вечера мудренее.
Множество глаз разом уставились на меня, а затем одновременно обратились к Госпоже. По лицам собравшихся прошла волна улыбок, и все удалились, оставив нас наедине.

Бадья со своими людьми отнюдь не валял дурака. Они отправились в холмы и повернули один из ирригационных каналов так, чтобы он снабжал лагерь водой. Я подсчитал в уме: если каждому в день по кружке, то нужно около двух с половиной тысяч галлонов. Считая и животных – три с половиной. Только одной кружки мало. Уж не знаю, сколько воды нес тот канал, однако зря пропадало немного.
Да и рабочей силой разбрасываться не приходилось. Опальские ребята выкопали несколько прудов для хранения воды. Один, в сторонке, – для мытья. Я, как большое начальство, пролез без очереди.
Не успев обсохнуть, я удостоверился, что Могаба не забыл ничего. Часовые расставлены, ограждения устроены, ночной распорядок продуман, Жабомордый не лодырничает, а послан хозяином на разведку. Все хорошо, я могу отправляться на покой.
Наступила Та Самая Ночь.
Переделав все дела и не зная, чем бы еще заняться, я вошел в свою палатку, достал план Штормгарда и снова хорошенько изучил его, затем взялся за переписывание Анналов. Времени на это уходило страсть как много, но дело того стоило. Может, Мурген возьмет часть работы на себя?
Я заполнил три с чем-то страницы и успел немного успокоиться, решив, что Госпожа уже не придет. Тут-то она и вошла.
Она тоже успела вымыться. Волосы были влажными. Вокруг нее витал легкий аромат лаванды, а может, лилий. Она была слегка бледна, и слегка дрожала, и прятала глаза, и не знала, что надо сказать, что сделать теперь, когда она – здесь. Она застегнула клапан палатки.
Я отправил книгу в окованный медью сундук. Закрыл чернильницу. Почистил перо.
Мне тоже не шли на ум нужные слова.
Вся эта стеснительность – такая чепуха… Играем в детские игры, а годы идут, и моложе мы не становимся… Черт побери, оба мы – взрослые люди. Я по возрасту уже в деды гожусь. Не исключено, что довожусь кому-нибудь дедом. А она уж точно годится кому угодно в прапрабабки.
Одному из нас надо брать быка за рога. Не вечно же дожидаться, когда другой на что-нибудь отважится…
Так что же она стоит столбом?
Э-э, Костоправ, ведь мужчина здесь ты…
Ага.
Я загасил свечи, подошел к ней и взял за руку. В палатке было не так уж темно: свет костров пробивался сквозь ткань.
Вначале она задрожала, словно пойманная мышь, однако ей не понадобилось много времени, чтобы достичь точки, с которой отступать поздно. И как назло, не случилось ничего, способного нам помешать.
Старый генерал удивил сам себя. Но женщина удивила его еще больше.
После полуночи изнуренный генерал пообещал:
– Вечером – снова. В Штормгарде. Может, и в кровати Грозотени.
Госпожа пожелала узнать, откуда такая уверенность. Сама она с течением времени становилась лишь живее и бодрее. А старик заснул прямо на ней.

39. Штормгард (бывший Дежагор)

Даже я ворчал, поднимаясь в такую рань. Мы спешно позавтракали, причем мои доблестные командиры объединили усилия, дабы выведать хоть что-нибудь о моих замыслах. Напротив моей палатки на палаточном шесте сидела ворона, кося глазом на меня – а может, на Госпожу.
«Ехидничаешь, подлюка? – подумал я. – Да и черт с тобой. Тут таких ехидных тьма-тьмущая».
Я чувствовал себя великолепно. Однако Госпожа двигалась уже не столь изящно и плавно. И все вокруг, болваны ухмыляющиеся, догадались, в чем причина.
– Я не понимаю, Капитан, – настаивал Могаба. – Почему бы не объяснить все как есть?
– То, что знаю только я, и выдать могу только я. А вы постройтесь у вешек, специально для вас расставленных, и приготовьтесь к бою. Если противник примет вызов, посмотрим, что из этого выйдет. Сумеем отбиться – обдумаем следующий шаг.
Он собрал губы в куриную гузку. Должно быть, я совсем не нравился ему в тот момент. Могаба решил, что я ему не доверяю. Он оглянулся на Клетуса с его людьми, собирающими заступы, корзины и мешки в количестве, которого хватило бы на целую армию. Еще тысячу человек Клетус отправил на окрестные фермы за шанцевым инструментом, корзинами и ведрами. Еще сколько-то народу шили из тентов от фургонов холщовые мешки.
Все они знали только то, что нужно подготовиться к масштабным земляным работам. В подробности я их не посвящал.
Еще тысяча человек ушла на заготовку леса. Для захвата города его всегда требуется много.
– Терпение, друг мой, терпение, – хихикнул я. – В свое время все узнаешь.
– Этому он у прежнего Капитана научился, – пробормотал Одноглазый. – Никому ничего не рассказывать, пока жареный петух задницу не расклюет.
Но в то утро его подначки меня не пронимали. Одноглазый и Гоблин могли бы устроить заваруху похлеще, чем в Таглиосе, и я бы только улыбнулся. Я подобрал куском хлеба соус с тарелки.
– Все. Одеваемся и выходим. Пора кой-кому сделать больно.
Когда тебе одному из сорока тысяч что-то обломилось, ты понимаешь две вещи. Остальные тридцать девять тысяч девятьсот девяносто девять человек ненавидят тебя всеми потрохами. Однако сам ты в таком хорошем настроении, что окружающие невольно заражаются им.
К тому же всегда можно сказать, что их доля – вон там, за стеной.
Пока я влезал в доспехи Вдоводела, вернулась разведка. Ребята сообщили, что враги выходят из города и лагеря, их тьма-тьмущая. Не менее десяти тысяч в лагере плюс способные нести оружие горожане – похоже, все до одного.
Вряд ли эти ребята так уж рвутся в бой. Да и опыта у них маловато.
Я выстроил легион Могабы на левом фланге. Очиба занял правый, а новый легион Синдава – середину. Между ними я поместил всех бывших пленных, кого удалось вооружить, в надежде, что выглядят они не слишком беспомощно. Наш строй был внушителен: все в белом, все профессионалы, все держат строй и готовы к бою.
Ставка на устрашение.
Каждый легион я выстроил посотенно, с проходами между ротами. Хотелось верить, что противнику не хватит ума напасть прямо сейчас.
Прежде чем вскочить в седло, Госпожа сжала мою руку:
– Вечером – в Штормгарде.
– Договорились. – Я поцеловал ее в щеку.
– Похоже, в седле я долго не просижу. Все болит.
– Доля женская – сущее проклятие.
Я забрался на коня.
Мне на плечи тотчас опустились две крупные черные птицы. Я вздрогнул от неожиданности, а все кругом разинули рты. Я оглядел холмы, но ходячего пня не увидел. Однако кое-какой прогресс отметил: уже во второй раз не я один вижу ворон.
Я нахлобучил шлем. Одноглазый опутал мои доспехи сетью магических огней. Я занял место впереди легиона Могабы. Госпожа встала перед легионом Очибы. Мурген со знаменем – перед Синдавовым воинством, на десяток шагов впереди.
Меня так и подмывало атаковать, пока вражеский полководец в авральном порядке строил свои войска. Но я дал ему немного времени. Судя по поведению большинства штормгардцев, вне стен им было неуютно. Пусть же посмотрят на наш безупречный, белоснежный строй, готовый в любую секунду двинуться вперед и всех прикончить. Пусть поразмыслят, как хорошо было бы вернуться в неприступную крепость.
Я подал знак Мургену. Он проехал вперед рысью, потом свернул и поскакал галопом вдоль строя противника, демонстрируя знамя. Полетели неверно пущенные стрелы. Он прокричал врагам нечто оскорбительное, но этим, конечно, никого не обратил в бегство.
Мои вороны устремились за ним и присоединились к тысячам своих каркающих сестер, неизвестно откуда взявшихся. Братство смерти, осеняющее крылами своими обреченных… Отличная работа, загадочный пень! И все же никто не подался вспять.
Мои вороны вернулись ко мне на плечи. Я казался себе чем-то вроде памятника и надеялся, что у ворон манеры не такие скверные, как у голубей.
Первого захода оказалось недостаточно, поэтому Мурген понесся в противоположную сторону, крича громче прежнего.
В неприятельских рядах возникло движение. Кто-то – или что-то? – сидя в позе лотоса футах в пяти над землей, выплыл из строя примерно на двенадцать ярдов. Один из Хозяев Теней? А кто же еще? Экое чудище, аж мороз по коже. И я – против него. Добро бы у меня было настоящее войско, а то ведь одна красивая видимость.
Мургеновы оскорбления наконец-то зацепили кого-то за живое. Несколько всадников покинули строй и рванули вдогонку, а за ними последовала целая толпа других. Обернувшись в седле, Мурген что-то прокричал, адресуя обидные слова уже непосредственно преследователям. Конечно же, он мог не опасаться за свою жизнь – такой жеребец унес бы его от любой погони.
Я тихо выругался, сообразив, что напрасно сделал ставку на полный развал дисциплины в стане врага.
Мурген придерживал скакуна, подпуская к себе преследователей, но стоило дистанции сократиться до десятка ярдов, как он рванул во весь опор. И погоня вслед за ним влетела прямехонько в проволочную сеть, которую я приказал ночью сплести в траве.
Кони, встретив препятствие, валились наземь. Скакавшие следом налетали на них и тоже падали. Мои лучники выпустили тучу стрел, поразив большинство людей и лошадей.
Вынув из ножен дымящийся и мерцающий меч, я дал сигнал к наступлению. Барабаны забили медленный ритм. Первая шеренга, разрезав проволочные заграждения, безжалостно прикончила раненых. На флангах затрубили трубы, однако Масло и Крутой пока не атаковали.
Мои парни умеют держать строй. По такой идеально ровной земле они пройдут безупречно прямой шеренгой. С той стороны будет выглядеть очень впечатляюще – там еще не все нашли свое место в строю.
Мы миновали первый из низких курганов, разбросанных по равнине. На нем предполагалось разместить баллисты, чтобы подвергать массированному обстрелу нужные участки фронта. Я надеялся, что Клетус и его ребята догадаются потревожить Хозяина Теней.
Этот страшненький тип являл собой неизвестную, однако, без сомнения, крупную величину.
Я надеялся, что Меняющий Облик где-то поблизости. Если же его нет и тот гад сможет вплотную заняться нами, все полетит к чертям.
Двести ярдов пройдено. Вражьи лучники нет-нет да и постреливают в нас с Госпожой. Осадив коня, я снова подал знак. Легионы тоже остановились. Хорошо. Значит, нары не дремлют.
Боги мои, сколько же перед нами супостатов!
И этот Хозяин Теней плавает себе в воздухе – не иначе, ждет, когда я увязну.
Но он пока ничего не предпринимает.
Задрожала земля. Чужие ряды пришли в смятение. Противник увидел, кто на него надвигается, однако слишком поздно было что-либо предпринимать.
Слоны, тяжкой поступью, разгоняясь, устремились к врагу по проходам между легионами. Когда эти монстры поравнялись со мной, в первых рядах вражеской армии уже вопили от ужаса и высматривали, куда бежать.
Двадцать баллист выстрелили разом, метя в Хозяина Теней. Наши удачно взяли прицел: четыре бревна даже задели его. Конечно, защитные чары отклонили снаряды, однако контузило его изрядно. Какой-то он вялый, этот сверхчародей. Похоже, личное выживание – предел его возможностей.
Вторым залпом колдуна накрыло за миг до того, как слоны добрались до его солдат. Баллисты били точнее прежнего.
Я подал сигнал, и передовые четыре тысячи пехоты, а с ними и конница с ревом устремились вперед.
Остальные сформировали нормальный фронт и двинулись за ними.
Началась невероятная бойня.
Мы гнали, гнали и гнали врагов, но их было так много, что уничтожить всю армию не удалось. Большинство уезжавших укрылось в лагере. В город не вернулся никто: Штормгард не открыл ворота. Своего хваленого Хозяина Теней они уволокли с собой. Не стоило беспокоиться на его счет: толку от него было не больше, чем кабану от его сисек. Возможно, одно из пущенных вторым залпом бревен пробило защиту и это отвлекло колдуна. Но скорее всего, его бесполезность – заслуга Меняющего Облик.
На поле боя легло, наверное, тысяч пять врагов. Воитель, дремавший во мне, остался неудовлетворенным. Хотелось нанести противнику больший ущерб, однако я не собирался штурмовать лагерь.
Я отозвал легионы для восполнения потерь, выделил разъезды с приказом перехватывать любого, кто покинет город либо лагерь, и приступил к делу.
Правое крыло разместил в нескольких ярдах от дороги, ведущей к Штормгарду, чуть дальше полета стрелы с барбикана, защищающего ворота. Эту часть войска я построил в линию, под прямым углом к дороге. Теперь можно было дать людям передышку.
Мои строители дамбы принялись за работу, пустив в ход приобретенные навыки. По ту сторону дороги они повели ров. Начинался он в полете стрелы от стены и шел к подножию холмов. Ров будет широким и глубоким, он прекрасно прикроет меня с фланга.
Другие рабочие начали таскать к дороге землю и сооружать длинный, пологий пандус. Еще одна партия сколачивала мантелеты для защиты строителей пандуса по мере его приближения к стене.
Такое количество людей способно перенести уйму земли. Защитники города поняли, что через несколько дней пандус дорастет до верха стены, и их это не обрадовало. Но как остановить нас, они не знали.
Люди суетились как муравьи. Бывшие пленники желали свести счеты, и казалось, они рассчитывают не позднее заката пролить вражескую кровь.
В середине дня длина рва превысила длину половины городской стены. Тогда его, одновременно углубляя, повели к городу с нескрываемым намерением подкопаться под стену. Вместе с этим начали копать и с левого фланга.
Через три дня моя армия будет защищена двумя глубокими рвами, между которыми я смогу спокойно штурмовать стену, поднимаясь по пандусу. И уже ничто нас не остановит.
Противник должен что-то срочно предпринять.
Но я надеюсь справиться с ним раньше, чем это случится.
К вечеру небо заволокло тучами. На юге засверкали молнии, вонзаясь в холмы. Недобрый знак. На моих людях гроза скажется хуже, чем на врагах.
Однако строители, невзирая на холодный ветер и мерзкую морось с неба, прервали работу лишь для аскетичного ужина, а затем зажгли факелы и костры, чтобы продолжать работу в темное время суток. Во избежание неожиданностей я расставил посты и начал по очереди отводить части с позиций для отдыха.
Мед, а не служба! Все, что от меня требуется, – это элегантно восседать на коне, отдавая заранее подготовленные приказы.
Да еще ломать голову, что нам сулит эта, мягко говоря, непогожая ночка.
Она должна была стать лучшей из ночей, но не оправдала наших завышенных ожиданий.
Нет, я не собирался менять планы и тем более отступать. Еще чего!
Когда я одряхлею и уйду на покой и нечем мне будет заняться, кроме философии, я засяду этак на годик и постараюсь понять, отчего предвкушение всегда приятнее, чем достижение.
Я послал Жабомордого оценить настроение в рядах противника. Оно оказалось хуже некуда. Драпанувшие от наших слонов солдаты утратили всякое желание воевать.
Патрули на стенах Штормгарда были малочисленны. Подавляющая часть его мужского населения выступила утром против нас и не вернулась в город. Однако в центральной цитадели, в резиденции другого Хозяина Теней, Жабомордый не обнаружил особого упадка духа. Ему даже показалось, что там никто не сомневается в победе.
Гроза – да такая сволочная, что и описать трудно, – двигалась на север. Я собрал командиров:
– К нам приближается серьезная буря. Она усложнит задачу, но мы все равно справимся. Будет сюрприз для противника. Гоблин, Одноглазый, стряхните пыль с ваших старых, но надежных сонных чар.
Они подозрительно уставились на меня.
– Ну вот, – проворчал Гоблин, – опять какая-то чертовски важная причина, чтобы мне всю ночь не спать.
– Моя бы воля, я бы первым делом его самого этими чарами угомонил, – пробормотал Одноглазый. И громче: – Ладно, Костоправ, что у тебя на уме?
– Пойдем наверх. Вы усыпите часовых, мы переберемся через стену и откроем ворота.
Даже Госпожа была поражена.
– Хочешь сказать, вся возня с пандусом и рвами – впустую?
– Я и не собирался ими воспользоваться. Но хотел убедить врага, что собираюсь.
Могаба улыбнулся. Пожалуй, он давно разгадал мой замысел.
– Не получится, – тихо сказал Гоблин.
Я посмотрел на него в упор.
– Люди, копавшие рвы и насыпавшие пандус, вооружены. Я обещал пустить их первыми, чтобы они поквитались с врагами. Откроем ворота – и можно будет сидеть и любоваться.
– Ты запамятовал, что там Хозяин Теней. Думаешь, к нему можно вот так запросто подкрасться?
– Да. Об этом позаботится наш ангел-хранитель.
– Меняющий Облик, что ли? Поверить ему не проще, чем швырнуть беременную слониху.
– Я сказал хоть слово о доверии?! Он что-то задумал, и мы ему нужны для черной работы. Поэтому он позаботится о нашем выживании. Еще вопросы?
– Что-то не так с твоими мозгами, Костоправ, – хмыкнул Одноглазый. – Может, оттого, что при Госпоже слишком долго трешься?
На ее лице не дрогнул ни один мускул, но вряд ли это означало, что слова Одноглазого приняты за комплимент.
– Могаба, мне понадобится дюжина наров. После того как Гоблин с Одноглазым усыпят часовых, Жабомордый вскарабкается на стену и закрепит там веревку. Твои ребята возьмут с тыла барбикан и откроют ворота.
Он кивнул:
– Как скоро?
– В любой момент. Одноглазый, пошли беса на разведку. Нам нужно знать, что поделывает Хозяин Теней. Если наблюдает за нами, операция отменяется.

Выступили мы часом позже. Все шло совсем как по учебнику военного дела. Словно сами боги дали нам добро. Еще через час освобожденные нами и вооруженные, но не включенные в состав легионов пленники были в городе. Достигнув цитадели, они ворвались в нее прежде, чем противник успел организовать сопротивление.
Они вихрем пронеслись по Штормгарду, невзирая на дождь, громы и молнии, изливая гнев на все и вся, попадавшееся на пути, без разбору.
Сам я, в облачении Вдоводела, проследовал через ворота пятнадцатью минутами позже. Жизнедав ехал обок со мной. Местные прятались от нас, хотя некоторые, похоже, были настроены приветствовать избавителей. На полпути к крепости Госпожа сказала:
– Ты и в этот раз обманул меня, пообещав: «Вечером – в Штормгарде…»
Ревущая стена ливня заглушила ее слова. Частые молнии с яростью обрушились на город. В сполохах я заметил двух бегущих леопардов. Кабы не молнии, не углядел бы. По спине пробежал холодок, и отнюдь не из-за дождя. Того, что побольше, я уже видел раньше, когда был гораздо моложе, в другом охваченном битвой городе.
Леопарды тоже направлялись к крепости.
– Что они задумали? – спросил я.
Моя уверенность в себе на сей раз была далеко не полной. Сейчас нас не сопровождали вороны. Только тут я понял, что уже начал считать их вестницами удачи.
– Не знаю.
– Лучше выяснить. – Я подстегнул коня.
У въезда в крепость лежало множество трупов. Большей частью – мои рабочие. Изнутри до сих пор доносились отзвуки боя. Охрана, улыбаясь, неуклюже отсалютовала мне.
– Где Хозяйка Теней? – спросил я.
– Говорят, в большой башне, на самом верху. Ее люди дерутся как безумные, но она им не помогает.
Последовало не менее минуты буйства грома и молний. На город сыпались огненные стрелы. Может, бог-громовержец взбесился? Если бы не ливень, выгорел бы весь Штормгард.
Я от души пожалел легионы, поставленные в наружное охранение. Авось Могаба догадается снять их.
Последний припадок бури, и гроза разом превратилась в обычный дождь. Молнии сверкали лишь изредка.
Я поднял глаза на башню, вздымающуюся над крепостью, и – дежавю! – при вспышке молнии увидел громадную кошку, карабкающуюся наверх.
– Будь я проклят!
В раскате грома утонул стук копыт. Оглянувшись, я увидел Одноглазого, Гоблина и Мургена с отрядным знаменем. Одноглазый разглядывал башню. Судя по лицу, увиденное не привело его в восторг.
Он вспоминал то же, что и я.
– Костоправ! Форвалака…
– Меняющий Облик.
– Знаю. Я вот думаю: не он ли то был? В прошлый раз?..
– О чем это вы? – спросила Госпожа.
– Мурген, – сказал я, – водрузи знамя так, чтобы весь город увидел его, когда взойдет солнце.
– Слушаюсь.
Мы вошли в крепость. Госпожа настаивала на ответе, что же такое мы обсуждали с Одноглазым. Со мной случилась временная потеря слуха, а Одноглазый шел первым. Мы поднимались темными, скользкими от крови, устланными трупами лестницами. Сверху больше не доносился шум битвы.
Недобрый знак.
Последние бойцы с обеих сторон обнаружились в покоях двумя этажами ниже вершины башни. Все – мертвы.
– Колдовство, – пробормотал Гоблин.
– Идем наверх, – рыкнул Одноглазый.
– Само собой.
Ну хоть раз они достигли полного согласия…
Я вынул из ножен меч. Он больше не сиял пламенем. Доспехи также. Гоблин с Одноглазым были заняты другим.
На верху башни мы увидели Меняющего Облик и Хозяина Теней. Первый, приняв человечью личину, загнал второго в угол. Хозяин Теней оказался субтильным существом в черном, он вовсе не выглядел опасным. Спутницы Меняющего Облик я не увидел.
– Одна исчезла, – сказал я Гоблину. – Будь начеку.
– Сам знаю.
Он понимал, что происходит, и был предельно, невиданно серьезен.
Меняющий Облик двинулся к Хозяину Теней. Тому некуда было отступать. Я дал Госпоже знак заходить справа, а сам пошел слева. Уж не знаю, чем занимался Одноглазый.
Я взглянул на равнину южнее города. Пока мы поднимались на башню, дождь кончился, и лагерь был ясно виден в свете своих костров. Похоже, там знали, что в Штормгарде неладно, однако идти на выручку не желали.
Ну что ж, они рядом, как на ладони. Поднимем на стены баллисты, и небо этим дурням покажется с овчинку.
Хозяин Теней прижался спиной к парапету башни. Выглядело так, будто он не в силах ничего предпринять. Отчего же эти ребята настолько беспомощны? И кто перед нами? Грозотень?
Приблизившись на расстояние удара, Меняющий Облик выбросил руку и рванул черный балахон.
Я разинул рот. Услышал, как в пятнадцати футах от меня ахнула Госпожа.
– Будь я проклят! – воскликнул Одноглазый. – Зовущая Бурю! Но ее же считали мертвой!
Зовущая Бурю… Еще одна из первых Десяти Взятых. Еще одна якобы погибшая в битве при Чарах, после смерти Висельника и…
…и Меняющего Облик!
Ага, сказал я себе. Ага. Сведение счетов. Меняющий Облик с самого начала знал, против кого идет воевать.
Если уж одна таинственным образом оставшаяся в живых Взятая снова в деле, почему бы и остальным не появиться? Как насчет еще троих?
– Что за дьявольщина? Они опять здесь! Все, кроме Висельника, Хромого и Душелов!
Я собственными глазами видел этих троих мертвыми.
Госпожа только качала головой.
Мертвыми ли? Я сам однажды убил Хромого, а тот ожил…
Меня снова пробрал холод.
Будучи Хозяевами Теней, эти колдуны казались мне всего лишь безымянными противниками, очередным препятствием на моем пути, не вызывающим большого страха. А вот Взятые… Кое-кто из них имел особые, личные причины для ненависти к Отряду.
Момент истины совершенно изменил ситуацию. Это уже другая война.
Я не имел представления о том, что происходило между Меняющим Облик и Зовущей Бурю, однако воздух трещал и искрился, до отказа заряженный ненавистью. Зовущая Бурю выглядела жалко. Почему? Только что она напустила на нас такую чудовищную грозу… И Меняющий Облик не сильнее ее. Если только не превозмог проклятие всех Взятых – свое Истинное Имя.
Я взглянул на Госпожу.
Она знает. Она знает Истинные Имена всех. Утратив силу, она сохранила память.
Сила… Я и не думал, что рядом со мной все это время было такое сокровище. Знания Госпожи стоят выкупа за сотню князей. Тайны, хранящиеся в ее голове, способны рушить либо создавать империи.
Но эти знания ценны лишь для тех, кому известно об их существовании.
Кое-кому известно.
Да, чтобы покинуть Башню и империю и уйти со мной, нужно обладать невообразимой смелостью!
Пожалуй, следует крепко подумать, переосмыслить стратегию. И Хозяева Теней, и Меняющий Облик, и Ревун – все они знают то, о чем я только что догадался. И Госпоже чертовски повезло, что ее до сих пор не схватили и не выжали досуха.
Меняющий Облик положил ужасные ручищи на плечи Зовущей Бурю. Только теперь она начала сопротивляться. Откуда только силы взялись? Она швырнула Меняющего Облик к противоположному зубцу парапета, через всю крышу башни.
Несколько мгновений он лежал неподвижно, с остекленевшими глазами.

Казалось, Зовущая Бурю получила возможность перевести дух. Но как бы не так – я уже был рядом, и мой меч, описывая полукруг, несся точно к ее животу. Клинок даже не оцарапал Взятую, однако отвлек от колдовства. Тут же наотмашь сверху ударила Госпожа. Зовущая Бурю откатилась по брусчатке, а я догнал и рубанул.
Миг – и она снова на ногах. Пальцы пляшут, между ними просверкивают искры.
Твою же мать!
Ее остановил своими чарами Одноглазый. Мы с Госпожой снова обрушили на Зовущую клинки, но без особого эффекта. Затем Мурген достал ее копьем, служившим древком нашему знамени.
И тут она взвыла как проклятая.
Что за черт?
Взятая снова зашевелилась, однако Меняющий Облик уже был на ногах. Он принял облик форвалаки – черного леопарда-оборотня, которого почти невозможно убить или ранить. Прыгнул на Зовущую Бурю и принялся рвать ее когтями.
Она сопротивлялась как могла. Мы отошли в сторонку, чтобы им не мешать.
Уж не знаю, что именно и в какой момент сделал Меняющий Облик. Может быть, Одноглазому просто-напросто почудилось. Но он скользнул ко мне и зашептал:
– Это он, Костоправ! Это он убил Тамтама!
То было давно. Я и забыть успел. Но Одноглазый не забыл и не простил. Тамтам был его братом…
– Что ты хочешь сделать?
– Не знаю. Но что-то сделать надо.
– А как же все мы? Ведь лишимся нашего ангела-хранителя.
– Мы его так и так лишимся, Костоправ. Все, что ему нужно, он завершит здесь. Будет ли жив, нет ли, но, как только прикончит ее, мы его лишимся.
Одноглазый был прав. Все шансы за то, что Меняющий Облик перестанет быть старым верным псом Госпожи. Если уж кончать с ним, то именно сейчас. Удобнее случая не представится.
Поединщики рвали друг друга минут пятнадцать. Похоже, все шло не столь гладко, как надеялся Меняющий Облик. Зовущая Бурю задала ему отменнейшую трепку.
Но в конце концов он одержал верх. Правда, чего ему это стоило…
Она перестала сопротивляться. Он лежал задыхаясь, не в силах шевельнуться, обвитый ее руками и ногами. Из сотни маленьких ран на его теле сочилась кровь. Он тихо ругался. Вроде проклинал кого-то за помощь, оказанной Зовущей Бурю, и обещал этого кого-то немедленно прикончить.
– Он тебе еще нужен для чего-нибудь? – спросил я Госпожу. – Я понятия не имею о том, что ты знаешь, и мне, в общем-то, плевать… Но лучше прикинь, что он намерен сделать в тот момент, когда перестанет нуждаться в нас с тобой.
Она медленно кивнула.
Кто-то перемахнул за ее спиной через парапет. Еще одна форвалака, поменьше. Я уж решил, что нам крышка, но ученица Меняющего Облик допустила тактическую ошибку: начала менять облик. И закончила как раз вовремя, чтобы крикнуть Одноглазому:
– Нет!
Тот как-то сотворил дубину и двумя быстрыми героическими ударами вырубил и Меняющего Облик, и Зовущую Бурю. Особого труда это не составило – они начисто вымотали друг друга.
Ученица бросилась к Меняющему Облик, но Мурген подставил ей под ногу наконечник копья, несшего наше знамя. И серьезно ее ранил – хлынувшая кровь залила все полотнище. Девица закричала, словно в адских муках.
И тут я ее узнал. В прошлый раз, давным-давно, она кричала часто и много.
В какой-то момент схватки на парапете собралась целая стая ворон. Они издевательски захохотали.
Все бросились на женщину, пока она не успела что-либо предпринять. Гоблин живо сварганил крепкие магические путы, лишившие ее способности двигаться. Она могла только вращать глазами.
Одноглазый повернулся ко мне:
– Костоправ, у тебя найдутся нитки для сшивания ран? Игла у меня имеется, но нитка, боюсь, коротковата.
Это еще зачем?
– Есть немного. – Я всегда ношу кое-какой лекарский припас.
– Дай-ка.
Я вручил ему нитки.
Он снова оглушил Меняющего Облик и Зовущую Бурю.
– Так надежнее. Не могут они в отключке пользоваться особыми силами.
Присев на корточки, Одноглазый принялся зашивать лежащим рты. Управившись с Меняющим Облик, сказал:
– Разденьте его. Зашевелится – бейте по башке.
– Что за мерзость ты творишь? – спросил я.
Процесс становился все отвратительнее – хотя, казалось, куда уж дальше. Вороны ликовали.
– Зашиваю дырки. Чтобы демоны не выбрались наружу.
– Что?!
Может, он и видел в этом смысл, но я – нет.
– Старый трюк. На моей родине так избавляются от злых шаманов.
Покончив со всеми отверстиями, он сшил вместе пальцы рук и ног.
– Теперь надо засунуть их в мешок с сотней фунтов камней, завязать его и бросить в реку.
– Придется их сжечь, – сказала Госпожа. – Все, что не сгорит, размолоть в прах, а его развеять по ветру.
Секунд десять, не меньше, Одноглазый таращился на нее.
– То есть я все это делал зря?!
– Ну почему же? Работа проделана нужная. Вряд ли тебе понравится, если они очнутся в процессе сожжения.
Я тоже изумленно уставился на Госпожу. Как не похоже на нее! Затем обратился к Мургену:
– Так что со знаменем? Поднимешь?
Одноглазый пихнул ногой ученицу Меняющего Облик:
– А с этой как быть? Может, и ее обработать?
– Нет, она не опасна. – Я опустился возле нее на корточки. – Теперь я тебя вспомнил, дорогуша. Не сразу – потому что в Можжевельнике мы не успели познакомиться поближе. Ты была не слишком любезна с моим приятелем Марроном Шедом. – Я взглянул на Госпожу. – Как собираешься с ней обойтись?
Она не ответила.
– Ладно, после поговорим. – Я перевел взгляд на ученицу. – Лиза Дэла Бовок. Слышишь, я называю твое Истинное Имя? Так же, как это делали колдуны.
Вороны о чем-то затараторили между собой.
– Ладно, дам тебе поблажку, хотя ты вряд ли этого заслуживаешь. Мурген, запри ее где-нибудь, перед уходом отпустим. Гоблин, поможешь Одноглазому. – Я поднял глаза на отрядное знамя, снова обагренное кровью и снова дерзко реющее по ветру. – Ты, – ткнул я пальцем в Одноглазого, – все сделаешь как положено. Если не желаешь, чтобы эта парочка, подобно Хромому, наладилась нам мстить.
Он трудно сглотнул.
– Сделаю.
– Госпожа, я обещал: вечером в Штормгарде. Пошли, найдем местечко.
Что-то со мной было не так. Я чувствовал легкую тоску и усталость. Снова разочарование, победа не в радость. В чем дело? Два величайших злодея повержены, удача снова марширует в рядах Отряда. Наш послужной список пополнился славными свершениями. Пройдено еще двести миль, и теперь мы ближе к цели нашего похода, чем смели надеяться. Нет явных причин ожидать неприятностей от засевшего в лагере войска. Его командир, Хозяин Теней, ранен. Большинство жителей Штормгарда видят в нас избавителей.
Спрашивается, о чем беспокоиться?

40. Дежагор (бывший Штормгард)

Вечером – в Штормгарде…
Вечером в Штормгарде кое-что произошло, однако тяжкое чувство неудовлетворенности не оставляло меня. Заснул я поздно, а разбужен был звуком горна.
Первым, кого я увидел, разлепив веки, была крупная ворона, глазевшая на нас с Госпожой. Я запустил в мерзавку что под руку попалось.
Снова затрубил горн. Я высунулся в окно. Затем бросился к другому.
– Госпожа! Подъем! У нас проблема.
Проблема в облике еще одной неприятельской армии змеилась из-за южных холмов. Могаба уже выстроил наших. Клетус со своими успел поднять на южную стену баллисты, они обстреливали лагерь, но помешать прибывшей армии готовиться к бою не могли. Местные жители покинули дома и направились к стенам поглазеть.
Повсюду было черно от ворон.
Госпожа, едва глянув в окно, буркнула:
– Надеваем доспехи.
И принялась мне помогать. Я последовал ее примеру.
– Уже попахивает, – сказал я о своем наряде.
– Может, тебе не придется больше его носить.
– Почему?
– Похоже, в этой орде все, кого удалось найти. Разбить ее – и конец войне.
– Ну конечно. Вот только для троих Хозяев Теней такой исход никак не желателен.
Я подступил к окну и прикрыл глаза от солнца. Вроде среди неприятельских солдат маячит плывущее в воздухе пятно Тьмы.
– А у нас больше нет союзника. Может, не стоило так спешить с Меняющим Облик?
– Все сделано правильно. Своей цели он достиг. Мог даже перейти к оставшимся врагам. На них он зла не держал.
– Ты знала, кто они?
– Даже не догадывалась, честное слово. Заподозрила лишь пару дней назад. Но тогда этими подозрениями уже не стоило делиться.
– Ладно, идем.
Она поцеловала меня, и это был поцелуй с намеком на сексуальность.
Сколько же мы прошли…
Она надела шлем – и превратилась в мрачное, зловещее существо по имени Жизнедав. Я завершил свою метаморфозу и стал Вдоводелом. Суетящиеся крысы, то бишь население Штормгарда, – кстати, название, когда осядет пыль, надо бы поменять – взирали на нас, шагающих по улицам, с благоговейным ужасом.
Нас встретил Могаба, державший в поводу наших коней.
– Насколько плохо? – спросил я.
– Пока сказать не могу. Имея за плечами две битвы и две победы, я считаю наши силы вполне приличными. Но врагов все прибывает, а у тебя едва ли остались еще козыри в рукаве.
– Тут ты прав. Такого я никак не ожидал. И если этот Хозяин Теней применит свои колдовские способности…
– При людях об этом не говори. Они предупреждены, что обстоятельства битвы могут несколько отличаться от обычных, но не стоит обращать на это внимание, надо просто делать свое дело. Слонов опять пустишь в ход?
– И слонов, и вообще все, что у нас есть. Эта битва может решить исход войны. Выиграв ее, мы сбросим хищников с холки Таглиоса и откроем себе дорогу на юг по всей ее протяженности. У Хозяев Теней просто не останется солдат.
Могаба лишь невнятно буркнул. Без солдат можем остаться и мы.
Мы выехали в поле. В мгновение ока я разослал повсюду гонцов, причем большинство их должны были собрать в городе вооруженных нами рабочих. Понадобится каждый меч.
Конницу Могаба уже отправил на разведку и велел заодно пощипать противника. Умница ты, Могаба.
Вороны, похоже, от души веселились, глядя, как готовится грандиозное представление.
Новоприбывший Хозяин Теней не спешил. Он вывел своих людей из-за холмов и построил их, несмотря на все старания нашей конницы, а затем отправил против нее свою. Масло с Крутым могли бы уничтожить его всадников, однако я запретил даже пытаться. Конница просто отступила, подманивая врага, стреляя по нему из коротких луков. Я хотел дать ей отдых, прежде чем начнется главное. У нас не так много запасных лошадей, чтобы вести кавалерийский бой по всем правилам.
Между тем подтягивались бывшие пленники. Я выделил нескольких человек, приказав возглавить этот отряд и оцепить лагерь – надо переловить всех, кто попытается оттуда улизнуть. За ночь мы успели снабдить захваченным накануне оружием еще больше народу. Конечно, эти люди ничего толком не умеют, зато полны решимости драться.
Клетус и его братья получили задачу переставить баллисты, чтобы поддерживать нас и одновременно обстреливать выезд из лагеря.
Я оглядел новую армию.
– Могаба! Мысли есть?
Нам противостояло тысяч пятнадцать. С виду это были солдаты не хуже тех, что встретились нам у Годжийского брода. Опыт невелик, но – не дилетанты.
– Нет.
– Похоже, они не спешат.
– А ты бы спешил?
– Имея под рукой Хозяина Теней – нет. Надеялся бы, что мы пойдем навстречу. Вопрос всем остальным: какие-нибудь соображения?
Гоблин лишь покачал головой. Одноглазый сказал:
– Хозяева Теней – ключ ко всему. Надо их убрать, иначе – без шансов.
– Не учи ученого. Гонец, ко мне.
Возникла идея. Я приказал гонцу найти кого-нибудь из наров и направить в город, с тем чтобы собрать там тысячу вооруженных пленников и занять позицию у западных ворот. В начале битвы они ударят по лагерю с тыла.
Ну хоть что-то.
– Одноглазый прав, – сказала Госпожа с таким видом, словно ей больно было это признавать. – И сосредоточиться следует на здоровом Хозяине. Пора применить иллюзии.
Она поделилась своим замыслом.
Через десять минут я приказал коннице выдвинуться, куснуть противника и потянуть на себя его всадников. Надо было выяснить, что́ Хозяин Теней склонен предпринять, а от чего – воздержаться.
Эх, как же хотелось рассчитывать на то, что пленники смогут удержать врагов в лагере…
Через полчаса конные наскоки лишили терпения Хозяина Теней, и Гоблин с Одноглазым взялись за устройство наиграндиознейшей за всю их службу иллюзии.
Начали с воссоздания призраков Отряда давних времен – этот трюк был проделан в лесу на севере, мы там захватили разбойничью шайку. Наверное, колдуны исходили и из сентиментальных соображений, и из того, что знакомое дело повторить проще. Они создали мираж перед строем, чуть позади нас с Госпожой и знамени. Затем я приказал вывести вперед слонов и распределить их по всему фронту и к каждому приставить десяток самых лучших, самых кровожадных солдат. Со стороны казалось, что зверей у нас не счесть. Наверняка Хозяин Теней видел эти иллюзии насквозь, но что с того? Его солдаты фальши не заметят, а нагнать страху нужно именно на них. Когда они поймут, в чем дело, будет уже поздно.
Скрести пальцы, Костоправ…
– Готова? – спросил я.
– Готова, – ответила Госпожа.
Наша конница отступила, и как раз вовремя: Хозяин Теней уже выказывал раздражение. Я сжал руку Госпожи. Склонившись голова к голове, мы прошептали друг другу те самые три слова, которые не принято говорить во всеуслышание. Я, глупый старый хрен, диковато себя чувствовал, произнося их перед публикой из одного человека. Проснулась на миг грусть по утраченной молодости, когда я мог говорить эти слова кому угодно, подразумевая, что душой и сердцем отдаюсь этому кому-то этак на час.
– Ладно. Мурген, давай.
Мы с Госпожой воздели к небесам пылающие клинки.
– Таглиос! Таглиос! – закричали нараспев легионы.
И наша призрачная армия качнулась вперед.
Картина – что надо! Все эти слоны напугали бы меня до полусмерти, будь я на той стороне.
И какой черт навел меня на мысль, что генерал должен вести армию за собой? Нас – меньше тысячи, и мы собираемся положить пятнадцать тысяч неприятельских солдат?
Первые стрелы понеслись к нам с приветом. Фантомам они не повредили. Настоящих слонов миновали. Они обрушились на Мургена, Гоблина, Одноглазого и на нас с Госпожой и отскочили, спасибо защитным чарам. Может, наша неуязвимость хотя бы озадачит противника.
Я жестом велел ускорить движение. Вражеский фронт дрогнул в ожидании удара всей этой массы слонов. Боевые порядки ломались.
Пожалуй, пора Хозяину Теней взяться за дело.
Я придержал коня. Слоны пронеслись мимо, трубя, наращивая скорость, и приняли чуть в сторону, устремляясь прямиком на Хозяина Теней.
Черт, этакие затраты ради одной-единственной боевой единицы!
Он понял, куда направлена атака, когда слонам оставалась до него сотня ярдов. Слоны должны сойтись в одной точке, и эта точка – он.
И тогда Хозяин Теней спустил на нас все чары, что держал наготове. Секунд десять казалось, что небо рухнуло и земля встала дыбом. В разные стороны, словно детские игрушки, полетели слоны и куски слонов.
Но весь фронт противника пришел в полный беспорядок. Я слышал сигналы, приказывавшие коннице снова ринуться вперед, а пехоте – наступать.
Уцелевшие слоны накатились на парящего в воздухе Хозяина Теней.
Мощный хобот обвил его тело и подбросил футов на тридцать. Чародей завертелся, закувыркался что твой акробат! Затем, упав меж двух серых туш, закричал и снова взмыл, на этот раз, пожалуй, уже по собственной воле. Тут его накрыла туча стрел: солдаты, сопровождавшие зверей, словно практиковались в стрельбе по движущейся мишени. Несколько стрел даже пробили его защиту. Он обильно стрелял чарами, как фейерверк – огнями, однако все они, похоже, были оборонительного толка.
Я со смехом подъехал поближе. Этот ублюдок вместе со всеми своими детками теперь наш, и мой генеральский послужной список останется безупречным.
Мурген подоспел к месту действия, когда Хозяин Теней взмыл в третий раз, и принял сукина сына на копье.
Хозяин Теней завизжал. Боги, что это был за визг! Колдун корчился и бился, точно насаженный на иголку жук. Собственная тяжесть заставила его съехать по древку до самой крестовины, поддерживающей знамя.
Мурген шатался, стараясь удержать копье вертикально и избавиться от тяжести. Его злейшими врагами в тот момент были наши же ребята. Каждый, у кого был лук, норовил послать стрелу в Хозяина Теней.
Я пришпорил коня, подскакал к Мургену и помог увезти наш трофей.
Хозяину Теней было уже не до колдовства. Наши легионы, надвигаясь на врага, с удвоенной силой выкрикивали боевой таглиосский клич.
Масло с Крутым врубились во вражеский фронт перед легионом Могабы. Правда, паника там была не такой повальной, как я рассчитывал. Солдаты противника уже поняли, что им натянули нос. Однако заново построиться не успели.
Они выдержали удары слонов и конницы ценой тяжелых потерь, но бежать раздумали. Масло и Крутой отошли, уступая дорогу подходящим легионам, но слоны продолжали давить врага. Ну что поделать, теперь ими невозможно управлять. Стрелы, мечи и копья нанесли достаточно ран, чтобы звери обезумели от боли. Им уже все равно, кого топтать.
– Туда его тащи, наверх! – заорал я Мургену, указывая. – Пусть все видят, что мы его взяли!
Ближайший курган высился в сотне ярдов от нас.
Мы протолкались сквозь наступающую пехоту, въехали на курган и развернулись к полю боя. Знамя пришлось держать вдвоем, потому что Хозяин Теней слишком уж неистово дергался и корчился на древке.
Это был хороший тактический ход – выставить его напоказ. Вражеские солдаты увидели, что лишились своего главного оружия, а ведь им и так уже крепко досталось. Мои же ребята поняли, что из-за Хозяина Теней тревожиться больше не стоит, и рьяно взялись за дело, чтобы не пропустить обед.
Масло с Крутым вошли в раж и двинулись в обход вражеского правого фланга, намереваясь ударить с тыла. Черт бы их побрал! Мне вовсе не нужно, чтобы они забрались так далеко. Но я уже не мог управлять войском.
В стратегическом смысле наш ход был не из самых удачных. Засевшие в лагере решили, что надо атаковать, иначе им крышка.
Они вывалили из лагеря толпой с парящим впереди собственным хилым Хозяином Теней, пьяно качающимся из стороны в сторону. Однако он прихватил с собой парочку убийственных чар, которые изрядно смутили наших помощников, бывших пленных.
Клетус с братьями обстреляли Хозяина Теней номер два, да так разозлили меткими попаданиями, что тот бросил прочие дела и обрушил на них колдовство, разом сдувшее со стены и людей, и машины. После чего он повел свою ораву дальше, желая причинить нам как можно больше неприятностей.
Его люди так и не образовали строй, бывшие пленники – тоже. Вышло нечто вроде кабацкой драки, только не на кулаках, а на мечах.
Тут из западных ворот тихо вышел отряд и ударил по лагерю с тыла. Эти парни с легкостью преодолели стену и разобрались с охраной, ранеными и прочими, но на ходе сражения их успех не сказался. Покинувшая лагерь толпа просто-напросто хлынула нам в тыл.
Надо было срочно что-то предпринимать.
– Давай как-нибудь укрепим эту штуку, – сказал я Мургену, окинув взглядом царивший кругом хаос, прежде чем спешиться.
Нигде не видно Госпожи! Мое сердце едва не выскочило через глотку.
Земля на кургане оказалась влажной и мягкой. Кряхтя и пыхтя, мы вдвоем воткнули древко копья достаточно глубоко, чтобы оно держалось прямо, лишь поворачиваясь, когда у Хозяина Теней начинался новый припадок сопровождаемых визгом корчей.
Атака с фланга плохо сказалась на бывших пленных. Самые робкие побежали к ближайшим городским воротам, чтобы присоединиться к товарищам, вовсе не удосужившимся выйти в поле. Очиба пытался растянуть и развернуть часть своей линии к нападающим, но имел весьма ограниченный успех. Менее дисциплинированный отряд Синдава уже рассеивался, люди покидали строй, им не терпелось ускорить гибель находящихся впереди врагов. Об угрозе с фланга они даже не подозревали. Только Могабе удалось сохранить порядок в рядах. Будь у меня хоть капля мозгов, я бы поменял местами его легион и легион Очибы, прежде чем все это начинать. Там, где Могаба находился сейчас, толку от него было мало. Несомненно, он уничтожит правый фланг противника, но это не помешает рухнуть всему нашему замыслу.
У меня возникло нехорошее предчувствие, что дело табак.
– Мурген, я не знаю, что предпринять.
– Сдается, сейчас ты и не можешь ничего предпринять, Костоправ. Только скрестить пальцы да дождаться конца боя.
Над участком Очибы заиграли сполохи. Вспышки были такими яростными, что могли, пожалуй, спалить половину вышедших из лагеря. Одноглазый с Гоблином не дремали. Однако увечный Хозяин Теней сумел прекратить буйство огня.
Что же сделать с ним? А что вообще я могу? Ничего. Не осталось у меня козырей.
Даже смотреть не хотелось.
Одинокая ворона уселась на Хозяина Теней, корчащегося на копье. Поглядела на меня, на него, на поле боя и, как мне показалось, весело хихикнула. Затем она принялась клевать маску нашего пленника, стремясь добраться до глаз.
Я решил не обращать внимания.
Мимо нас побежали солдаты. Это были Синдавовы подчиненные – в основном освобожденные пленники, пополнившие легион в последние несколько дней. Я заорал на них, обругал трусами и приказал повернуть назад и построиться. Большинство подчинилось.
Крутой и Масло атаковали теснивших Очибу – вероятно, надеялись ослабить давление противника; тогда Очиба перешел бы в наступление и покончил с угрозой, исходящей из лагеря. Однако удар в тыл побудил противника резвее устремиться вперед. Пока Масло с Крутым наслаждались расправой, друзья тех, кого они резали, прорвали строй Очибы и обрушились на бывших пленных с фланга.
Легион Очибы даже после этого держался, но, судя по всему, дела его были плохи. Синдавовы воины решили, что легионеры побегут, так что неплохо бы победить их в гонке. Словом, строй смешался.
Могаба начал разворот для поддержки Синдава с фланга, но к концу маневра поддерживать было уже некого.
Несколько секунд – и его легион остался последним островком порядка в море хаоса. Противник был организован не лучше нашего. Все превратилось в несусветную кровавую кашу.
Еще больше наших двинулось к городским воротам. Некоторые откровенно бежали. Стоя под знаменем, я и ругался, и вопил, и махал мечом, и пролил пару кварт слез. И боги помогли мне: сколько-то самых глупых солдат услышали, вняли и подчинились; они вставали в строй рядом с теми, кого мне уже удалось организовать.
Мои люди развернулись лицом к врагу и небольшими плотными отрядами устремились вперед.
Дух! Мне же с самого начала говорили, что боевого духа таглиосцам не занимать!
Все больше и больше солдат выстраивали мы с Мургеном под знаменем. Все больше и больше врагов собиралось вокруг Могабы, чей легион не желал сдавать позиций. Трупы солдат Хозяев Теней валом окружили его людей, которые нас, похоже, не видели. Несмотря на сильнейшее противодействие, Могаба двинулся к городу.
Мы с Мургеном собрали, пожалуй, тысячи три, но тут судьба решила, что пора бы снова запустить зубы в наши ляжки.
На нас навалилась громадная вражеская масса. Я принял воинственную позу – с поднятым мечом, рядом со знаменем. Но теперь я выглядел куда менее впечатляюще: Одноглазый с Гоблином, если были живы вообще, занимались спасением собственных задниц.
Казалось, мы легко сможем отразить атаку. Наш строй был ровен и плотен, противник же несся беспорядочной толпой.
Но вдруг словно из ниоткуда прилетевшая стрела ударила меня в грудь и выбила из седла.

41. Госпожа

На поле битвы, думала Госпожа, не всегда хорошо быть старым и мудрым.
Она очень хорошо поняла, что происходит, задолго до того, как это поняли остальные. После того как Мурген продырявил копьем Хозяина Теней, у нее был проблеск надежды на удачное завершение битвы, но атака неприятельского войска из лагеря повернула события так, что переменить их ход было уже невозможно.
Костоправ не должен был нападать! Ему следовало ждать до последнего, чтобы оттянуть противника на себя, а не зацикливаться на Хозяевах Теней. Если бы новая армия с юга перегородила путь тем, в лагере, можно было бы пустить вперед слонов без риска получить удар с правого фланга.
Однако слишком поздно ныть о том, что было бы, если бы… Пришла пора для чудес.
Один Хозяин Теней вышел из игры, другой получил тяжелые увечья. Если бы у нее осталась хоть десятая, хоть сотая часть былой силы!.. Если бы у нее было время развить то, что совсем недавно стало возрождаться в ней!..
Если бы, если бы… Вся жизнь в этих «если бы»…
Где же треклятый Одноглазов бес? Он мог бы здорово выручить. На той стороне нет никого, способного удержать его, если он пойдет косить вражьих солдат. По крайней мере, удержать надолго…
Но беса нигде не видать. Одноглазый с Гоблином работают в паре, пытаясь заткнуть пальцем брешь в плотине. Жабомордого с ними нет. И они, похоже, слишком заняты, чтобы задаваться вопросом, куда он подевался.
Исчезновение беса – слишком важное событие, чтобы оказаться случайной оплошкой. Почему в самый критический момент?..
Некогда. Некогда строить догадки о поведении Жабомордого, некогда размышлять о том, что означали его появления и исчезновения. Эти вопросы подспудно тревожили ее раньше – вот раньше и надо было искать на них ответы. А сейчас она лишь успевает понять, что бес был нарочно подсунут Одноглазому и вовсе не его считал своим хозяином.
Но кто же на самом деле им управлял?
Нет, не Хозяева Теней – те использовали бы беса по его прямому назначению. Не Меняющий Облик – он просто не нуждался в таком помощнике. И не Ревун – ему Жабомордый мог бы понадобиться только для мести.
Какая же сила вырвалась на свободу?
Мимо, хлопая крыльями, пролетела ворона. Птица закаркала – и это карканье напоминало хохот.
Костоправ со своими воронами… Целый год он все твердил про ворон. И наконец птицы стали появляться возле него каждый раз, когда намечалось нечто важное.
Госпожа взглянула на курган, где Мурген с Костоправом водрузили знамя. На плечах Костоправа восседали две вороны. А над холмом описывала круги целая стая. Он выглядел весьма эффектно в доспехах Вдоводела, с вестницами горя над головой, с пламенеющим мечом в руке, пытаясь собрать смятые легионы…
Пока разум гонялся за одним противником, тело расправлялось с другими. Она орудовала мечом с грацией танцовщицы и смертоносностью полубогини. Вначале Госпожа ощущала возбуждение, какого не бывало много лет, если не считать вчерашней ночи – тогда она испытала нечто сродни. Затем пришло полное спокойствие, мистическое отделение ее «я» от плоти, растворившейся в некоем величайшем, прекраснейшем и опаснейшем целом.
Ни страху, ни прочим чувствам не было места в таком состоянии. Оно было подобно глубочайшей медитации, где «я» блуждает среди бесчисленных блистающих сущностей, пока плоть выполняет свои низменные задачи с такой силой, что вокруг нее и жуткого коня громоздятся кучи трупов.
Враги, отталкивая друг друга, спешили убраться с пути Госпожи. Друзья старались пробиться в окружающее ее безопасное пространство. Таким образом, несмотря на то что правый фланг полностью развалился, все же остался один упрямый камень, и для противника это был камень преткновения.
Ее «я» питалось памятью о наслаждении двух тел, взмокших, тесно прижатых друг к другу, и о сильнейшем изумлении, охватившем ее в тот момент и не ушедшем после. Всю жизнь Госпожа превосходно владела собой, и лишь изредка ее плоть напрочь выходила из повиновения. В ее-то возрасте.
Взгляд снова устремился к Костоправу, на которого навалились враги.
И тут мысль, вкравшаяся в сознание безупречной машины-убийцы, подсказала, почему Госпожа так долго противилась собственной натуре.
Она опасалась потери.
Потери, от которой ей не оправиться.
Эта мысль вторглась в ее «я» – и отвлекло его. «Я» возжелало управлять плотью, чтобы привести творимое им в согласие с желаемым.
Госпожа начала пробиваться к Костоправу, увлекая за собой сплотившихся вокруг нее людей. Но враг почуял, что она уже не прежнее чудовище, а значит, уязвима.
И набросился на ее отряд с новой силой. Товарищи падали один за другим.
Затем она увидела, как Костоправ, получив стрелу в грудь, рухнул на траву возле знамени. Вскрикнув, она пришпорила коня, давя без разбора своих и чужих.
Боль и гнев ввергли ее в толпу врагов, тут же атаковавших со всех сторон. Некоторые пали под ударами меча, но остальные стащили ее с седла и отогнали жеребца. Она дралась отчаянно и искусно с плохо обученными противниками, но этих неумелых было слишком много. Они десятками валились замертво, но в какой-то момент и сама Госпожа была вынуждена рухнуть на колени.
По полю сражения промчалась волна хаоса. Кто-то бежал, кто-то догонял, а когда все стихло, лишь рука Госпожи торчала из горы мертвых тел.

42. Снова пень

Лежа на спине, я держался левой рукой за древко копья. Знамя развевалось, и над ним трепыхался Хозяин Теней. Похоже, стрела не повредила ничего важного, хоть и продырявила и нагрудник, и меня. Наверное, вышла из спины на добрую пару дюймов.
А что же защитные чары? Какого черта они не сработали?
Меня еще никогда не пробивали насквозь.
Две вороны порхали над Хозяином Теней, развлекались, все стараясь добраться до глаз. Еще пяток с гордым видом расхаживали вокруг, словно часовые. Впрочем, мне они не мешали.
Когда солдаты противника попытались забрать знамя, прилетела вся стая. Да так лихо набросилась на людей, что тем пришлось убраться несолоно хлебавши.
Ох, до чего же больно! Смогу ли повернуться так, чтобы отломить наконечник? А потом вытащить проклятую стрелу?
Пожалуй, не стоит. Не исключено, что древко сдерживает внутреннее кровоизлияние. Такое случалось.
Что происходит вокруг? И не повернуться, не оглядеться как следует. Слишком больно. А так видно только равнину, усеянную телами. Слоны, лошади, множество солдат в белом и куда больше не в белом… Похоже, враг дорого заплатил за победу. И быть бы ему разбитым, если бы нам удалось удержать строй.
Ничего не слышу. Кромешная тишина. Безмолвие камня… Кто это сказал? Не помню…
Устал. Просто дьявольски устал. Хочется только спать. Но не могу. Стрела. Наверное, скоро лишусь последних сил. Жажда. Спасибо хоть не такая, как при ранении в брюхо. Чего даже врагу не пожелаю, так это смерти от раны в потроха. X-ха. И вообще умирать неохота.
Все мысли крутятся вокруг сепсиса. Что, если чужие лучники мажут наконечники чесноком или дерьмом? Заражение крови. Гангрена. Еще дышишь, а воняешь так, точно дней шесть как мертв.
Но дырка в груди – тоже не подарок. Грудь не ампутируешь…
Стыд-то какой! Позор и срам! Во что я втравил Отряд? Не хочу быть последним его Капитаном. Да и кто из наших пожелал бы себе такой участи?
Не стоило сегодня драться. Уж атаковать-то всяко не стоило. Хотя… Думал, иллюзий да слонов хватит. И ведь почти хватило!
Теперь-то понятно, что надо было делать. Стоять в холмах, где нас не видно, и ждать, пока враги сами не подойдут. А можно было пробраться в обход и ударить, как делал Отряд в былые времена. Знамя показать с одной стороны, напасть с другой. Но я сам спустился к ним…
И вот лежу как дурак в одних доспехах поверх исподнего. Может, стоило переодеть Мургена Вдоводелом, а самому организовать контратаку? За потерю знамени Могаба яйца Мургену оторвет…
Но я – здесь. Со стрелой в груди. Может быть, кто-нибудь явится по мою душу, прежде чем она покинет сей мир? Пусть бы даже противник, и то хорошо. Проклятая стрела. Кончить бы с этим поскорей. Со всем…
Кто-то движется… Всего лишь мой треклятый жеребец. Обедает. Траву на яблоки перерабатывает. Для него нынешний день – просто еще один прожитый. Сгонял бы, паршивец, за ведерком пива для меня! Если уж такой чертовски разумный, почему не угостишь хозяина напоследок?
Да как же день может быть столь ясен, покоен и ласков, когда на этом поле умирает столько людей? Вы только поглядите вокруг! Вот же, прямо здесь, полсотни трупов на травке да диких цветочках! Через пару суток миль на сорок вокруг завоняет!
И как я вообще протянул так долго? Может, я из тех вояк, кто карьеру строит исключительно на своей живучести?
Там! Там что-то движется. Во-он там… Вороны кружат… Эге, да это же наш старый приятель-пень шествует парадным маршем через долину мертвых. И поступь его легка, – видать, настроение хорошее. Получается, раньше-то плохое было? До сего дня? И при чем тут вороны?
Может, он – сама Смерть? Что же, выходит, на всем пути сюда я Смерти в глаза заглядывал?
Несет что-то. Ага, ящик. Этак фут на фут на фут. Помнится, я и раньше замечал этот ящик, да не особо присматривался. Никогда не слыхал, чтобы Смерть расхаживала с ящиками. Считается, что меч она носит. Или косу.
В общем, кем бы он ни был, а идет прямиком ко мне. Ради меня, значит, явился. Держись, Костоправ! Может, и рано еще помирать.
Этот урод на копье уже извертелся. Не думаю, правда, что он доволен своими успехами.
Вот ближе, ближе… Нет, определенно не ходячий пень. Человек или, по крайности, некто двуногий. Маленький. Забавно. Издали все кажется бо́льшим, чем оно есть. Вот подошел так близко, что можно в глаза ему заглянуть. Если только я найду глаза под капюшоном. Похоже, под ним и вовсе ничего нет.
На колени опустился. Точно, пустой капюшон в нескольких дюймах от моих глаз. И ящик свой проклятый мне под самый бок поставил…
Голос словно легчайший шорох весеннего ветра в ивняке, мягкий, ласковый, веселый:
– Теперь пора, Костоправ.
Затем полухохоток-полухихиканье и взгляд на гада, извивающегося на копье.
И совсем другим голосом:
– Тебе тоже пора, старый мерзавец!
Нет, не просто с другой интонацией или тембром. Совершенно другим голосом…
Наверное, все прочие ожившие покойники подготовили меня к этому. Я узнал ее тотчас. Словно в глубине души ждал этой встречи.
– Ты?! – ахнул я. – Не может быть! Душелов!
Я попытался встать. Уж не знаю зачем. Может, бежать? Но как? Куда?
Боль пронзила насквозь, заставив обмякнуть.
– Да, любовь моя. Это я. Ты ведь ушел, так и не закончив… – И смех. На этот раз – девичье хихиканье. – Я долго ждала, Костоправ. И наконец она обменялась с тобой волшебными словами. Теперь я отомщу, забрав у нее то, что важнее самой жизни.
Снова смешок, будто речь шла всего-навсего о дружеском розыгрыше.
У меня не было сил возражать.
Она повела рукой в перчатке, точно поднимая что-то:
– Идем, милый.
Я воспарил над землей. На грудь приземлилась ворона и, словно капитан летучего корабля, устремила взгляд туда, куда мы направились.
Впрочем, была у происходящего и хорошая сторона: боль утихла.
Я не мог видеть ни копья, ни его груза, однако чувствовал, что за нами плывут и они. Пленившая меня заняла место впереди. Полет наш был скор.
Та еще картинка для сторонних наблюдателей!
Где-то на самом краешке сознания возникла тьма. Я отчаянно боролся с нею, боясь, что она – последняя, окончательная.
И проиграл.

43. Вершина

В хрустальном зале, венчавшем башню Вершины, раскатывался безумный смех. Кого-то несказанно обрадовало случившееся на севере.
– Трое повержены! Полдела сделано! Труднейшая половина! Еще троих долой – и все будет моим!
И снова дикий, злорадный смех.
Хозяин Теней устремил взгляд на обширное, ослепительно-белое поле:
– Не пора ли выпустить вас на свободу, мои ночные красавицы? Не пора ли вам вернуться в мир? Нет-нет, рановато. Этот островок безопасности еще слишком уязвим…

44. Сияние камня

На этой равнине царит безмолвие камня. Здесь никто не живет. Но в глубокой ночи Тени порхают между колоннами и восседают на их вершинах, и тьма окутывает их покровом тайны. 
Ночи эти не для неосведомленного чужеземца. Ночи эти порой оглашаются криком, раскалывающим безмолвие камня, и Тени пируют – но никогда не утолить им свирепого голода. 
Их добыча не бывает обильной. Порой месяцы проходят, прежде чем неосмотрительный путник ступит на сияющую каменную гладь. С годами голод все яростнее терзает Тени, их взоры устремляются на запретные земли. Но не могут эти сущности покинуть своих пределов – и не могут умереть от голода, как бы ни чаяли они смерти. Вечно живые, они скованы безмолвием камня. 
Бывает и такое бессмертие. 

Стальные сны

Посвящается Кейт – потому что мне нравится ее стиль  

1

Прошло немало месяцев. За это время случилось многое и многое выпало из моей памяти. Малозначимые детали я помню, тогда как важные вещи забыты начисто. Что-то я узнала от третьих лиц, об остальном могу только догадываться. И разве редко мои очевидцы лгали самим себе? 
Волею обстоятельств я оказалась в стороне от больших событий. До недавних пор и знать не знала, что нарушена вековая традиция, что никто не ведет летописи подвигов Отряда. И тогда я пришла в смятение. Взяться за перо? Не слишком ли это самонадеянно? У меня нет опыта. Я не историк, тем более не писатель. И разумеется, я не обладаю наблюдательностью, чуткостью и проницательностью Костоправа. 
Итак, я попытаюсь ограничиться изложением событий, насколько сама их помню. Надеюсь, в этой истории не будет слишком сильно выпячена моя роль – как и роль этих событий в моей судьбе. 
Вместе с сей апологией отдаю на твой суд, читатель, дополнение к Анналам Черного Отряда – написанную в традициях его былых хронистов Книгу Госпожи. 

Госпожа, летописец, Капитан 

2

Слишком большая высота, слишком далекое расстояние. Но Плетеный Лебедь прекрасно понимал, что происходит перед его глазами.
– Ох и надерут же им задницы!
Сражение происходило у Дежагора, в самой середке круглой, окаймленной холмами равнины. Лебедь и три его спутника наблюдали за ходом битвы.
Нож ворчливо согласился, а Корди Мэзер, самый близкий друг Лебедя, промолчал, лишь дал свирепого пинка валявшемуся под ногами камню.
Армии, на стороне которой были их симпатии, приходилось туго.
Блондин Лебедь и брюнет Мэзер были родом из Роз, города, который находился в семи тысячах миль к северу от места битвы. Третий в команде – чернокожий Нож, опасный и немногословный гигант неизвестного происхождения. Несколько лет назад Мэзер и Лебедь спасли его от крокодилов. Тогда-то Нож и пристал к этой паре.
Лебедь непрерывно ругался вполголоса – те, за кого он болел, проигрывали.
Был еще и четвертый. Правда, он не принадлежал к команде, да его и не приняли бы, даже если бы напрашивался. Все звали его Копченым. Официально он занимал пост начальника пожарной охраны Таглиоса, города-государства, армия которого сейчас терпела поражение. На самом же деле этот каштановокожий карлик был придворным магом. С точки зрения Лебедя, само его существование на белом свете было досадным недоразумением.
– Это ведь твоя армия там гибнет, Копченый, – прорычал Плетеный Лебедь. – Проигрывает она, значит проигрываешь и ты. Теперь Хозяева Теней с удовольствием покончат с тобой.
С поля битвы доносились вой, мольбы, проклятия.
– Мокрое место от тебя останется. Конечно, если ты не сговорился с ними.
– Полегче, Лебедь, – одернул Мэзер. – Видишь, он колдует.
Лебедь взглянул на смуглого коротышку:
– Да понятно, что он колдует. Но что это за чары?
Глаза Копченого были закрыты. Он приглушенно бормотал. Иногда в его голосе слышались шипение и треск, будто на сковороде жарили бекон.
– Он вовсе не пытается помочь Черному Отряду. Кончай бубнить под нос, старый черт! Там наших бьют! Может, постараешься как-нибудь исправить положение? Не дожидаясь, когда я перекину тебя через колено и отшлепаю?
Старик разлепил веки и окинул взглядом долину. Выражение его лица нельзя было назвать приятным. Лебедь сомневался, что эти глазенки способны рассмотреть детали. Да и вообще от Копченого – воплощения лицемерия и фальши – можно ждать чего угодно.
– Не будь скотиной, Лебедь. Я всего лишь человек, к тому же слишком старый и слабый. Там, внизу, Хозяева Теней. Им ничего не стоит раздавить меня, как таракана.
Лебедь продолжал раздраженно ворчать. Погибали его товарищи.
Копченый резко прервал его:
– Любой из нас способен только привлечь к себе внимание. Ты и вправду хочешь, чтобы Хозяева Теней заметили тебя?
– Это всего-навсего Черный Отряд, да? Им платят, так пусть рискуют, да? Даже если вместе с ними полягут четыре тысячи таглиосцев?
Губы Копченого скривились в гнусной ухмылке. На равнине людской поток окружил высоту, последний рубеж, где реяло знамя Черного Отряда. Затем он отхлынул обратно к холмам, сметая все на своем пути.
– Ведь такой оборот и тебе не сулит ничего хорошего? – Лебедь уже не ворчал, в его голосе зазвучала угроза.
Копченый для него был хитрым зверем, хуже крокодила. Хотя крокодил и может полакомиться собственным потомством, по крайней мере его вероломство предсказуемо.
Колдун был задет за живое, но ответил Лебедю почти ласково:
– Они сделали то, о чем мы и не мечтали.
Равнина была сплошь покрыта мертвыми и умирающими людьми и животными. Забыв о хозяевах, повсюду носились очумелые боевые слоны. Уцелел лишь один легион таглиосцев. Он пробился к городским воротам и теперь прикрывал бегство остальных. За городской стеной над местами расположения войск поднимались столбы пламени.
– Они проиграли сражение, но спасли Таглиос, – произнес Копченый. – Убили одного из Хозяев Теней. Вряд ли теперь кто-нибудь отважится напасть на город. Их противникам понадобятся оставшиеся войска, чтобы отвоевать Дежагор.
Лебедь язвительно усмехнулся:
– Извини, что не пускаюсь в пляс. Эти ребята мне нравятся, а то, что ты собирался использовать их в качестве тарана, – не нравится.
Копченый едва сдерживал злость.
– Они не за Таглиос сражались, Лебедь. Они хотели нас использовать, чтобы через Тенеземье попасть в Хатовар. И это было бы хуже, чем победа.
Лебедь умел прислушиваться к голосу разума, когда доводы были очевидны.
– И поскольку они не станут лизать вам задницы, даже если и готовы защищать ваши шкуры от Хозяев Теней, ты, надо полагать, считаешь, что им досталось поделом? Я тебе вот что скажу: жаль, что так получилось. Если бы они победили, было бы чертовски интересно посмотреть, как ты будешь суетиться, чтобы выполнить условия договора.
– Полегче, Лебедь, – сказал Мэзер.
Но тот уже закусил удила.
– Ты считаешь меня циником, Копченый, но я могу поклясться: вы с Радишей с самого начала лезли из кожи вон, чтобы вывести Черный Отряд из игры. Разве не так? Только бы не пустить его в Тенеземье. А почему, черт возьми? Об этом я не подумал.
– Сражение еще не окончено, Лебедь, – произнес Нож. – Подожди. Придет черед рыдать и Копченому.
Все вытаращили глаза. Нож говорил редко, и если говорил, то всегда по делу. Что у него на уме?
– Ты заметил что-то? – спросил Лебедь.
Корди, не выдержав, гаркнул:
– Проклятье! Замолчишь ты наконец?
– Какого дьявола я должен молчать? Этот проклятый мир кишмя кишит старыми козлами вроде Копченого. И от начала времен они крутят нами как хотят. Глянь на этого гаденыша. Лопочет о том, что ему нужно скрыться, а не то попадет в лапы к Хозяевам Теней. Какой же он после этого мужчина?! А Госпожа? У нее-то хватило духу выступить против Хозяев. И если подумать, ей удалось сделать то, о чем Копченый и мечтать не смел.
– Осади, Лебедь.
– Черта с два «осади»! Я прав. Должен же кто-то сказать этим старым хрычам, что они годны только языком чесать.
Нож угрюмо согласился. А он не признавал авторитетов. Лебедь, не настолько разъяренный, каким казался, лишь заметил, что Ножу стоит пальцем шевельнуть и Копченому каюк, если тот будет зарываться.
Копченый улыбнулся:
– Лебедь, когда-то и мы, старые хрычи, были вот такими же зелеными крикунами.
Мэзер встал между ними:
– Так, хватит. Чем пререкаться, подумайте-ка о том, что нам стоит убраться отсюда, пока сами не влипли.
У подножия холмов все еще шло сражение.
– Пожалуй, нужно создать гарнизоны в городах севернее Таглиоса и собрать людей у Годжийского брода.
Лебедь кивнул, соглашаясь. Вид у него был кислый.
– Может, в Отряде кто-нибудь уже додумался до этого. – Он зло посмотрел на Копченого.
Тот пожал плечами:
– Если кому-то удалось выбраться, они сколотят настоящую армию. Теперь у них будет достаточно времени.
– Ага. А если Прабриндра Дра и Радиша подсуетились, то у них уже есть серьезные союзники. Какой-нибудь маг, который не будет отсиживаться в кустах.
Мэзер двинулся вниз по склону:
– Пошли, Нож. Пусть собачатся.
Спустя мгновение Копченый произнес:
– Он прав, Лебедь. Уносим ноги.
Лебедь тряхнул длинными золотистыми волосами и посмотрел на Ножа. Тот кивнул на лошадей, оставленных у подножия холма.
– Отлично. – Лебедь бросил последний взгляд на равнину и на город, где Черный Отряд нашел свой конец. – И все же что хорошо – то хорошо, а что плохо – то плохо. – Полезное – полезно, а необходимое – важно. Поехали. – Лебедь сдвинулся с места.
Недурно сказано, надо будет запомнить. Однако последнее слово должно остаться за ним.
– Все это дерьмо, Копченый. Сплошное дерьмо. Сегодня я разглядел твое нутро. Оно мне не нравится и не вызывает доверия. Отныне я намерен следить за тобой зорче, чем твоя совесть.
Они сели на коней и устремились на север.

3

В те времена Отряд служил таглиосскому князю Прабриндра Дра. Князь обладал слишком мягким характером, чтобы править таким многочисленным народом, как таглиосцы, которые к тому же постоянно враждовали между собой. Однако природное добродушие и уступчивость государя уравновешивались стальной волей и умом быстрым и разящим, словно пущенный из пращи камень, – качествами, которыми обладала его миниатюрная смуглая сестра Радиша.
Пока Черный Отряд и Хозяева Теней бились за Дежагор – или Штормгард, как его еще называли, – Прабриндра Дра, находясь в трехстах милях к северу от места сражения, давал аудиенцию.
Князь был ростом пять с половиной футов, смуглокожий, но с лицом северного типа. Хмурясь, Прабриндра Дра смотрел на собравшихся жрецов и инженеров. Очень хотелось выгнать их всех. Но вряд ли ему простят подобное обращение со священниками глубоко религиозные жители Таглиоса.
Он увидел, что сестра, стоя за спиной посетителей, делает ему какие-то знаки.
– Простите. – Князь направился к ней.
Невежливо? Ничего, стерпят.
Радиша ждала его у дверей.
– Что случилось?
– Не здесь.
– Плохие новости?
– Не сейчас. – Сестра увлекла его за собой. – Маджаринди чем-то расстроен.
– Он попался на удочку. Требовал, чтобы мы построили стену, потому что у Шазы было божественное Видение. Но как только остальные потребовали свою долю, он запел по-другому. Тогда я спросил, не изменились ли Видения у Шазы. Маджаринди это не понравилось.
– Отлично.
Радиша вела брата по бесконечным лестничным маршам. Каждый новый правитель считал своим долгом перестроить древний дворец. Поэтому никто не знал его лабиринтов, раскинутых как паутина, – никто, кроме разве что Копченого.
Радиша привела князя в одно из потайных местечек, в комнату, защищенную лучшими заклинаниями колдуна. Прабриндра Дра плотно затворил за собой дверь.
– Так в чем дело?
– Голубь принес вести от Копченого.
– Плохие?
– Армия, нанятая нами, потерпела поражение при Штормгарде.
Штормгардом Хозяева Теней называли Дежагор.
– Потери велики?
– Разве самого факта не достаточно?
– Недостаточно.
До появления Хозяев Теней Таглиос был мирным государством. Но как только над ним нависла эта угроза, Прабриндра Дра извлек из хранилищ древние стратегиконы.
– Уничтожены? Обращены в бегство? Какой урон понесли Хозяева Теней? Таглиос в опасности?
– Наемникам не следовало пересекать Майн.
– Им пришлось отгонять уцелевших врагов от Годжийского брода. Это профессионалы, сестренка. Мы же заявили им, что не пойдем на попятный, и обещали не вмешиваться. Мы даже не верили, что им удастся победить при Годже. Так что нечего пенять. Подробности есть?
– Голубь – не кондор. – Радиша скривилась. – Они двинулись вперед, прихватив толпу освобожденных рабов, хитростью взяли Дежагор, уничтожили Грозотень и ранили Тенекрута. Но Лунотень собрал новое войско. С обеих сторон большие потери. Возможно, Лунотень погиб. Тем не менее мы проиграли. Часть армии отступила в город. Оставшиеся разбежались. Большинство же, включая Капитана и его подругу, настигла смерть.
– Так Госпожа убита? Жаль. Интересная была женщина.
– Ах ты, похотливая обезьяна!
– А что я? Где она проходила, там замирали сердца.
– И это ее ничуть не волновало. Для нее существовал один-единственный мужчина – Капитан. Как его звали?.. Костоправ.
– А тебя не раздражало, что он видел только ее?
Радиша бросила на брата свирепый взгляд.
– Чем занят Копченый?
– Бежал на север. Нож, Лебедь и Мэзер намерены собрать оставшихся в Годже.
– Мне это не нравится. Копченому следовало остаться. Согнать уцелевших в город, усилить его гарнизон. Нельзя сдавать позиции.
– Копченый боится, что Хозяева Теней узнают о нем.
– А разве до сих пор не узнали? Это было бы удивительно. – Прабриндра Дра пожал плечами. – С чего он так трясется за свою шкуру? Ладно, вернусь к жрецам.
Радиша рассмеялась.
– Ты что?
– Эти болваны могут украсть что угодно, но только не твои глаза. Останься здесь. Позаботься о том, чтобы они занимались своей дурацкой стеной. А я поеду и надеру Копченому задницу. Заставлю его работать.
Князь вздохнул:
– Ты права. Но из города надо выбраться незаметно. Жрецы будут вести себя поприличней, считая, что ты за ними присматриваешь.
– В прошлый раз они без меня не скучали.
– Не усложняй мне жизнь. Когда им известно больше, чем мне, с ними труднее иметь дело.
– Не давай им опомниться. – Она погладила брата по руке. – Порази их своей предприимчивостью, увлеки, заставь напряженно трудиться на стройке. Благоволи сектам, которые покажут лучший результат. Пусть жрецы вцепятся друг другу в глотки.
Прабриндра Дра по-мальчишески улыбнулся. Подобные игры ему по сердцу. Так можно набрать силу и авторитет. И обезоружить жрецов.

4

Процессия выглядела дико. Ее возглавлял некто, сплошь закутанный в черное; со стороны не сразу поймешь, то ли это высокий пень, то ли диковинного телосложения человек, несущий под мышкой ящик. Следом за ним, в ярде от земли, парил мужчина неуклюже раскинутыми ногами вперед. Жизнь едва теплилась в нем; из груди торчало древко, а из спины – наконечник пронзившей его стрелы. Третий в этой компании, пораженный копьем, дрейфовал в дюжине футов над землей. Он корчился от боли, точно зверь с перебитым хребтом. А замыкали шествие два вороных жеребца, куда крупнее любой боевой лошади.
Над ними сотнями кружили вороны; иные улетали прочь и возвращались – ни дать ни взять разведчики.
В сумерках процессия взбиралась по склону холма восточнее Штормгарда. Она остановилась минут на двадцать, пропуская мимо группу беженцев из Таглиоса. Те никого не заметили. Похоже, здесь не обошлось без колдовства.
Компания продолжила свой путь под покровом ночи. А воронье по-прежнему сопровождало – своего рода боевое охранение. Несколько раз птицы устраивали грай над движущимися тенями, однако вскоре успокаивались. Ложная тревога?
Процессия остановилась в десяти милях от осажденного города. Возглавлявший шествие потратил несколько часов, ломая ветки кустов и собирая валежник, потом набил хворостом расщелину в гранитном склоне холма. Ухватившись за древко, притянул к себе пронзенного и стал его раздевать.
Когда была снята маска, глухой голос с горечью прошептал:
– Он не из Взятых!
Вороны пронзительно закаркали. То ли они обсуждали происшедшее, то ли спорили о чем-то. Существо в черном спросило:
– Ты кто? Чем занимаешься? Откуда явился?
Раненый не отвечал. Либо ему было не до разговоров, либо он не понимал языка. А может, отмалчивался просто из упрямства.
Пытки ничего не дали.
Мучитель бросил раненого на хворост и махнул рукой. Запылал костер. Орудуя копьем, существо не давало жертве убежать. Горящий обладал поистине неисчерпаемыми запасами энергии.
В этом определенно было нечто магическое.
На костре лежал один из Хозяев Теней, и звали его Лунотень. Его армия одержала победу при Штормгарде, но участь полководца оказалась бесславной.
Процессия продолжила свой путь, когда от костра – и от Хозяина Теней – осталась только зола.
Тварь, похожая на пень, собрала ее, чтобы в дороге время от времени развеивать по щепотке.
Человек со стрелой, качаясь как поплавок, двигался следом за черным. Лошади по-прежнему замыкали шествие. Воронье все так же охраняло диковинную компанию.
Птицы устроили переполох, завидев впереди зверя, похожего на огромную кошку. Но черный сотворил какие-то чары, и леопард удалился, охваченный рассеянностью.

5

Изящное тело в богато украшенных черных доспехах яростно напряглось – и с кучи трупов скатился один. Это дало возможность погребенному протиснуться наружу. Несколько минут он лежал, тяжело дыша в огромном шлеме. Затем с трудом сел. Через некоторое время стянул рукавицы, обнажив тонкие руки. Пальцы расстегнули застежки шлема и сняли его.
Длинные черные волосы упали на лицо, которое привело бы в восторг любого. Под грубой вороненой сталью скрывалась женщина.

Я вынуждена так описывать случившееся, потому что сама ничего не помню. Ничего, кроме сна – темного, кошмарного, в котором была чернокожая женщина с клыками, как у вампира.
Первое четкое воспоминание связано с тем моментом, когда я сидела рядом с грудой мертвых тел, держа шлем на коленях. Я с трудом восстанавливала дыхание, сознавая лишь одно: что сумела выбраться из этой кучи.
Воздух был полон смрада, кругом гнили тысячи жестоко изуродованных тел. Ни одна клоака в мире не расточает столь чудовищные миазмы. Запах войны. Сколько раз мне приходилось дышать этой вонью? Не меньше тысячи. А я так и не привыкла к ней.
К горлу подступала тошнота, но рвотных спазм не было. Я уже выбросила содержимое желудка – прямо в шлем, пока лежала под трупами. Смутно помню, в какой-то момент я испугалась, что утону в собственной блевоте.
Меня трясло. Едкие, жгучие слезы текли по лицу. Но это дарило облегчение. Я выжила! Протянула гораздо дольше любого из смертных и не утратила желания жить.
Когда вернулась способность дышать, я попыталась сообразить, где нахожусь и как тут оказалась.
Последние воспоминания нельзя назвать приятными. Помню, я сознавала, что умираю.
В темноте было плохо видно, но я не сомневалась, что мы потерпели поражение. Иначе Костоправ давно нашел бы меня.
А победители не ищут?
По полю битвы двигались какие-то силуэты. Я слышала негромкий спор. Ко мне медленно приближались.
Нужно уходить.
Я ухитрилась сделать четыре неровных шага и упала ничком, совершенно обессилев. Демон жажды пожирал меня изнутри. В горле до того пересохло, что я не могла даже стонать.
Мародеры услышали мой шум и замолкли.
Они крались ко мне, к очередной жертве. Где же мой меч?
Сейчас я умру, ведь у меня нет ни оружия, ни сил на его поиски.
Теперь я видела их. Трое, освещенные сзади слабым сиянием Дежагора. Коротышки, как и большинство воинов Хозяев Теней. Плохо обученные, хлипкие. Но не нужно воинского мастерства и богатырской силы, чтобы прикончить меня.
Притвориться мертвой? Нет, этих не проведешь. Трупы уже остыли.
Черт бы побрал мародеров!
Прежде чем прикончить, они меня не только оберут.
А может, и не убьют, поскольку легко угадают владельца по доспехам. Хозяева Теней отнюдь не глупы, им известно, что моя память содержит бесценные сведения, которые они давно мечтают заполучить. Пленившие меня воины будут с лихвой вознаграждены.
Все-таки есть боги на свете. За спинами коротышек раздался рев. Похоже, их неожиданно атаковали со стороны Дежагора – что-то вроде беспокоящей вылазки. Могаба не сидит сложа руки, дожидаясь, когда Хозяева Теней сами заявятся к нему.
Один из мародеров что-то проговорил, без тревоги в голосе. Второй велел ему заткнуться. Третий тоже не промолчал. Возник спор. Первый не желал знать, что это за шум. Он не хотел больше воевать.
Но мнение двух других перевесило.
Судьба была добра. Эти двое, не забывшие о воинском долге, спасли мне жизнь.
Какое-то время я отдыхала там, где упала, затем на карачках поползла к куче мертвецов. Я нашла свой меч, древний священный клинок, отлитый Каркви в ранний период Владычества. Никто, даже Костоправ, не знал историю этого легендарного меча.
Я поползла к холму, где в последний раз видела своего возлюбленного, а рядом с ним Мургена и знамя Отряда. Там Костоправ пытался остановить беспорядочное бегство армии.
Казалось, ползти мне придется всю ночь. С мертвого воина я сняла флягу с водой; выпив ее, двинулась дальше. Постепенно возвращались силы. Возле холма я уже могла кое-как брести.
Вокруг лежали только трупы. Но Костоправа среди них я не нашла. Знамя Отряда исчезло. Я чувствовала глухую тоску и опустошенность. Неужели Хозяева Теней захватили Костоправа? Для них это был бы всем трофеям трофей – ведь мой любимый разгромил их армию при Годже, завладел Дежагором и убил Грозотень.
Я не могла в это поверить. Ведь я так долго искала его. Боги и судьба, неужели вы настолько жестоки?
Потекли слезы.
Вокруг воцарилась тишина. Атака закончилась, скоро вернутся мародеры. Я отправилась дальше, наткнулась на мертвого слона и чуть не закричала – мне показалось, это какое-то чудовище.
На слонах перевозили всякую всячину, и кое-что мне могло пригодиться. Я раздобыла несколько фунтов сушеной пищи и мех с водой, не обделила вниманием кувшинчик с ядом для стрел и горсть монет. Затем, решив добраться до холмов затемно, пошла на север. По пути выбросила половину добычи.
Я торопилась. На рассвете сюда явятся вражеские патрули, будут искать тела военачальников. Все, что я могу сейчас, – это выжить. Из Черного Отряда осталась одна я. Все кончено…
Тут меня осенило. Ведь можно повернуть время вспять и сделаться той, кем я была в прошлом.
Я гнала эту мысль, но безуспешно. Чем больше я вспоминала, тем жарче горели во мне ненависть и желание отомстить, и они в конце концов одержали верх. Чудовища, что повергли в прах мои мечты, вынесли приговор и себе. Теперь я сделаю все, чтобы расквитаться с ними.

6

Длиннотень расхаживал по комнате, столь ярко освещенной, что сам казался темным призраком, пойманным в солнечную ловушку. Он предпочитал находиться в этих покоях со стенами из хрустальных зеркал: Тени могли здесь возникать только в чрезвычайной ситуации и только по его желанию. Длиннотень панически боялся Теней.
Комната располагалась в верхней части самой высокой башни крепости Вершина, что у южной границы Тенелова, города на южном краю мира. К югу от Вершины простиралось плато Блистающих Камней. В разных частях этого плато возвышались колонны, поставленные как будто для того, чтобы поддерживать небо. Хотя строительство крепости продолжалось семнадцать лет, оно все еще не было закончено. И если бы Длиннотень доделал башню, то никакой враг не смог бы в нее проникнуть.
Диковинные, жуткие, опасные твари поедали Длиннотень голодными глазами, страстно желая покинуть пределы плато.
Призраки-тени настигали человека внезапно, как сама смерть, если только тот не держался на свету.
Благодаря колдовству Длиннотень уже знал, чем закончилась битва при Штормгарде, в четырехстах милях к северу от Тенелова. Он был доволен. Его соперники Лунотень и Грозотень убиты. Тенекрут ранен. Коснись здесь, тронь там, и он падет.
Но его не следует убивать. О нет, не сейчас. Слишком много врагов вокруг. Пусть Тенекрут будет тем самым волноломом, о который разобьются бушующие волны.
Необходимо оказать всемерную поддержку наемникам в Штормгарде – и они измотают армию Тенекрута. Под началом Длиннотени уже все три северные армии Теней, а это огромная сила.
Хитрость, изворотливость – вот что нужно сейчас. Каждый шаг следует делать со всей осторожностью. Тенекрут неглуп, он понимает, кто его главный враг. И как только разделается с таглиосцами и их вождями из Вольного Отряда, он пойдет штурмовать Вершину.
А ведь где-то есть еще и она, и не стоит рассчитывать на ее бездействие. Пусть и скудны сейчас ее силы, она все же способна нанести смертельный удар. Эта женщина обладает недюжинным умом и бесценными знаниями. Попади она в руки какого-нибудь авантюриста, тот непременно постарается извлечь всю выгоду из этого трофея.
Значит, нужен тот, кто станет оружием в руках Длиннотени. Сам он не может покинуть крепость. Снаружи бродят Тени, терпеливо подкарауливая его.
Краем глаза он заметил какое-то черное дрожащее пятно. Взвизгнув, шарахнулся в ужасе. Это оказалась ворона – разлеталась там, снаружи.
Вот кто способен послужить ему. К северу от убогого Таглиоса, на болотах, таится огромная мощь, и она жаждет отомстить за обиды – реальные и воображаемые. И можно сделать ей предложение, от которого она не сможет отказаться.
Но как это осуществить, не выходя из крепости?
Что-то шевелится на равнине Блистающих Камней.
Тени следят, выжидают. Они чувствуют, как повышается накал игры.

7

Я заснула в кустах. Казалось, судьба ко мне благосклонна: я наткнулась на этот дикий уголок, когда надежда покинула меня. Оливковые рощи и рисовые поля, разбросанные по холмам, остались позади, и я из последних сил, почти ползком добралась до ложбины, заросшей кустарником.
Мне снился очередной кошмар, который был прерван карканьем. Я открыла глаза. Сквозь ветки пробивались солнечные лучи. Похоже, я зря надеялась, что никто меня не обнаружит.
Там, где заканчивались заросли, кто-то ходил. Я заметила одного, потом другого. Проклятье! Люди Хозяев Теней! Они отошли чуть назад и стали шептаться.
И хотя я видела их лишь мельком, показалось, что они встревожены. Охотники, преследующие дичь, так себя не ведут. Любопытно.
Я поняла, что эти люди обнаружили меня. Иначе не стали бы прятаться за кустами и понижать голос.
Повернуться нельзя – они сразу поймут, что я знаю об их присутствии. Ни к чему их пугать.
Снова каркнула ворона. Я медленно повернула голову.
И похолодела.
В этой игре, оказывается, есть еще один участник – грязный смуглый карлик в набедренной повязке и изодранном тюрбане, похожий на раба из тех, кого Костоправ освободил после нашей победы при Годже. Он сидит на корточках сразу за кустом. Интересно, заметили ли его другие?
Какое это имеет значение! Вряд ли от него может быть самомалейший толк.
Я лежала на правом боку, подогнув руку. В пальцах покалывало. Хотя никаких особых ощущений не было, все говорило о том, что мои способности не угасли после нашего краха. В течение многих недель у меня не было возможности испытать свою силу.
Надо что-то делать. Иначе меня опередят.
В нескольких дюймах от моей руки лежал меч… Золотой Молот.
Пожалуй, настоящим колдовством это назвать нельзя, как нельзя назвать оружием нож мясника. Что-то вроде детской ворожбы, всего лишь попытка. Когда-то это было не труднее, чем уронить камень. Сейчас – не легче, чем признаться выбранной жертве в намерении ее прикончить. Я пыталась сосредоточиться на заклинании. Не получалось! Меня захлестнуло отчаяние: знаю же, что надо делать, но на это нет сил.
И вдруг сработало! Почти так же, как бывало когда-то. Удивленная и обрадованная, я прошептала заклинание, пошевелила пальцами – и мышцы вспомнили!
Золотой Молот возник в левой руке.
Вскочив на ноги, я швырнула его и схватилась за меч. Блистающий Молот летел точно в цель. Человек завизжал, как свинья под ножом, и попытался защититься. Но в следующий миг рухнул с проломленной грудью.
Это было потрясающе – победа наивной детской магии над неверием в собственные силы.
Надо бы бежать, но избитое, измученное тело способно было лишь плестись, спотыкаясь на каждом шагу. Значит, придется атаковать второго солдата.
Завидев меня, он в ужасе разинул рот, а потом бросился бежать. Невероятно!
За моей спиной раздался звук, похожий на тигриный всхрап.
В ложбине появился человек – возник будто из ниоткуда. Он что-то бросил, и бегущий рухнул ничком.
Я выбралась из кустов и нашла место, откуда могла видеть и рычавшего по-тигриному грязного раба, и того, кто убил воина. Последний оказался настоящим гигантом, одетым в лохмотья, которые когда-то были мундиром таглиосского легионера.
Карлик медленно обошел заросли, рассматривая павшего от моего броска. Зрелище произвело сильное впечатление. Он обратился извиняющимся тоном к гиганту, занятому поиском своей жертвы, на таглиосском, затем проговорил что-то еще, взволнованно и быстро, на неизвестном мне языке. Все же встречались знакомые слова. Карлик произносил их с благоговейной интонацией, но общий смысл оставался неясным. Он то ли говорил обо мне, то ли благодарил своих богов. Я уловила слова «Предсказание», «Дщерь Ночи», «Невеста», «Год Черепов». Выражения «Дщерь Ночи» и «Год Черепов» я уже слышала в Таглиосе, который славится религиозностью, но и тогда не поняла их значения.
Гигант ворчал. Его происшедшее оставило равнодушным. Он лишь пнул мертвеца ради проверки, а потом, обыскав, обругал его:
– Пустой, гад!
Коротышка обратился ко мне раболепным тоном:
– Прости нас, Госпожа. Мы все утро охотились за этими псами, надеясь хоть чем-нибудь поживиться. Но имущества у них меньше, чем было у меня, когда я томился в рабстве.
– Тебе известно мое имя?
– О да, Госпожа. Ты подруга Капитана. – Он произнес последние два слова с особым нажимом и трижды поклонился, оглаживая при этом большим и указательным пальцем правой руки треугольник черной ткани, торчащий над набедренной повязкой. – Мы охраняли твой сон. Но следовало бы знать, что ты ни в чьей защите не нуждаешься. Прости нашу самонадеянность.
Бог мой, ну и вонял же он!
– Вы еще кого-нибудь видели?
– Да, Госпожа. Нескольких человек, издали. Почти все они бежали.
– А других воинов Хозяев Теней?
– Они заняты поисками, но особого рвения не проявляют. Хозяева послали всего тысячу этих свиней. – Он указал на убитого мной воина. Его спутник тем временем обыскивал тело. – И еще несколько сот на лошадях. Они наверняка направляются в город.
– Могаба им устроит теплую встречу. Постарается выиграть время, чтобы остальные смогли уйти.
– И этот гад пустой, джамадар, – сказал великан.
Карлик в ответ что-то проворчал.
Джамадар? На таглиосском это значит «командир». Правда, раньше, назвав меня Госпожой, подругой Капитана, карлик произнес слово «джамадар» с другой интонацией.
– Вам известно, что с Капитаном? – спросила я.
Они переглянулись. Коротышка потупился и ответил:
– Капитан мертв, Госпожа. Погиб, пытаясь остановить отступление, собрать людей вокруг знамени. Рам видел, как стрела пронзила его сердце.
Я опустилась на землю. Что тут можно сказать? Я знала. Видела собственными глазами. Но не хотела верить. Понятно, что во мне теплилась крохотная надежда, но теперь…
Просто не верится, что боль утраты может быть настолько сильна. Черт возьми, ведь Костоправ был всего лишь мужчиной. Как же я попалась? Не предполагала, что все зайдет так далеко.
Горюй не горюй, ничего не изменишь. Я поднялась.
– Мы проиграли сражение, но война продолжается. И Хозяева Теней еще пожалеют о том дне, когда они решили напасть на Таглиос. Как вас зовут?
Карлик представился:
– Нарайян, Госпожа. – Он ухмыльнулся. – Пошутили со мной. Мое имя шадаритское. – Сам он явно был гуннитом. – Разве я похож на него? – Он кивнул на второго.
Шадариты, как правило, высокие, грузные и волосатые. У великана голова была похожа на клубок витой проволоки, откуда выглядывали глазки.
– Я был разносчиком овощей, пока Хозяева Теней не вторглись в Гондовар и не поработили всех, кто пережил осаду города.
Должно быть, это случилось в прошлом году, еще до того, как наш Отряд пришел в Таглиос. Лебедь и Мэзер тогда выбивались из сил, пытаясь отразить первое нападение.
– А моего приятеля зовут Рам. Он возчик из Таглиоса. Был возчиком, прежде чем вступил в войско.
– А почему он называет тебя джамадаром?
Нарайян взглянул на Рама, ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы, и, наклонившись ко мне, прошептал:
– Рам не очень умен. Он сильный и выносливый, как вол, но с мозгами у него слабовато.
Я кивнула, однако объяснение меня не удовлетворило. Эти типы не вызывали доверия. Шадариты очень высокомерны, и дружба с гуннитами у них считается делом позорным. Нарайян же гуннит, к тому же гуннит низкого происхождения, однако Рам относится к нему с почтением.
С другой стороны, никто из них не проявлял враждебности по отношению ко мне. И в тот момент любая компания была предпочтительнее одиночества. Поэтому я сказала:
– Пора уходить, а то здесь еще кто-нибудь появится… Что это он делает?
В руках великана был булыжник весом фунтов десять. Он колотил по ногам убитого, пытаясь расколоть кости. Нарайян остановил его:
– Рам, прекрати. Мы уходим.
Шадарит какое-то время раздумывал с озадаченным видом, затем пожал плечами и отбросил камень. Не объяснив действий своего приятеля, Нарайян сказал:
– Сегодня утром мы видели большую группу, человек двадцать. Может, удастся догнать их.
Для начала это было бы неплохо – меня зверски мучил голод. Последний раз я ела перед битвой. Я поделилась тем немногим, что удалось раздобыть, обыскивая слонов. Рам, утративший интерес к мертвецам, набросился на еду с такой радостью, словно его пригласили на пир.
Нарайян ухмыльнулся:
– Видите? Сущий вол. Идем, Рам, ты понесешь ее оружие.

Двумя часами позже на вершине холма мы настигли двадцать трех беглецов. Они выглядели разбитыми, подавленными, потерявшими всякий интерес к жизни. Оружие осталось у немногих. Я не знала никого из них, что неудивительно – наша армия насчитывала сорок тысяч человек.
Но они меня знали. Их поведение и настроение мгновенно улучшились. И я порадовалась затеплившейся в этих людях надежде. Они встали и почтительно склонили голову.
С вершины хорошо были видны и город, и равнина. Армия Хозяев Теней уходила с холмов, – должно быть, ее отозвали. Отлично. Прежде чем она снова атакует, мы успеем очухаться.
Я присмотрелась к спутникам. Они приняли меня, и это хорошо.
Нарайян переговорил с ними, причем с каждым отдельно. Похоже, некоторые побаивались его. Почему? Ох и странный же коротышка.
– Рам, зажги костер. Мне нужен дым, много дыма.
Поворчав, великан выбрал четырех человек и повел вниз по склону за хворостом.
Нарайян подбежал ко мне со своей гнилозубой ухмылкой; за ним следовал мужчина с необыкновенно широкой фигурой. Таглиосцы в массе своей худые, если не сказать тощие. У этого не было ни капли жира. Просто сложен как медведь.
– Это Синдху, Госпожа. Мы не были знакомы до сегодняшнего дня, но у него серьезная репутация.
Синдху слегка поклонился. Похоже, этот тип не из балагуров.
– Сей добрый человек будет нам полезен, – добавил Нарайян.
Я заметила треугольник красной ткани на поясе Синдху. Значит, он тоже гуннит.
– Твоя помощь весьма кстати, Синдху. Вместе с Нарайяном займись нашим войском. Посмотрите, чем мы располагаем.
Нарайян ухмыльнулся, поклонился и заторопился прочь в сопровождении своего нового приятеля.
Я сидела скрестив ноги поодаль от остальных, лицом к городу, и предавалась раздумьям. Как легко получилось с Золотым Молотом! Надо попробовать еще раз.
Я открылась таланту, который все еще жил во мне. В ладонях, сложенных чашей, появилась искорка. Она возвращается, моя сила!
Несказанно тому радуясь, я сосредоточила мысли на лошадях. Через полчаса появился огромный черный жеребец и рысью двинулся ко мне. Люди были потрясены.
Я тоже. Даже не надеялась, что получится. И что за этим конем последуют трое других. К тому моменту, когда появился четвертый, к нам присоединилась еще сотня людей. Толпа покрыла весь холм.
Я обратилась к собравшимся:
– Мы проиграли сражение, и некоторые из вас пали духом. Это естественно, ведь вы не воспитывались в воинских традициях. Но война не проиграна. Она будет идти до тех пор, пока жив хотя бы один из Хозяев Теней. Если вы дрожите за свою шкуру, нам не по пути. Лучше уйдите сейчас же. Ибо потом я этого не позволю.
Они встревоженно переглянулись, однако возвращаться в одиночку никому не хотелось.
– Мы идем на север. Задача нашей армии – запастись продовольствием, вооружиться, пополниться людьми. И научиться воевать. Однажды мы вернемся. И когда это случится, Хозяевам Теней не поздоровится.
Все оставались на местах.
– Мы отправляемся в путь на рассвете. И те из вас, кто дождется этого часа, будут со мной до конца.
Я пыталась вселить в них уверенность в том, что мы способны навести ужас на весь мир.
Устраиваясь на ночь, я обнаружила рядом Рама – он стал моим телохранителем, хоть я и не просила об этом.
Засыпая, я подумала о четырех черных жеребцах, что не явились на мой зов. Когда мы пришли на юг, коней было восемь. Это особые жеребцы, каждый стоит сотни людей.
Внимая шепоту моих новых товарищей, я несколько раз уловила слова, которые уже слышала от Нарайяна. Большинство людей произносили их с тревогой.
Я и у Рама заметила сложенную тряпицу, только шафранового цвета. И носил он ее без особой гордости, в отличие от Нарайяна и Синдху.
Эти трое исповедуют две религии, и у каждого из них свой цвет. Что бы это могло значить?
Нарайян следил за костром. Он выставил дозорных, навел некоторую дисциплину. Слишком хорошие организаторские способности для бывшего раба и разносчика овощей.
Меня посетил все тот же кошмар, на сей раз особенно яркий, однако, пробудившись, я смогла вспомнить лишь одно: кто-то звал меня. Тревожно, но, быть может, это лишь плод моего воображения.
Каким-то непостижимым образом, непонятно где Нарайян за ночь сумел раздобыть еды, причем достаточно, чтобы все собравшиеся на холме худо-бедно позавтракали.
Мы отправились на рассвете, как я и обещала, после того как выслушала сообщение караульных о приближении вражеского кавалерийского отряда. Мои люди соблюдали строжайшую дисциплину, что для меня, учитывая обстоятельства, оказалось приятным сюрпризом.

8

Дежагор окружен кольцом холмов. Долина находится ниже, чем земля за холмами. Эта чаша до сих пор не превратилась в озеро только благодаря сухому климату. От двух рек отведены два канала, чтобы снабжать водой фермы на холмах и сам город. Я вела Отряд берегом одного из них.
Хозяева Теней были слишком заняты Дежагором. И пока они не наступали на пятки, я не слишком торопилась. Цель, которую я наметила, требовала многих усилий. Угроза нападения укрепляла дисциплину в Отряде. Вот бы эта угроза просуществовала подольше – тогда я успею привить подчиненным кое-какие полезные привычки.
– Нарайян, нужен твой совет.
– Да, Госпожа.
– Трудно будет удержать людей, когда они решат, что опасность миновала.
Я говорила с ним, а также с Рамом и Синдху как с равными – и они не возражали.
– Знаю, Госпожа. Приключение закончилось, и люди хотят домой. – (Как мне осточертела эта его вечная ухмылка!) – Мы пытаемся внушить, что они выполняют свой долг. Но им следует от многого отучиться.
Культура Таглиоса – запутанный клубок религий, связанных с кастовой системой, которая, на мой взгляд, вообще абсурдна. А мои вопросы казались абсурдными тем, кому я их задавала. Мир устроен так, как он устроен, он не меняется с незапамятных времен, и по-другому просто не может быть.
Как же хотелось взять да и упразднить всю эту чепуху! Отменить как устаревшую. Но я не обладала достаточной для этого властью. Не любое препятствие можно снести приказом.
И я продолжала расспрашивать. Если хоть немного разберусь в хитросплетении религиозных культов, смогу использовать их в собственных интересах.
– Мне нужны надежные кадры, Нарайян. Командиры, на которых можно положиться абсолютно во всем. Найди таких.
– Твоя воля будет исполнена, Госпожа. – Он опять ухмыльнулся.
Должно быть, эта привычка выработалась еще в те времена, когда он был рабом, – что-то вроде защитной реакции. И все же… Чем лучше я его узнавала, тем более зловещим он казался.
Но почему? Он настоящий таглиосец, принадлежащий к низшей касте. Разносчик овощей, обремененный женой, детьми и, как он недавно узнал, парочкой внуков. Один из тех, кого считают оплотом нации, – тихий трудяга, в поте лица зарабатывающий на жизнь. И со мной он обращается как с любимой дочерью. Что в нем зловещего?
В Раме странного гораздо больше. В свои двадцать три он уже овдовел. Женился по любви, что для Таглиоса нетипично – там браки всегда заключались по сговору. Его жена скончалась при родах, младенец вышел из утробы мертвым. Поэтому в Раме столько горечи и разочарования. Подозреваю, в легион он вступил потому, что ищет смерти.
О Синдху я не знаю ничего. Из него клещами слова не вытянешь, и жути он наводит даже больше, чем Нарайян. Однако распоряжения всегда выполняет добросовестно и без вопросов.
Всю жизнь меня окружали темные личности. Долго, очень долго я была женой Властелина – самого зловещего колдуна из всех, кого знала. Неужели я не справлюсь с этими тремя людишками?
Никого из них нельзя назвать глубоко верующим, что тоже кажется странным, ведь вся жизнь таглиосца пронизана религией, каждое ее мгновение рассматривается как священный опыт и служение высшим силам.
Меня это беспокоило до тех пор, пока я не заметила, что религиозный пыл в моем войске несколько угас. Я спросила об этом одного из воинов. Ответ был прост:
– Здесь нет жрецов.
Похоже, причина действительно в этом. Невозможно найти общество, состоящее только из истинно верующих. А пережитое этими людьми смешало все их представления о божественном промысле. Выдернутые из привычной мирной жизни, они повидали ужасы, которые не объяснит никакая религия. Им уже не стать прежними, и Таглиос тоже изменится, когда они возвратятся.

Численность Отряда увеличилась втрое. Теперь у меня под началом шестьсот человек, исповедующих три основные религии и несколько еретических культов. А еще к нам примкнуло более сотни рабов вовсе не таглиосского происхождения. Если они обретут уверенность в себе, из них получатся прекрасные воины. Бежать им некуда – у них ни кола ни двора. Отряд может стать для них и семьей, и домом.
Беда в том, что при таком множестве верований мы ежедневно отмечаем какой-нибудь праздник. Если еще и жрецы заведутся, у меня здорово прибавится хлопот.
Воины почувствовали себя в безопасности и дали волю вековым предрассудкам, ослабили дисциплину, забыли о войне. Зато вспомнили, что я – женщина. И это меня бесит больше всего.
Законы и традиции в Таглиосе ставят женщину на один уровень со скотом. Даже ниже – со скотом обращаются не столь грубо. Женщины, которым удается добиться высокого положения в обществе или обрести власть, вынуждены держаться в тени и манипулировать внушаемыми мужчинами. Еще одно препятствие на моем пути, может быть, самое серьезное.
Как-то утром я вызвала Нарайяна.
– Мы в сотне миль от Дежагора. – Настроение у меня было отвратительное из-за ночных кошмаров, нервы – на пределе.
– Сейчас нам нечего опасаться.
Уверенность моих людей в том, что угроза миновала, крепла день ото дня.
– Я намерена кое-что существенно изменить в нашей жизни. Сколько у нас надежных людей?
Он ухмыльнулся. Самонадеянная мелкая крыса.
– Треть. А может, и больше, если как следует проверить.
– Неужели так много? – Я была удивлена.
– Вы не с теми общаетесь. Некоторые из наших воинов получили в легионах хорошую выучку, им привита дисциплина и выдержка. Что касается рабов, то они полны ненависти и жаждут мести. Они знают, что никто из таглиосцев не способен повести их в бой с Хозяевами Теней. Среди них есть и те, кто искренне верит в твою звезду.
И на том спасибо, коротышка.
– Но большинство вряд ли решится идти за мной?
– Вероятно. – Опять ухмылка, на этот раз лукавая. – Мы, таглиосцы, не любим, когда нарушается естественный ход вещей.
– Естественный ход вещей в вашем понимании – это когда сильные правят, а слабые подчиняются. Так знай же, Нарайян: я сильная. Просто я еще не показывала Таглиосу мою силу. Надеюсь, ему не придется испытать на себе мой гнев. Я бы предпочла обрушить его на Хозяев Теней.
Он вдруг испугался. И несколько раз поклонился мне.
– Конечной целью нашего похода остается Годжа. Можешь передать это остальным. В Годже соберем выживших, пропустим их через сито и восстановим армию. Но мы не отправимся туда, пока не наведем порядок в наших рядах.
– Да, Госпожа.
– Приказываю собрать оружие, все, что есть. Никаких возражений не слушать. Вооружить людей, которых считаешь надежными. Пусть они идут колонной на левом фланге. А справа пойдут религиозные фанатики. Их необходимо отделить от тех, кого они знали до Дежагора.
– Это может создать некоторые проблемы.
– Вот и хорошо. Мне необходимо увидеть корни этих проблем. Я все возмещу с лихвой. Приступай. Разоружи их прежде, чем они спохватятся. Рам, помоги ему.
– Но…
– Я в состоянии позаботиться о себе, Рам.
Его опека раздражала.

Нарайян рьяно взялся за дело, и почти все расстались с оружием добровольно.
Построившись согласно моему приказу, Отряд тронулся в путь. Я не объявляла привал, пока все не выдохлись настолько, что никто не мог даже жаловаться. Вечером устроила смотр. По моему распоряжению Нарайян поставил вооруженных солдат позади безоружных. Надев доспехи, я села на черного жеребца и прогарцевала перед шеренгами. Вокруг меня плясали ведьмины огни. Их было немного – я мало преуспела в попытках вернуть былые магические способности.
Доспехи, конь и огоньки предназначались для создания образа, имя которому – Жизнедав. Я его придумала еще до того, как Отряд прибыл в Майн, чтобы сразиться с Хозяевами Теней при Годже. Вместе с Костоправом в образе Вдоводела эта дама одним своим видом – сверхъестественно грозным, архетипически смертоносным – должна была повергать врагов в трепет. Впрочем, не помешает, если передо мной будет трепетать и мое собственное войско. В стране, где волшебство воспринимают не как досужие сплетни, а всерьез, для этого хватит и ведьминых сполохов на латах.
Я медленно проехала перед строем, ощупывая взглядом солдат. Они поняли, что происходит. Командир ищет тех, кто склонен к неповиновению, и этим людям не поздоровится.
Я проехала еще раз. Тому, кто всю жизнь настороже, найти потенциальных бунтовщиков нетрудно.
– Рам, – указала я на шестерых отобранных, – вот эти мне не нужны. С чем пришли к нам, с тем пусть и проваливают. – Я говорила громко, чтобы слышали все. – Кого в следующий раз отсею, те отведают кнута. А в третий раз мы устроим праздник смерти.
Ряды шевельнулись – до солдат дошел смысл сказанного.
Шестеро не понравившихся мне удалились, бросая злобные взгляды. Я обратилась к остальным:
– Воины! Поглядите на тех, что справа от вас. И на тех, что слева. Поглядите на меня. Те, кого вы видите, – не шадариты, не гунниты, не веднаиты, а просто солдаты. Солдаты! Мы ведем борьбу с беспощадными и сплоченными врагами. И когда вы пойдете в атаку, справа и слева будут шагать не ваши боги, а люди, вот эти боевые товарищи. Оставайтесь верны богам в сердце своем, но в этом мире, в лагере, в походе, на поле сражения, вы будете повиноваться мне. Я ваше главное божество, и я ваш верховный правитель. И до тех пор пока не исчезнет последний Хозяин Теней, иные боги, иные правители не успеют наградить или наказать вас раньше, чем это сделаю я.
Я понимала, что слишком сильно давлю на людей. Но мне необходимо было создать армию в кратчайший срок.
Пока солдаты переваривали услышанное, я отъехала в сторону, слезла с коня и сказала Раму:
– Скомандуй им «вольно, разойдись». Пусть отдыхают. Пришли ко мне Нарайяна.
Я расседлала скакуна и опустилась на седло, брошенное на землю. Рядом пристроилась ворона, склонила голову набок. Еще несколько птиц летало вокруг. Эти черные демоны были повсюду.
Костоправ был уверен, что вороны преследуют его, шпионят за ним и даже обращаются к нему. Я считала, у него эта мания развилась из-за перенапряжения. Но их вездесущность уже и мне действовала на нервы.
Не думать о Костоправе. Его больше нет. А я хожу по лезвию ножа. Ни слезы, ни мольбы не вернут мне любимого.
За время нашего похода на север я поняла, что там, в Курганье, утратила не только магические способности. Сломалась моя воля. И за минувший год с лишним я утратила веру в себя.
Это из-за Костоправа. Из-за его слабости. Чуткий, терпимый, склонный прощать, доверчивый, он слишком оптимистично относился к людям. Не допускал и мысли, что в глубинах человеческой сущности скрывается исконный мрак. Хотя Костоправ достаточно цинично оценивал мотивы, движущие людьми, он верил: даже в отъявленном злодее можно пробудить добрые чувства.
Этой вере я обязана жизнью, однако даже факт моего спасения не оправдывает Костоправа.
Пришел Нарайян, ласковый, как кошка. Одарил меня своей неизменной ухмылкой.
– Нарайян! Дело идет на лад, солдаты не противятся мерам, которые мы принимаем. Но впереди еще долгий путь.
– Проблема с религией, Госпожа?
– Есть и такая. Но это не самое серьезное препятствие. Да и не впервой мне, – улыбнулась я, заметив его недоумение. – Сомневаешься? Ты ведь меня не знаешь. До тебя доходили слухи, но этого слишком мало, чтобы судить. Какая-то женщина отказалась от трона и пошла за Капитаном – ну и что с того? Я вовсе не тот испорченный бессердечный ребенок, которого ты себе вообразил. Не бездарное августейшее отродье, которому досталось в наследство плюгавое королевство. И даже не дуреха, потерявшая голову от любви и увязавшаяся за первым встречным авантюристом.
– Нам лишь известно, что ты подруга Капитана, – проговорил он. – Некоторые предполагают именно то, о чем ты сейчас сказала. Твои друзья предпочитали помалкивать о твоем прошлом. Думаю, ты важная особа, но насколько важная, не смею и предположить.
– Могу намекнуть. – Все это забавляло меня. Как бы ни хотелось Нарайяну видеть во мне нечто из ряда вон выходящее, он изумлялся всякий раз, когда я вела себя не как таглиоска. – Присядь, Нарайян! Пора тебе узнать, на кого ты ставишь.
Он посмотрел на меня искоса, но сел. За ним внимательно следила ворона. Пальцы коротышки теребили черный лоскут на поясе.
– Я отказалась править империей столь обширной, что ты и за год не пересек бы ее с востока на запад. А с севера на юг она простиралась на две тысячи миль. Я создала ее практически из ничего задолго до того, как родился дед твоего деда. И это не первая основанная мной империя.
Он недоверчиво усмехнулся.
– Видишь ли, Нарайян, Хозяева Теней были моими рабами, несмотря на их могущество. Они исчезли во время великой битвы двадцать лет тому назад. Я считала их мертвыми, пока не сдернула маску с врага, убитого нами в Дежагоре. Сейчас я еще слаба. Два года назад на севере моей империи бушевала грандиозная битва. Мы с Капитаном не позволили освободиться злым силам, что остались от первой моей империи. Цена победы оказалась слишком велика: я почти полностью утратила мои способности. Сейчас я снова их обретаю, медленно и мучительно.
Было заметно, что Нарайян с трудом переваривает услышанное. Ведь он сын своей культуры, а я всего-навсего женщина. Но поверить ему хотелось. Он сказал:
– Ты так молода.
– Я никого не любила, пока не встретила Капитана. То, что ты видишь, – всего лишь маска, Нарайян. Я появилась в этом мире задолго до того, как здесь впервые прошел Черный Отряд. Я старая, Нарайян. Старая и изощренно жестокая. Ты даже не представляешь, на что я способна. Зло, интриги и войну знаю как собственных детей, я взращивала их веками. Я была не только любовницей Капитана, но еще и Лейтенантом, начальником его штаба. Теперь Капитан – я. Пока я существую, существует Отряд. И продолжает действовать. И обретает новую жизнь. Я намерена его воссоздать. Пусть некоторое время он будет носить другое имя, но все равно он останется Черным Отрядом. И орудием моей воли.
Нарайян снова усмехнулся:
– Возможно, ты прислана Ею.
– Ею – это кем?
– Скоро, Госпожа, скоро. Всему свое время. Довольно и того, что возвращение Черного Отряда не вызвало всеобщего недовольства. – У него забегали глазки.
– Ладно, как скажешь. – Я решила не давить на него. Чем он сговорчивей, тем полезнее. – Вернемся к насущным проблемам. Мы создаем армию. К сожалению, недостает самого ценного – сержантов-ветеранов. Некому обучить искусству боя новобранцев. Сегодня вечером, перед тем как солдаты примутся за еду, раздели их на группы человек по десять. В каждой группе должно быть не более трех представителей одного культа и один нетаглиосец. Укажи им постоянное место в лагере и в строю. Нужно, чтобы эти отделения не общались между собой до тех пор, пока каждое не изберет себе командира и его помощника. Солдаты должны притереться друг к другу внутри своего отделения. Таким составом они и будут жить дальше.
Еще один рискованный шаг. Люди не в лучшем настроении. Зато изолированы от своих церквей и от той культурной среды, которая питала их предрассудки. Всю жизнь за них думали жрецы. А здесь над ними только я, и никто другой не скажет, что им следует делать.
– Я не пойду к Годже, пока не будут выбраны командиры отделений. Любые распри между рядовыми расцениваются как провинность и подлежат наказанию. Сейчас же поставь столбы для порки. По мере формирования отделений отправляй их ужинать. Пусть солдаты сообща готовят пищу, это сплачивает. – Взмахом руки я позволила Нарайяну уйти.
Он встал:
– Да, Госпожа. Люди, которые вместе едят, все остальное тоже делают вместе.
– Вот именно.
В каждом культе свои нелепые представления о том, что можно есть, а что нельзя. На этом и строится мой расчет. Общая трапеза должна подорвать самые основы суеверий.
Едва ли можно до конца искоренить стародавнюю вражду, однако люди научатся сдерживать себя в коллективе. Ненавидеть можно того, кого плохо знаешь, а не того, с кем сражаешься бок о бок и кому вверяешь свою жизнь.

Я решила занять солдат боевой подготовкой – так, чтобы у них почти не оставалось свободного времени. Те, кто имел кое-какой опыт, учили товарищей строиться в ровные шеренги. Порой меня охватывало отчаяние. Я могу сделать очень и очень немало, но я такая всего лишь одна.
Прежде чем переходить к вопросам политики, необходимо обзавестись мощной поддержкой.
К нам присоединились беженцы. Некоторые, правда, потом ушли – в основном те, кто не выдержал суровой дисциплины. Но были и пожелавшие стать настоящими солдатами.
Я широко использовала метод кнута, но с еще большей щедростью раздавала пряники. Надо было воспитать в людях гордость за свой Отряд и убежденность в том, что они лучше других, тех, кто не с нами. Кроме того, солдаты должны были четко осознавать: доверять можно только своим.
Я не щадила себя. Спала так мало, что почти не видела снов, а если что-то и снилось – не запоминала. Каждую свободную минуту тратила на то, чтобы вернуть магическую силу. Скоро она мне понадобится.
Очень похоже на то, как заново учишься ходить после долгой болезни.

9

Хоть я и не ставила задачу быстрого передвижения, наш Отряд намного опередил остальную часть уцелевшего войска. Одиночки и небольшие группы задерживались в пути, так как надо было искать себе пропитание. Когда же я сделала остановку перед Годжей, все больше и больше людей выходило на наш лагерь. Но лишь немногие решили присоединиться.
Уже было заметно, что мой Отряд отличается от других, и это пугало.
По моим подсчетам, от нашей прежней армии осталось тысяч десять. Сколько доберется до Годжи? Если судьба будет благоволить Таглиосу, примерно половина. Ведь территория, по которой мы идем, теперь враждебна.
В сорока милях от Годжи и Майна мы пересекли границу и оказались на земле, исторически принадлежавшей Таглиосу. Я приказала остановиться, разбить постоянный лагерь и окружить его рвом. Луг лежит на северном берегу чистого ручья, южный берег покрыт лесом – вполне уютное местечко. Будем копить силы и учиться, пока фуражиры не опустошат всю округу.
В последующие дни беженцы сообщили о вражеской коннице, которая их преследовала. Через час после того, как началось обустройство лагеря, мне было доложено, что на южной окраине леса появился дым. Я проехала по дороге с милю и увидела клубы дыма над деревней, стоящей милях в шести дальше.
Чем это нам грозит? Неприятностями? А вдруг – удача? На этом этапе – вряд ли.

Из сумерек вынырнул Нарайян:
– Госпожа, там люди Хозяев Теней. Устроили лагерь с южной стороны леса, завтра пожалуют в гости. – От его оптимизма не осталось и следа.
Я обдумала услышанное.
– В Отряде знают?
– Да, такие новости разносятся быстро.
– Проклятье! Ну ладно. Поставь вдоль рва надежных людей. Убивать любого, кто попытается дезертировать. Пусть за этим проследит Рам, а ты возвращайся сюда.
– Хорошо, Госпожа. – Нарайян шмыгнул прочь.
Иногда он напоминал мне мышь.
Вскоре помощник вернулся:
– Они ворчат.
– Пусть ворчат, лишь бы не разбежались. А люди Хозяев Теней знают, что мы рядом?
Нарайян пожал плечами.
– Надо это выяснить. Расположи в лесу, в четверти мили от опушки, боевое охранение, десятка два надежных ребят. Пусть пропускают вражеских лазутчиков на север, но ловят на обратном пути.
Не нужно, чтобы противник ждал от нас неприятностей.
– Тех, кто для боя не годен, – в саперы. Насыпать вал вдоль ручья, вкопать колья на его фасе. Нарубить лоз, притопить в воде. Там нет пространства для маневра, противник будет вынужден атаковать в лоб. Как только распорядишься, возвращайся.
В подобной ситуации лучше всех занять делом, чтобы не запаниковали.
– Нарайян, подожди! – окликнула я. – Еще найди тех, кто умеет обращаться с лошадьми.
Кроме моих скакунов, в Отряде было полдюжины лошадей, пойманных нами по дороге. За моими ухаживал Рам – я сама его научила.
Ездить верхом в Таглиосе умели только гунниты, то есть высшая каста, и богатые шадариты. Рабочим скотом служили буйволы и волы.
Нарайян вернулся уже в десятом часу. Тем временем я понаблюдала за поведением своих воинов и осталась довольна: никакой паники или ужаса, лишь естественная настороженность. Люди явно были уверены в том, что у оставшихся в Отряде шансов уцелеть больше, нежели у дезертиров. Моего гнева они опасались пуще, чем врага, пока еще невидимого. Вот и отлично.
Я указала, под каким углом надо вкапывать колья на валу, а затем переговорила с Нарайяном.
– Теперь осмотрим их лагерь.
– Осмотрим? – Его ухмылка на сей раз была искусственной.
– Я имею в виду нас двоих.
– Как скажешь. Хотя мне было бы спокойнее, если бы мы прихватили Синдху.
– А он умеет ходить бесшумно? – Трудно было представить себе, что этакая туша способна двигаться незаметно.
– Как мышь, Госпожа.
– Ну так зови его. И не теряй времени: нам нужна полная темнота.
Нарайян, как-то странно посмотрев на меня, отправился за Синдху.
Мы оставили часовым пароль и пересекли ручей. Нарайян и Синдху крались по лесу, как будто именно для этого и были рождены; мыши могли им только завидовать. К боевому охранению мы подобрались незамеченными. Дозорные сообщили, что со стороны противника вылазок пока не было.
– Ишь какие самоуверенные, – проворчал Синдху.
Впервые он осмелился высказать свое мнение при мне.
– Или просто глупые.
До сих пор армия Хозяев Теней удивляла меня лишь своей многочисленностью.
Мы увидели костры раньше, чем ожидали. Враги расположились среди деревьев – такую возможность я упустила из виду. Чертовски неосторожно с их стороны.
Нарайян робко коснулся моей руки и прошептал на ухо:
– У них там пост. Подожди здесь. – Он призраком скользнул вперед, а затем так же незаметно вернулся. – Двое. Спят как убитые. Иди осторожно.
Мы нашли отменный наблюдательный пункт. Несколько минут я изучала лагерь, затем с удовлетворением сказала:
– Возвращаемся.
Один из часовых проснулся. И приподнялся в тот момент, когда Синдху шел мимо. На широкую обнаженную спину упал свет костра.
Рука Нарайяна метнулась к поясу, затем вверх, словно он держал плеть; запястье изогнулось, и через мгновение черная ткань змеей обхватила шею часового. Мой помощник задушил его за какую-то секунду, даже не разбудив другого воина.
Со вторым расправился Синдху с помощью своей алой тряпицы.
Теперь я поняла, почему они носят набедренные повязки. Это оружие.
Нарайян и Синдху уложили своих жертв так, чтобы те казались спящими; а высунутые языки издалека незаметны. Мои спутники пошептали над телами что-то вроде ритуальных молитв.
– Синдху, останься здесь, – велела я. – Предупредишь нас, если трупы обнаружат. Нарайян, идем.
Я спешила, потому что хотела вернуться в лагерь затемно. Когда мы добрались, я сказала Нарайяну:
– Ловко у тебя получается этот фокус с тряпкой. Я тоже хочу научиться.
Мои слова так удивили его, что он не нашелся с ответом.
– Собери десять лучших отделений, вооружи их. Еще возьми человек двадцать, которые лучше всех умеют обращаться с лошадьми. И пришли ко мне Рама.
Рам явился в тот момент, когда я занялась моими доспехами. Он выглядел озабоченным.
– В чем дело? – Тут я увидела, что он сотворил с моим шлемом. – Это как понимать, черт возьми? Я же просила почистить, а не сломать.
Он ответил, стесняясь, словно мальчишка:
– Это подражание одной из ипостасей богини Кины, Госпожа. У нее, помимо прочих, было имя Жизнедав. Понимаешь? В облике Жизнедав она выглядела совсем как ты в этих доспехах.
– В следующий раз изволь сначала спросить. Помоги одеться.
Через десять минут я стояла среди воинов, созванных Нарайяном по моему приказу.
– Нанесем упреждающий удар. Нам сейчас не требуется ни победа, ни слава. Наша задача – отбить у врага желание нападать на нас. Выдвигаемся, слегка пускаем кровь, отступаем. – На земле возле костра я нарисовала расположение противника и наметила тактику боя. – Здесь входим, там выходим. Не ввязывайтесь в серьезный бой, не стремитесь убивать. Мертвого можно бросить на месте, раненый же – помеха для своих. Что бы ни случилось, не заходите за дальнюю границу лагеря. Мы отступим, как только противник опомнится. Хватайте любое оружие, оно нам пригодится. Рам, ты ловишь лошадей. Не получится с оружием, так хотя бы продовольствием и инструментами запаситесь – это касается всех. Но ни в коем случае не рисковать жизнью – ни своей, ни товарищей – только ради добычи. И последнее: постарайтесь не шуметь. Нам несдобровать, если выдадим свое приближение.

Нарайян доложил, что убитых часовых пока не обнаружили. Я отправила его вперед, чтобы они с Синдху потихоньку передушили как можно больше врагов. На подступах к лагерю, примерно в двухстах ярдах, отряд разбился на мелкие группы. Когда по лесу продвигается толпа в сто двадцать человек, как бы она ни осторожничала, все равно будет слышно.
Я понаблюдала за лагерем и заметила некоторое оживление. Похоже, что наступил момент смены караула.
Группа Рама присоединилась к нам. Я надела шлем, повернулась спиной к своим и направилась к единственному шатру, где наверняка расположился командующий. Вынув из ножен меч, я окружила себя ведьмиными огнями.
Лезвие меча засияло. Значит, сила возвращается ко мне.
Несколько южан проснулись и от изумления разинули рты. Мои воины ворвались в лагерь, сокрушая все на своем пути. Я кого-то повалила, добралась до шатра, разрубила его стенку сверху донизу. Тот, кто находился внутри, выскочил с яростным ревом. Я ударила, держа меч обеими руками. Потом схватила за волосы отрубленную голову и высоко подняла над собой, оглядывая лагерь.
Южане даже не пытались защититься. Из них человек двести уже полегло, остальные пытались разбежаться. Неужели победа будет такой легкой?
Подбежали Синдху и Нарайян и, упав передо мной на колени, стали биться головой о землю, опять бубня свои молитвы. Между деревьями, хрипло каркая, летали вороны. Мои люди носились по лагерю, рубили и кололи налево-направо, освобождаясь от накопившегося за ночь страха.
– Нарайян, выясни, чем занимаются уцелевшие. И побыстрее, пока они не организовали контратаку. Синдху, помоги мне привести в чувство наших солдат.
Нарайян убежал и вернулся через несколько минут:
– Они в четверти мили отсюда, у дороги. Утверждают, что на них напал сам дьявол, и не хотят идти назад. Командиры твердят, что им конец, если они не отобьют лагерь и животных.
Это верно. Может, они не рискнут возвращаться, если еще раз увидят дьявола?
Я собрала людей, и мы неровной линией двинулись к краю леса. Нарайян и Синдху шли впереди, чтобы предупредить нас, если южане вздумают атаковать. В этом случае мы бы отступили.
Вернувшись, Нарайян сообщил, что южане расправились с чересчур настойчивыми начальниками.
– Улыбка судьбы, – услышала я чей-то шепот.
Надо будет ближе познакомиться с этой демоницей Киной. Похоже, у нее серьезная репутация. Странно, что мне раньше не приходилось о ней слышать.
И вот мы в захваченном лагере. Добыли уйму необходимых вещей.
– Рам, иди за остальными. Пусть захватят колья с насыпи. Нарайян, разберись, кто заслужил оружие, а кто нет.
Теперь найдется немало желающих заполучить оружие. А оно должно выдаваться самым надежным, как награда за заслуги.

С моим войском произошла разительная перемена. Можно подумать, мы одержали победу, не уступающую той, что была при Годже. Даже те, кто не атаковал ночью вражеский лагерь, воспрянули духом. Это было заметно повсеместно. Люди теперь знали себе цену, они гордились своей причастностью к отчаянной вылазке и отдавали должное моему руководству. Я же, со своей стороны, усердно внушала им, что скоро все они приобщатся к чему-то великому и сильному.
Эту идею необходимо было укрепить в их сознании. И там же взрастить подозрительность, недоверие ко всем, кто не принадлежит к Отряду.
Чтобы выковать молот, нужно время. У меня его было слишком мало. Войско, подобное Черному Отряду, создается даже не годы – десятилетия. Оно ведь не само движется вперед, его несет на своем гребне волна традиций.
Я же пыталась наколдовать нечто вроде моего Золотого Молота, нечто яркое и в то же время эфемерное, опасное лишь для непосвященных и невежественных.
Настал момент для церемонии, который отделит моих людей от остального мира, для кровавого ритуала, который повяжет их друг с другом и со мной.
Я приказала поставить колья вдоль дороги к югу от леса. Затем распорядилась у всех убитых южан отрубить головы и водрузить их на эти колья. В назидание тем, кому вздумается лелеять завоевательские амбиции.
Нарайян и Синдху были в восторге. Они взялись выполнять мое поручение с огромным энтузиазмом и без малейшей робости.
Меня тоже ничуть не трогало происходящее. И не такое видывала.

10

Лебедь лежал в тени на берегу Майна и лениво наблюдал за поплавком, покачивающимся на глади глубокой заводи. Дул теплый ветерок, в тени было прохладно. Он дремал, и даже обленившиеся мошки его не беспокоили. Чего еще можно желать?
Рядом присел Нож:
– Есть улов?
– Не-а. А если бы и был, что с ним делать? Тебе чего?
– Нас зовет Баба. – Он имел в виду Радишу, которая, как оказалось, ждала их прибытия в Годжу, что совсем не понравилось Копченому. – У нее есть для нас работенка.
– У нее всегда есть для нас работенка. А ты ей не посоветовал запихнуть эту работенку себе… в ухо?
– Решил предоставить это удовольствие тебе.
– Лучше бы избавил меня от прогулки. Мне и тут совсем неплохо.
– Она хочет, чтобы мы доставили Копченого кое-куда. А он предпочел бы остаться.
– Почему ты ей этого не сказал? – Лебедь выдернул из воды пустой крючок. – А я-то думал, тут вся рыба передохла. – Он прислонил удочку к дереву. – Где Корди?
– Наверное, там, нас дожидается. Он следил за Джа. Ему я уже сказал.
Лебедь посмотрел за реку:
– Душу бы дьяволу отдал за пинту пива.
До того как в Таглиосе началась вся эта заваруха, они занимались пивоваренным делом.
Фыркнув, Нож отправился к крепости у Годжийского брода.

Крепость стояла на южном берегу Майна. Ее построили Хозяева Теней, чтобы защитить свои владения на южном берегу, после того как было отражено их вторжение в Таглиос. Потом крепость захватил Черный Отряд, одержавший победу на северном берегу. Таглиосские строители укрепили ее, одновременно заложив еще одну – на северном берегу.
Лебедь разглядывал пестрое поселение к западу от крепости. Там жили восемьсот человек. Часть из них – строители, но большинство – беженцы с юга. Одна довольно многочисленная группа особенно раздражала его.
– По-твоему, Джа знает, что Баба здесь?
Джахамарадж Джа, шадаритский жрец, рвался к власти. Он командовал конницей наемников в южной экспедиции. Его поход на север был столь стремительным и успешным, что всего за несколько дней войско Лебедя оказалось разбито и отброшено к реке.
– Думаю, он догадался. Ночью пытался отправить гонца.
Радиша через Лебедя запретила кому бы то ни было пересекать реку. Не хотела, чтобы новость о поражении Таглиоса распространилась прежде, чем станут известны истинные масштабы трагедии.
– И?..
– Утонул гонец. Корди сказал, что Джа грешит на него. – Нож злорадно хмыкнул.
Он ненавидел жрецов, к какой бы религии они ни принадлежали, и травить их было его любимым занятием.
– Отлично. Пусть держится подальше от нас, пока не решим, что с ним делать.
– Я, вообще-то, уже решил.
– Ага, как всегда – чик по горлу, и нет проблемы. Но сейчас это может иметь политические последствия, – предостерег Лебедь.
– Но это и вправду самый быстрый способ.
У ворот крепости отсалютовала стража. Радиша благоволила Лебедю, Ножу и Мэзеру, и именно они – правда, вопреки их желанию – отвечали за безопасность Таглиоса.
– Надо бы мне освоить науку думать наперед, Нож. Я-то надеялся, что после прибытия Черного Отряда нам не нужно будет всем этим заниматься.
– Тебе еще много наук нужно освоить, Лебедь.
Корди и Копченый ждали их у входа в тайную приемную Радиши. Копченый выглядел так, словно у него прихватило живот. Его воля, тотчас дал бы деру.
– Ты что-то мрачен, Корди, – сказал Лебедь.
– Да просто устал. В основном от возни с этим карликом.
У Лебедя брови полезли на лоб. Корди очень спокойный и уравновешенный человек, он избегает ссор. Похоже, Копченый и впрямь здорово его допек.
– Она готова?
– Давно.
– Тогда не тяни. Меня в реке ждет рыба.
– Да поседеет твоя рыба, пока ты вернешься. – Мэзер постучался и толкнул колдуна вперед.
Когда Лебедь затворил дверь, с другой стороны в комнату вошла Радиша. Здесь, в приватной обстановке, в обществе людей, не принадлежащих к ее кругу, не обязательно следовать традициям.
– Ты сказал им, Корди?
Лебедь и Нож обменялись взглядами. Это что же за отношения у Радиши с их старым приятелем, что она обращается к нему по прозвищу? Интересно, а как он ее зовет?
– Еще нет.
– О чем речь? – спросил Лебедь.
– Среди солдат есть мои лазутчики. До них дошел слух, что женщина, которая была Лейтенантом Черного Отряда, осталась жива. Она пытается собрать остатки армии к югу отсюда.
– Лучшая новость из тех, что я слышал за последнее время. – Лебедь подмигнул Ножу.
– Неужели?
– По мне, потеря такого ресурса была бы сущим позором.
– Так и знала. Ты пошлый бабник, Лебедь.
– Станешь тут пошлым бабником, хоть разок на нее взглянув… Итак, она жива. Замечательно, теперь у тебя есть профессионал. Отпусти нас троих.
– Может, и отпущу, там видно будет. Если не возникнут трудности… Корди, расскажи им о случившемся.
– Из Второго только что пришло человек двадцать. Они пробирались вдали от дороги, чтобы не столкнуться с патрулями Хозяев Теней. Примерно в семидесяти милях отсюда им удалось взять нескольких пленных. Те рассказывают, что их лагерь подвергся нападению Кины с армией призраков. Большинство погибло.
Лебедь посмотрел на Ножа, потом на Радишу, потом на Корди:
– Я чего-то не понимаю. Кто эта Кина? И что творится с Копченым?
Копченый трясся, словно его только что вынули из бочки с ледяной водой. Мэзер и Нож недоуменно пожали плечами. Радиша опустилась в кресло:
– Устраивайтесь поудобней. – Задумчиво пожевав губу, она сказала: – Это будет непросто объяснить.
– Тогда сразу поближе к делу, – попросил Лебедь.
– Да, конечно. – Радиша собралась с духом. – Кина – четвертая сторона таглиосского религиозного треугольника. Она не принадлежит ни к одному пантеону, однако всем жителям страны внушает страх. Ее нельзя называть по Имени, ибо она явится, как только Имя будет произнесено. Очень неприятная особа. К счастью, число тех, кто исповедует ее культ, невелико. Эта секта официально запрещена, принадлежность к ней – достаточное основание для смертного приговора. И на то есть причины. Культ Кины включает в себя пытки и убийства. Адепты уповают на приход того, кого они называют Предреченным, а также на наступление Года Черепов. Иногда они величают себя обманниками. Для них не существует национальных или этнических различий. Эти люди носят маску добропорядочности, внешне живут жизнью своей общины. Нипочем не угадаешь, кто из ее членов принадлежит к этой секте, – им может оказаться абсолютно любой. О том, что она все еще существует, известно лишь немногим.
Лебедь плохо понял услышанное:
– Не возьму в толк, чем она отличается от шадаритской Хады или Кхади?
Радиша мрачно улыбнулась:
– Они всего лишь призраки реальности.
Хада и Кхади были двумя ипостасями шадаритского бога смерти.
– Джа может привести вам тысячу примеров того, что Кхади – котенок по сравнению с Киной.
Джахамарадж Джа исповедовал культ Кхади.
Лебедь пожал плечами, сомневаясь, что увидел бы разницу между этими сущностями, даже если бы их для него нарисовали. Он давно оставил всякие попытки разобраться в запутанном пантеоне таглиосских богов, каждый из которых имел по десять, а то и по двадцать воплощений.
– А с этим что? – указал Лебедь на Копченого.
Так трясется от страха – вот-вот наложит в штаны.
– Копченый предсказывал: если мы обратимся за помощью к Черному Отряду, то настанет Год Черепов, то есть год хаоса и кровопролитий. Правда, он не верил, что это случится на самом деле. Просто хотел напугать моего братца, чтобы тот не сделал того, чего боялся сам Копченый. Но поскольку Год Черепов провозвещен, он может и наступить.
– Понятно. Вот что, – хмуро потребовал все еще недоумевающий Лебедь, – давайте по порядку. Итак, есть культ смерти и есть те, кто его проповедует. И по сравнению с ними монстров Кхади и Хаду с их жрецами, например Джа, можно считать невинными младенцами? И те, кто знаком с первыми, боятся их до недержания дерьма?
– Да.
– Их богиня – Кина?
– Это самое известное из ее имен.
– Почему я не удивляюсь? Да найдется ли в Таглиосе бог, у которого кличек меньше, чем у двухсотлетнего жулика?
– Кина – имя, данное ей гуннитами. Ее также называют Патва, Компара, Бхомана и так далее. И гунниты, и шадариты, и веднаиты – все включили ее в свой пантеон.
– Ага. Ну, допустим, шастает по здешним лесам стерва по имени Кина. Но как случилось, что ни я, ни Корди, ни Нож слыхом о ней не слыхивали?
Радиша чуть смутилась:
– От вас скрывали. Вы же чужаки, к тому же пришли с севера.
– Так-то оно так, – буркнул Лебедь, недоумевая, при чем тут север. – Но как ты объяснишь переполох? Какой-то пленный ляпнул про Кину – и сразу паника? У Копченого мокрые штаны, у тебя пена изо рта. А может, он врет? Трудновато воспринимать все это всерьез.
– Упрек принят. И правда нет смысла держать вас в неведении. Поэтому я поручаю вам проверить сведения, полученные от пленного.
Лебедь усмехнулся. У него был свой подход к людям.
– Прежде чем что-то поручать, прекрати морочить нам голову и расскажи все как есть. В том, что ты связалась с Черным Отрядом, нет ничего хорошего. Но если собираешься шутить с нами шутки только потому, что мы – не уроженцы Таглиоса…
– Довольно, Лебедь! – Радишу раздражал его вызывающий тон.
Копченый заскулил и затряс головой.
– Что с ним? – резко спросил Лебедь.
Еще немного этих странностей, и он придушит старого придурка.
– Копченому в каждой тени мерещатся призраки. И он считает вас лазутчиками из Черного Отряда.
– Понятно. Вот болван! Кстати, еще одна загадка. Отчего все так нервничают из-за этих ребят? Может, они и надрали тут кое-кому задницу, пока шли на север, так ведь это когда было! На заре времен, четыреста лет тому назад!
Радиша никак не отреагировала на слова Лебедя.
– Прошлое Кины нам неизвестно, ведь она чужеземная богиня. По легенде, Князь Тьмы обманным путем завладел физическим обликом самого красивого из богов Света и носил его целый год. За это время ему удалось соблазнить Махи, богиню любви, которая родила от него дочь Кину. Кина выросла красавицей, красивее матери, но у нее не было ни души, ни способности к любви или состраданию. Она страстно желала заполучить эти свойства, но ей никак не удавалось утолить свою жажду. Жертвами становились и люди, и боги Света и Тьмы. Помимо прочего, ее называли и Пожирательницей Душ, и Богиней-Вампиром. Из-за нее боги Света настолько ослабли, что боги Тьмы решили подчинить их себе, натравив на них сонм демонов. И тогда боги Света обратились к Кине с мольбой о помощи. Она и вправду помогла им, но почему – неизвестно. Сразившись с демонами, богиня поглотила и их, повергнутых в прах, и их черные дела. – Помолчав несколько секунд, Радиша добавила: – А нынче Кина даже страшнее, чем тогда, намного страшнее. К ее именам добавились новые: Хищница, Губительница и Разрушительница. Она вышла из круга богов и превратилась в самостоятельную силу. Ужас, наводимый ею, заставил силы Света и Тьмы объединиться против нее. И родной отец тайком наслал на нее волшебный сон.
– Еще один миф, – пробормотал Нож. – И смысла в нем не больше, чем в других мифах. То есть нисколько.
Тут Копченый пропищал:
– Кина – олицетворение силы, которую мудрецы называют энтропией. – И, обернувшись к Радише, добавил: – Поправь меня, если я ошибаюсь.
Радиша проигнорировала его замечание.
– В последний миг Кина сообразила, что попала в ловушку. Засыпая, она набрала полную грудь воздуха и выдохнула частицу своей сущности, совсем крохотную, нечто вроде призрака. С тех пор эта сущность бродит по миру как тень в поисках живой оболочки. Найдя ее, вселяется – и делает все, чтобы наступил Год Черепов. Если аватар освободит сколько нужно душ и причинит достаточно боли, Кина проснется.
Лебедь хмыкнул и спросил тоном брюзгливой старухи:
– Ты веришь во всю эту чепуху?
– Верю я или нет – не важно, Лебедь. Важно, что верят обманники. Стоит разлететься слуху, будто где-то видели Кину, и этому будет хоть малейшее подтверждение, тут же поднимется волна убийств и пыток… Погодите! – Она подняла руку. – Народ Таглиоса, отрицая нормальный ход жизни и смену поколений, созрел для взрыва. Обманники мечтают, чтобы это случилось и наступил Год Черепов. Нам с братом хотелось бы удержать ситуацию под контролем.
Нож проворчал что-то насчет абсурда, порождаемого буйным воображением религиозных фанатиков, и выразил недоумение, почему люди не расправляются с будущими жрецами, когда те еще лежат в колыбели.
– Мы не думаем, что у обманников есть четкая иерархическая система, – сказала Радиша. – Судя по всему, они объединяются в шайки, или команды, во главе с вожаком, которого избирают. Тот назначает жреца, толкователя знамений и прочих. Власть лидера не абсолютна. А вне своей команды он и вовсе никто, если не смог себе создать репутацию какими-нибудь выдающимися поступками.
– Ну и что в этом такого чудовищного? – спросил Нож.
Радиша бросила на него сердитый взгляд:
– Лишь тот достоин быть жрецом, кто образован и честен со своей паствой. Обманники не брезгуют ничем, они идут на любые преступления. Раз в год они делят свою добычу, и при этом жрец оценивает вклад каждого члена секты в миссию прославления Кины. Чтобы аргументировать свои решения в спорах, жрец подробно летописует деяния секты.
– Просто замечательно, – заключил Лебедь. – Но позволь спросить, каким образом мы выполним твое распоряжение? И для чего потащим с собой Копченого? Он разнюхает, что на самом деле произошло с войском Хозяев Теней?
– Да.
– А зачем это нужно?
– Кажется, я уже доходчиво объяснила. – Радиша старалась держать себя в руках. – Если это действительно Кина, нас ожидают серьезные неприятности. И Хозяева Теней в сравнении с этой богиней покажутся невинными овечками.
– А ведь я предупреждал! – заныл Копченый. – Сто раз говорил, но ты не желала слушать. Думала, что сторгуешься с самим дьяволом.
– Заткнись! – Радиша метнула в него свирепый взгляд. – Я, как и Лебедь, устала от тебя. Идите и разберитесь, что там произошло. Постарайтесь что-нибудь узнать и об этой женщине, Госпоже.
– Ну, эта задачка мне по душе, – ухмыльнулся Лебедь. – Идем, приятель. – Схватив за плечо Копченого, он обратился к Радише: – Думаешь, ты справишься без нас с Джахамараджем Джа?
– Справлюсь.

Уже сидя на лошади и дожидаясь, когда Нож и Копченый заберутся в седла, Лебедь спросил:
– Корди, нет ли такого ощущения, будто тебя среди ночи завели в глухой лес и бросили одного?
– Гм… – Привычка думать у Мэзера была развита посильнее, чем у Лебедя и Ножа. – Они боятся, что мы смажем пятки, если узнаем правду. А положение отчаянное: они потеряли Черный Отряд, и мы – все, что у них осталось.
– Как в старые добрые времена.
– Ага.
В старые добрые времена. До того, как пришли профессионалы. Тогда страна, которая стала для Лебедя и остальных новой родиной, сделала их вождями поневоле, так как грызущиеся между собой секты не могли мириться с тем, что приходится подчиняться своим неверующим землякам. Год, на протяжении которого надо было играть роль слепых поводырей слепых, преодолевая политические барьеры на каждом шагу, убедил Лебедя в том, что Нож был прав: мир не станет хуже, если из него исчезнет несколько сотен тысяч отборных жрецов.
– Так что насчет Кины? Ты веришь?
– Не думаю, что Радиша солгала нам… Просто забыла рассказать всю правду.
– Может, отведем Копченого миль на сорок отсюда и получится вытянуть эту правду из него?
– Может, и получится. Однако не следует забывать о том, на что он способен. Вдруг перепугается и решит продемонстрировать нам свои колдовские таланты? Все, молчок. Они идут.
Копченый плелся, словно на эшафот. Нож, как всегда, выглядел несчастным. Но Лебедь знал, что тот на самом деле доволен. Нож прикинул, что у него появилась возможность надрать несколько задниц, которые этого заслужили.

11

Раненый решил, что попал в ловушку наркотического сна. Он был лекарем, а потому знал, какие фокусы с сознанием вытворяют наркотики. Грезы были весьма и весьма причудливыми, и нипочем не удавалось избавиться от них.
Какой-то осколок сознания еще был способен наблюдать, воспринимать и слабо удивляться бесконечному дрейфу в нескольких футах над землей. Иногда над раненым мелькали ветви деревьев, иногда краем глаза он замечал проплывающие мимо холмы. Однажды вдруг обнаружил себя летящим среди высокой травы. А то вдруг почудилось, что он преодолевает широкое водное пространство.
Временами появлялся огромный конь, смотрел на него сверху вниз. Где же раньше доводилось видеть этого зверя? Нет, в уме картина никак не складывается из кусков.
На черном исполине ехал всадник в бесформенном балахоне; безликий, он то и дело всматривался в раненого из пустого капюшона.
И летящий человек подозревал: все, что он видит, существует в действительности. Но теперь это неузнаваемые фрагменты бытия. Все-таки где же он видел этого скакуна?..
Проклятье! Невозможно вспомнить даже собственное имя. В голове никакого порядка, мысли обрывочны и бессвязны. Это, должно быть, прошлое кусками вторгается в настоящее, и подчас не отличить сон от яви.
Были тут и фрагменты битв – расплывчатые у рваных краев, кроваво-яркие в середине. Сцены великих побоищ. Иногда всплывали имена и названия. Лорды. Чары. Берилл. Розы. Лошадь. Дежагор. Можжевельник. Курганье. Мост Королевы. Снова Дежагор. Последний вспоминался слишком часто.
Иногда возникала женщина с дивными голубыми глазами, с длинными черными локонами. Одета всегда в черное. Должно быть, она много значила для него. Да. Единственная женщина…
Через мгновение она исчезала, вместо нее всплывали другие лица. Эти мужчины, в отличие от полей кровавых сражений, оставались безымянны, но были ему знакомы. Словно призраки, ждущие, когда он наконец станет одним из них.
Время от времени он ощущал боль в груди. И чем сильнее эта боль пекла, тем охотнее он ее принимал. В такие минуты мир почти обретал смысл. Но потом появлялся неизвестный в черном балахоне, и раненый низвергался в сумятицу своих грез.
Кто этот темный спутник – смерть? Может, я уже в ином мире?
Но разум был бессилен дать ответы на эти вопросы.
Он никогда не был религиозен. Он верил, что смерть – это когда просто перестаешь существовать, подобно раздавленному жуку или утонувшей крысе, а бессмертие означает лишь память в сердцах тех, кого ты оставил.
Краткое бодрствование редко прерывало долгий сон. Он потерял ощущение времени.
Однажды было сильное дежавю: вот он плывет под одиноким полузасохшим деревом и скоро окажется в сумрачном лесу.
Дерево почему-то много значило для него.
Он оставил позади лес, пересек поляну и через дверь проник в какой-то дом. Внутри было темно.
Краем глаза заметил свет лампы. Опустился, спиной коснулся плоской поверхности.
Появился тот, мглистый, и склонился над ним. Дотронулся рукой в черной перчатке. Сознание погасло.

Он проснулся голодный как волк и весь в поту. В груди пылала, пульсировала боль. Раскалывалась голова, будто набитая мокрой ватой. У него был жар. Сознание работало достаточно ясно, чтобы по этим симптомам можно было поставить себе диагноз: ранение и сильнейшее переохлаждение. Смертельно опасное сочетание.
Нахлынули воспоминания. Они по-прежнему вытворяли черт-те что, кувыркались шаловливым выводком котят без всякого смысла.
Он привел сорок тысяч человек на битву при Дежагоре. Ничем хорошим это не кончилось. Он пытался собрать оставшихся людей, но откуда-то прилетела стрела, пронзила доспех и грудь. Он упал, а знаменосец надел его латы, пытаясь своей доблестью предотвратить неизбежное.
Очевидно, Мургену это не удалось.
Из пересохшего горла вырвался хрип, словно раненого душили.
Явился безымянный в балахоне.
Теперь раненый вспомнил. Это тот, кто неотступно следовал за Черным Отрядом в вечном сопровождении вороньих стай.
Догадка пронзила как молния.
Душелов!
Но это же невозможно! Чтобы мертвец бродил вот так…
Душелов. Когда-то патрон, затем командир и в конце концов враг Черного Отряда. Но ведь все это было очень-очень давно. Она погибла пятнадцать лет назад.
Ведь он был там. Участвовал в погоне. Своими глазами видел труп…
Он снова попытался встать. Какая-то непонятная сила побуждала его вступить в борьбу с тем, с чем биться невозможно.
Рука в перчатке остановила его. А мягкий голос произнес:
– Не напрягайся. Ты еще не вполне здоров. Давно не ел, почти ничего не пил. Проснулся? Понимаешь, что происходит?
Ему удалось слабо кивнуть.
– Прекрасно. Давай помогу приподняться. И выпей бульона. Зря не трать силы. Тебе надо восстановиться.
Усадив, она напоила его через соломинку. Он проглотил около пинты и сумел удержать бульон в себе. Вскоре заметил, как возвращаются капля за каплей силы.
– Пока хватит. А теперь попробуем умыться.
Он и правда был грязен как свинья.
– Как долго? – прохрипел он.
Она сунула ему в руку кружку с водой, в другую – соломинку.
– Пей и не разговаривай. – Она стала разрезать на нем одежду. – Ты был ранен семь дней назад, Костоправ.
Ее голос теперь звучал совсем иначе. Он менялся после каждой паузы в разговоре. В этот раз он звучал грубо, почти как мужской, и в нем угадывалась насмешка – непонятно над кем или чем.
– Твои товарищи до сих пор удерживают Дежагор, к большому неудовольствию Хозяев Теней. Командует Могаба. Он упрямый, но его легко сбить с толку. Сопротивление не сможет продолжаться вечно – силы атакующих слишком велики.
У него вертелся на языке вопрос. Она опередила, насмешливо спросив:
– Она? – И злобно хихикнула: – Да, жива. Иначе все это не имело бы смысла.
А продолжала уже другим голосом, женским, но твердым, как алмазный наконечник стрелы:
– Она пыталась убить меня! Ха-ха! Да! И ты тоже, любовь моя, был там. И помогал ей. Но я не держу на тебя зла. Ты был во власти ее чар и не сознавал, что творишь. Но ты искупишь свой грех, если поможешь отомстить ей.
Он не ответил.
Она мыла его, обильно расходуя воду. Из-за ранения он потерял в весе, но остался очень рослым, шесть футов и четыре дюйма. Ему было около сорока пяти; неброская каштановая шевелюра с залысинами; неровная, бугристая кожа; синие узкие глаза холодно смотрят из глубоких глазниц; косматая с сединой борода обрамляет тонкие неулыбчивые губы. Возможно, когда-то это лицо было не лишено красоты, но время беспощадно. С некоторых пор даже в часы мирного отдыха Костоправ не расставался с суровым, отрешенным выражением.
Сейчас он мало походил на того человека, которым был всю свою взрослую жизнь, – на летописца и лекаря Черного Отряда. Его внешность больше соответствовала роли, которую ему пришлось взять на себя, – роли Капитана.
Себе он казался подростком-хулиганом, который только и ждет повода подраться. И этот образ ему совсем не нравился.
Душелов отмывала Костоправа с поистине материнской старательностью.
– Кожу с меня не сдери, ладно?
– Рана заживает слишком медленно. Тебе придется объяснить, что я делаю не так.
Ей никогда не приходилось исцелять. Она была убийцей.
Костоправа беспокоила ее заботливость. Хотя собственная жизнь и не представляла уже ни малейшей ценности. Кто он такой, в конце концов? Калека, проживший слишком долгий для наемника век. Слабым голосом он спросил, что ей нужно от него.
Душелов захохотала. В смехе звенел восторг ребенка.
– Всего лишь месть, мой дорогой. Вероломная месть, подкрадывающаяся на мягких лапах. Причем я и пальцем не дотронусь до сестрицы. Она прикончит себя собственноручно.
Душелов погладила Костоправа по щеке, коснулась пальцем его губ.
– Пришлось долго ждать этого момента, но я всегда знала, что он настанет. Предопределенность, достижение, магия. Три роковых слова. Судьба. Я знала это еще до встречи с тобой. – Снова детский смех. – Она была уже дряхлой старухой, когда приобрела такое сокровище. Я отомщу ей, отняв его.
Костоправ закрыл глаза. Он еще плохо соображал. Но понимал, что сейчас ему опасность не грозит. Из этой ловушки он выберется легко.
В самом деле, какое из него орудие мести, он ведь совершенно раздавлен.
Можно выбросить все это из головы. Прежде всего необходимо поправиться. Еще будет вволю времени, чтобы принять меры.
И опять смех. На сей раз он принадлежал женщине взрослой и умудренной опытом.
– Помнишь, Костоправ, наши походы и бои? И как мы подловили Загребущего? А до чего же весело было мучить Хромого?
Костоправ буркнул в ответ. Да, он помнил. Все, кроме веселья.
– Тебе тогда казалось, что я умею читать твои мысли.
Он помнил все. И как боялся этой ее способности. Тот страх вернулся мигом.
– И вправду помнишь. – Она снова засмеялась. – Я так рада! Мы отлично повеселимся. Ведь все до единого считают нас мертвыми. А раз тебя нет в живых, можно делать все, что хочешь! – Теперь она хохотала как сумасшедшая. – Мы станем преследующими их призраками, Костоправ. Таков мой план.

У него уже было достаточно сил, чтобы ходить. Правда, не без помощи. Здоровье возвращалось. Но все же бо́льшую часть времени он спал. И видел кошмары.
Их порождало место, в котором находился Костоправ. Но он этого не знал. Сновидения подсказывали, что здесь все: деревья, камни, земля – хранит память о совершенных злодеяниях. Он чувствовал, что это правдивые сны, но, проснувшись, не находил тому подтверждения. Разве что зловещие вороны вокруг – их тут были десятки, сотни, тысячи.
Стоя на пороге убежища – полуразрушенного каменного здания посреди темного леса, он спросил:
– Что это за место? Тот самый лес, в котором я тебя преследовал несколько месяцев назад?
– Да. Это священная роща тех, кто поклоняется Кине. Здесь есть ее образы, правда они заросли плющом. Когда-то эта роща много значила для Черного Отряда. Ее отняли у шадаритов. Земля тут сплошь усеяна костями.
Он медленно повернулся к Душелов, заглянул под капюшон. Старался не смотреть на ящик, который она держала под мышкой. Знал, что в нем.
– Черный Отряд?
– Он здесь устраивал жертвоприношения. Сто тысяч пленных.
Костоправ побледнел. Как же тяжело это слышать! История Черного Отряда овеяна романтикой, в ней не может быть места злодеяниям.
– Это правда?
– Правда, любовь моя. В Таглиосе я читала книги, которые утаил от тебя колдун Копченый. Среди них есть и считающиеся утраченными тома Анналов Черного Отряда. Ваши предшественники были жестокими людьми. Их миссия потребовала жертвы в миллион жизней…
У него все сжалось внутри.
– Жертвы чему? Кому? Зачем?
Она ответила не сразу. А когда ответила, Костоправ заподозрил неправду.
– Мне это неизвестно. Может, твой Лейтенант Могаба знает?
Не столько слова, сколько тон Душелов вызвал у Костоправа дрожь. Он поверил, вспомнив, что Могаба и вправду вел себя загадочно и скрытно. Что же теперь будет с традициями Черного Отряда?
– Дважды в год в этой роще собираются приверженцы культа Кины. Через месяц они здесь устроят Фестиваль Огней. Нам следует управиться до их прихода.
Костоправ встревожился:
– А что мы тут делаем?
– Поправляем здоровье, – рассмеялась Душелов. – Здесь нас никто не побеспокоит – эту жуткую рощу все обходят стороной. Как только поставлю тебя на ноги, попрошу ответной услуги. – Все еще смеясь, она откинула капюшон. Головы не было. Она приподняла ящик, который был всегда при ней – обшарпанный, квадратный, со стороной примерно фут, – и открыла дверцу. Костоправ увидел лицо. Красивое, женское, похожее на лицо его возлюбленной – но на том лежала печать пережитых невзгод.
А это лицо было мертвым.
Невозможно!
Он вспомнил тот день, когда эта голова, отсеченная от тела, валялась в пыли, вытаращив на него и на Госпожу глаза. Ее сестра. Она получила тогда по заслугам. Душелов предала Госпожу, попытавшись занять ее трон.
– Я не могу тебе ничем помочь.
– Разумеется, можешь. И все сделаешь как надо. Ведь только это спасет нас с тобой. Тебе хочется жить, скажешь, нет? Мне тоже хочется. И еще мне хочется увидеть ее страдающей. Тебе хочется жить ради нее, ради Черного Отряда, а еще… – Она тихо рассмеялась. – А еще ради надежды, которая жива, пока жив ты.

12

Прокатился гром. Серебряная молния расколола затянутое темно-бурыми тучами небо. Серая, как плесень, живая масса исторгла рев, и тот ринулся по базальтовой равнине к золотым колесницам богов. Из этой орды вышла фигура десятифутовой высоты, словно выточенная из черного дерева и отполированная. Обнаженная, если не считать пояса из детских черепов, она помедлила, расставив ноги, затем шагнула вперед и топнула, да так, что содрогнулась земля.
Женщина была прекрасна, даром что полностью лишена волос. Но вдруг ее лицо преобразилось, став неописуемо уродливым, с горящими глазами и клыками вампира.
Чудовище схватило демона – и давай его пожирать, разрывая на куски тело, разбрасывая вокруг внутренности. Струи и брызги крови прожигали почву. Широко распахнув челюсти, женщина заглотила голову демона целиком. В горле задвигался комок, как у змеи, расправляющейся с мышью.
Ее осаждали сонмы визжащих демонов. И не могли побороть. Она поглощала одного за другим и с каждым разом становилась все больше и страшнее.

– Я здесь, дочь. Откройся мне. Я твоя мечта. Я сила.
Голос осенней паутинкой летел по золотистым пещерам, где вдоль прохода сидели старики – бессмертные, безумные, бездвижные, не в силах даже приподнять веко. Некоторые были покрыты тонкими ледяными кружевами, будто тысячами пауков сотканными из замерзших водяных струй. Дивный лес сосулек свисал со свода над головами.
– Иди. Я то, что ты ищешь. Ты мое дитя.
Но земля под ногами была так ненадежна – ни вперед шагнуть, ни назад.
Голос все звал, все манил, и терпение его обладателя было неиссякаемо.

На этот раз по пробуждении я не забыла оба сна. Я все еще дрожала, будто и вправду побывала в той стылой пещере. Сны всегда бывали разные, и все же мне казалось, что они об одном и том же.
Сны – это призыв.
Я не дура. Я навидалась в жизни невероятного, немыслимого. Я способна понять, что это не просто кошмары. Кто-то избрал меня своим инструментом; очевидно, у него какие-то планы в отношении меня – а вот какие, можно только догадываться. Способ вербовки древний как мир. Я сама прибегала к нему тысячу раз. Предлагала власть, богатство, все, чего душа пожелает. Ждала, когда рыбка заглотит наживку, и помалкивала о том, какую плату потребую за мои дары.
Знает ли эта сущность, кто я такая? Маловероятно. Просто я восприимчива, вот меня и пытаются завлечь.
Не думаю, что это какой-то бог, хотя, возможно, ему (или ей) и хочется, чтобы его таковым считали. До сих пор я встречала только одного бога – Праотца-Дерево, повелителя равнины Страха. Да и он не может считаться богом в общепринятом смысле этого слова. Всего лишь существо, невероятно долго прожившее на свете. Да, Праотец обладает могуществом, какое я вряд ли когда-нибудь обрету, но корни крепко держат старика на месте. Его влияние распространяется и за пределы равнины Страха, но тут он полностью зависит от своих помощников.
А еще есть Властелин, которого я низвергла в забвение. Он тоже сильнее меня, и может статься, через тысячу лет его возведут в ранг темных богов.
Правда, Костоправ рассказал мне о третьей могучей силе, о той, что захоронена под Праотцом, – оставаясь невидимой, эта сила питает дерево и делает его бессмертным по человеческим меркам.
Где есть три могучие силы, запросто могут найтись и другие. Этот мир стар, его прошлое окутано туманом. И те, кому в новой эпохе удалось обрести величие и могущество, зачастую этим обязаны древним тайнам, в которые им удалось проникнуть. Кто знает, сколько злодеяний скрывает эта очарованная земля?
А что, если боги всех минувших веков человечества – лишь отголоски тех, кто шел той же дорогой, что и я, и тем не менее тоже пал жертвой беспощадного времени?
Такие мысли плохо успокаивают душу. Время – это враг, терпение которого нельзя испытывать бесконечно.

Нарайян подошел так тихо, что я даже ахнула, услышав его голос.
– Госпожа, ты встревожена? – Ухмылки на сей раз не было, на его лице отражалось искреннее сочувствие.
– Нет. Просто дурной сон, но его трудно забыть. Кошмары – это плата за наши дела.
Он как-то странно посмотрел на меня.
– Тебе снятся кошмары, Нарайян? – Я решила слегка надавить на него и по ответам понять, чем он дышит.
– Никогда, Госпожа. Я сплю как младенец. – Он медленно повернулся, осмотрел лагерь. Кругом стоял туман. – Что у нас на сегодня?
– Оружие для тренировок есть? Может, проведем учебный бой? Батальон на батальон?
Людей у меня хватит на два батальона по четыреста бойцов, да еще останется несколько сот для разных работ в лагере. Можно также собрать плохонький конный отряд.
– Оружия мало. Ты уверена, что такой бой нужен?
– Да, было бы неплохо. Но как наградить победителей?
Теперь мы устраивали соревнования. Победители, а также наиболее рьяные воины получали награды. Усердие даже в случае поражения заслуживает признания и поощрения, оно побуждает отдаваться службе целиком.
– Мы выиграли передышку. Теперь не нужно заботиться о фураже, охране и даже обмундировании.
– Пожалуй. – Я уже склонялась к мысли, что позволю некоторым воинам послать за женами, когда мы доберемся до Годжи.
Рам принес миску с завтраком. Питались мы не сказать что сытно, но с ног от изнеможения не валились.
– Сколько мы здесь простоим? – спросил Нарайян.
– Неделю.
Время поджимало. На севере наверняка уже знают о существовании Отряда. Скоро в наши ряды проникнут потенциальные изменники.
– Вместо учебного боя проведем смотр. Распространи слух: если я останусь довольна, мы двинемся дальше.
Это должно подстегнуть моих солдат.
– Да, Госпожа. – Нарайян ретировался.
Он созвал дюжину приспешников, носивших на поясе разноцветные тряпицы.
Интересная компания. Последователи трех основных религий и двух мелких культов. Сюда затесались и освобожденные рабы-чужеземцы. Они заправляли в лагере, хотя официально начальниками числились Нарайян и Рам. Помощники следили за чистотой и дисциплиной. Воины не вполне понимали, как именно к ним относиться, но приказы выполняли со всей серьезностью: очень уж зловещая аура окружала шайку душителей. Я и сама ее чувствовала.
Нарайян оставался для меня загадкой. Я насчитала не меньше дюжины его подручных, хотя некоторые принадлежали к высшим кастам.
Я наблюдала. Со временем он выдаст себя ненароком – если не откроется добровольно, как обещал.
А пока он слишком нужен, и я не стану портить с ним отношения.

– Смотрятся неплохо, почти как настоящие солдаты, – похвалила я. – Не мешало бы одеть их одинаково.
Нарайян кивнул – с таким самодовольным видом, будто именно его гениальные способности обеспечили нам успех и заронили зерно надежды в людские души.
– Что у нас с верховой ездой?
Это была чисто светская беседа. Я-то знала, что дела обстоят из рук вон плохо. Бедолаги, отобранные в конницу, принадлежали к низшим кастам и на лошадях прежде не ездили, а только подбирали за ними навоз. Но это же сущий грех – не найти применение таким роскошным жеребцам.
– Плохо. Хотя кое из кого может выйти толк. Но только не из нас с Рамом – мы рождены, чтобы ходить пешком.
Как же ему нравится говорить «может выйти толк». Даже мне это сказал, обучая пользоваться тряпкой, которой задушил южанина.
Должно быть, его удивила скорость, с которой я усвоила трюк. Получалось так естественно, словно с рождения я только этим и занималась. Вероятно, сказалась вековая магическая практика. Чары творятся с помощью отточенных неуловимых движений.
– Ты сказала, что намерена выступить, – проговорил Нарайян и добавил: – Госпожа.
Почтительность уже запаздывает. В душе Нарайян все-таки остался таглиосцем, для которого женщина – человек последнего сорта.
– Наши фуражиры вынуждены забираться все дальше.
Он промолчал, но стало ясно, что оставлять насиженное место ему не хочется.
Было ощущение, что за мной следят. Поначалу я думала – вороны. Теперь я понимала Костоправа: эти птицы ведут себя как-то странно, не по-вороньи, и вообще действуют на нервы. Однажды сказала об этом Нарайяну, но тот с усмешкой возразил, что вороны – хорошее предзнаменование. То есть плохое, но для кого-то другого.
Я осмотрелась. Кругом по-прежнему уйма ворон, однако…
– Нарайян, дай мне дюжину лучших наездников. Я съезжу на разведку.
– Но… ты уверена, что…
Как же он надоел!
– Я не тепличная роза. Собери людей.
– Как прикажешь, Госпожа.
Вот так-то лучше, Нарайян.

13

Лебедь взглянул на Ножа. Пренебрежительное отношение черного гиганта к Копченому сменилось презрительным. Этот колдун – бесхребетный червяк. Дрожит от страха, как осиновый лист на ветру.
– Это она, – сказал Корди.
Лебедь усмехнулся, но оставил свои мысли при себе и лишь кивнул.
– Она трудится не покладая рук, и у нее получается. Я еще не встречал так хорошо организованного войска.
Четверо спустились с возвышения, откуда наблюдали за лагерем.
– Заглянем к ним? – Нож держал колдуна за рукав, словно опасался, что тот даст деру.
– Не надо спешить. Я хочу объехать кругом, узнать, что происходит южнее. Место, где они утерли нос Хозяевам Теней, должно быть недалеко отсюда. Надо бы осмотреться там – конечно, если удастся найти.
– Как думаешь, они знают о нашем присутствии? – спросил Корди.
– Что? – Это предположение встревожило Лебедя.
– Сам же хвалил их организованность. Госпожу еще никто не мог упрекнуть в плохом управлении. Она наверняка выставила дозоры.
Лебедь поразмыслил над замечанием друга. В лагерь никто не входил, никто и не покидал его, но в словах Мэзера было рациональное зерно. Если охота и дальше оставаться незамеченными, то надо двигаться.
– Ты прав. Нож, эти края тебе знакомы? Поблизости есть брод?
Нож кивнул. Это он водил партизан следом за главными силами Хозяев Теней в те тяжкие времена, когда Черный Отряд еще не взял дело в свои руки.
– Тогда пошли. Друг мой Копченый, много бы я дал, чтобы заглянуть тебе под черепушку. Отродясь не видел таких отчаянных трусов.
Колдун промолчал.
Нож нашел звериный брод в трех милях к востоку от южной дороги и повел спутников через лес. Лебедь не ожидал, что придется ехать такой узкой тропой. Достигнув южного края леса. Нож сообщил:
– Дорога в двух милях отсюда.
– Как я и прикидывал, – кивнул Лебедь. – Там и нужно искать наших мертвецов.
Они нашли место битвы. Небо было темным от канюков, бездвижный воздух пропитан миазмами. Лебедя и Мэзера затошнило, и они не решились приблизиться. А Нож повел себя так, будто вонь ему была нипочем. Вскоре он вернулся.
– Ты аж позеленел, – заметил Лебедь.
– Смотреть там не на что – одни кости. Уже много времени прошло, звери обглодали мертвецов. Их двести или триста, теперь точно не сосчитать. Да, одна маленькая деталь. У них нет голов.
– Что?
– Голов, говорю, нет. Кто-то отрезал.
Копченый застонал, и его вырвало. Жеребец под ним испуганно прянул.
– Головы отрезаны? – переспросил Лебедь. – Не понимаю.
– А я вроде понял. Едем, – сказал Мэзер и направил свою лошадь на юг, к тому месту, где кружили, сварливо грая и время от времени падая камнем, вороны.
Там и обнаружились головы.
– Хотите сосчитать? – спросил Нож и хихикнул.
– Нет. Давайте заглянем к нашим друзьям.
Копченый издал протестующий возглас.
– Что, охота покувыркаться с гордой красоткой? – спросил Корди.
Лебедь не сразу нашелся с ответом.
– Кажется, я начинаю понимать Копченого. Не хотелось бы узнать ее с плохой стороны.
– До лагеря по дороге, напрямик, всего миля, – сказал Нож.
– Спасибо, мы лучше в объезд, – фыркнул Лебедь.
Когда они снова пересекли речку, Мэзер предложил:
– А может, вернемся подальше от лагеря на дорогу и подъедем с севера? Как нас примут, если не будут знать, что мы здесь побывали?
– Перестань скулить, Копченый, – сказал Лебедь. – Крепись, ведь тебе все равно ничего другого не остается. Ты прав, Корди. Если она затевает игру, у нас будет лишний козырь.
Они продвигались на север, пока не миновали подъем, затем повернули на запад, к дороге, а после на юг. Уже почти вернулись на гребень, когда Мэзер, ехавший впереди, воскликнул:
– Ого! Смотрите-ка!

14

Мы пересекли речку в лесу, ведя лошадей следом за Синдху. Он не пожалел времени на разведку, зато теперь знал в этих местах каждый листик, каждый сучок. Синдху вел нас извилистой звериной тропой вдоль речушки, бегущей на запад. Интересно, думала я, что сталось с дичью? До сих пор нам попадались лишь белки. Нас бы здорово выручили несколько оленей, хотя гунниты и шадариты мяса не едят.
Путь был долгим, и мои товарищи стали ворчать и ссориться.
Наблюдатели, вероятно, расположились в роще, на бугорке, с которого открывался вид на лагерь. Мой промах – слишком увлеклась стратегией. Будь у меня хотя бы куриные мозги, расположила бы здесь отделение. Внешние посты слишком разбросаны, чтобы замечать всякое движение на местности. Через оцепление беспрепятственно пробираются беженцы, их следы мы находим повсюду.
Я знала почти наверняка, кого обнаружу на этом бугре. Гостей с севера, до которых дошли слухи и у которых возникли опасения, что я могу создать проблемы. Что ж, проблемы обязательно будут – и у Хозяев Теней, и у всех прочих, кто встанет на моем пути.
Мы перешли через речку несколькими милями ниже по течению, затем вернулись на восток и тут обнаружили, что незаметно приблизиться к роще невозможно – впереди треть мили совершенно открытой местности.
– Выбора нет – придется ехать прямо. Предлагаю делать это без спешки. Может, они не всполошатся и не улизнут, пока не станет слишком поздно.
Я не знала, способны ли мои люди держать себя в руках. Их опять охватило волнение. Тут и страх, и азарт…
– Поехали.
Когда мы добрались до середины поля, наблюдатели бросились врассыпную, точно куропатки.
– Шадариты, – сказал кто-то.
Так и есть. Шадариты, на конях, в мундирах и полной боевой экипировке.
– Это люди Джахамараджа Джа! – рявкнула я.
Спутники выругались. Даже шадариты.
Джа был их верховным жрецом в Таглиосе. Занял этот пост благодаря Костоправу, который ему верил. Но в битве при Дежагоре жрец забыл о долге и увел свою конницу, когда решался исход сражения. Многие стали свидетелями его бегства, а до других дошла весть об измене. Я считала, что, если бы Джа не оставил своих позиций, мы бы выиграли. Тогда хватило бы пушинки, чтобы склонить чашу весов.
Думаю, он действовал под влиянием момента. Нутром почуял, что дела наши плохи, вот и подался до дому. Чтобы там корчить из себя сильного правителя – как же, теперь только у него есть войско. Не очень-то смелое и умелое, но способное поддержать его.
И к этому надо относиться серьезно.
Не успела я отдать приказ, как мои люди бросились в погоню. Шадаритов было пятеро, их бегство доказывало, что сюда они явились не с добрыми намерениями. Их преследовали охваченные ненавистью всадники. Увы, беглецы оказались более искусны в верховой езде.
Но мне и самой хотелось потолковать с шадаритами, и я погнала жеребца во весь опор. Дистанция быстро сокращалась – обычные лошади не могли состязаться с моим скакуном.
Шадариты добрались до дороги и устремились к северу. Я уже настигала приотставшего, когда на гребне холма эти всадники столкнулись с другими, ехавшими на юг. Испуганные лошади взвивались на дыбы, раздавались вопли, всадники летели на землю.
Я объехала шадарита, который вскочил на ноги и попытался бежать. Он потерял шлем, тем самым облегчив мне задачу: я схватила его за волосы, проволокла ярдов пятьдесят и только тогда обернулась, чтобы посмотреть на виновников столкновения.
Так-так. Лебедь, Мэзер и Нож. С ними этот гад ползучий, знахарь по кличке Копченый. И что теперь?
Мэзер, Копченый и Нож оставались в седлах, Лебедь, охая и сквернословя, лежал на земле. Вот он встал, выругался еще разок и, толкнув ногой упавшего шадарита, огляделся в поисках своей лошади.
Копченый посерел от ужаса. Он беспрерывно что-то шептал. Ни Мэзер, ни Нож не обращали на него внимания. Видимо, это означало, что ничего необычного с колдуном не стряслось.
Мой пленник пытался вырваться. Я протащила его еще несколько ярдов и отпустила, когда лошадь понеслась быстрее, чем он мог бежать. Он полетел вперед, проехался по земле физиономией и остановился у ног Лебедя. Лебедь уселся на него.
– А вы-то что здесь делаете? – спросила я Мэзера.
Только он из всей этой компании был способен дать вразумительный ответ.
– Нас послала Радиша. Хочет знать, что тут происходит. Одни говорят, что вы живы, другие – что умерли.
– Как видите, не совсем.
Подоспели мои люди.
– Гопал, Хаким, отведите куда-нибудь этих двоих и выпытайте, почему они тут шпионят.
Из подручных Нарайяна только Гопал и Хаким умели ездить верхом. Вероятно, они получили задачу присматривать за мной.
Лебедь встал и оперся о ногу Мэзера.
– Чтобы это узнать, руки выкручивать не нужно. Последнее время ходят самые невообразимые слухи. Джа беснуется, как тигр в клетке.
– Да ну?
– Все шло по его плану. Он первым вернулся из Дежагора. Но ему не повезло. Раньше его до Годжи добралась Радиша, она перекрыла брод. И все-таки Джа был уверен, что держит мир за яйца, до тех пор пока ему не сообщили: кто-то в пух и прах разбил отряд Хозяев Теней. А вскоре пришла весть, что это твоих рук дело. То, что ты жива, идет вразрез с его планами. Отряд очень быстро восстановился, и это внушает уважение. Все эти вероломные жрецы теперь выглядят убогими шкурниками.
Нож хихикнул. А Мэзер сказал:
– Часть этого уважения принадлежит тебе. Всем уже известно, что Отряд воскрешен из праха и случилось это стараниями женщины; такое кажется невероятным. – Он пристально посмотрел мне в лицо. – Но теперь то, что ты – женщина, может стать помехой.
– Мне и раньше приходилось полагаться только на себя, Мэзер.
И я никогда не бывала абсолютно счастлива. Но счастье – вольное создание. Оно не дается тебе по праву рождения. Это не то, чего ждешь; но ты его принимаешь, когда сталкиваешься с ним. Может, когда-нибудь и столкнусь. А пока мне хватит и власти.
– За Джа числится должок. Он уязвим. У меня тут тысяча бойцов, и любой скажет вам, что Джа предал нас у Дежагора. Если бы не он, мы бы победили.
– Мы наблюдали за сражением, – удивил меня Лебедь, – и все видели. Так же, как и уйма пришедших к нам людей. Даже в войске Джа кое-кто признает его измену.
– Его не так-то просто свалить, – пробормотал Мэзер.
Гопал напомнил мне, что трое шадаритов улизнули. Плохо. Они помчались прямиком к своему хозяину, и тот наверняка предпримет ответные шаги.
Но я была уверена, что торопиться Джа не станет. Он не из отчаянных смельчаков. Прежде чем на что-то решиться, он все как следует взвесит.
– Назад, в лагерь. Лебедь, едем. Гопал, Хаким, приведите пленников. – И я галопом понеслась вперед.
– Протрубите сбор! – крикнула я воинам у северных ворот. – Нарайян! Рам!
Те подбежали.
– Что случилось, Госпожа?! – воскликнул Нарайян.
– Мы уходим. Форсированным маршем. Всем собираться! Навьючить основную поклажу на лошадей. Позаботьтесь, чтобы у каждого был запас еды. Привалов не будет. Поторапливайтесь!
Они стремглав помчались выполнять распоряжения.
День клонился к вечеру. Годжа в сорока милях – то есть в десяти часах пути, если не будет задержек. Лишь бы выдалась не слишком темная ночь. Лишь бы небо не затянулось тучами. Через час после захода солнца появится месяц. Какое-никакое, а подспорье.
Горн, который мы в качестве трофея отобрали у конницы Хозяев Теней, протрубил сбор. Сбегались караульные. Прибыл отряд, оставленный мною на дороге. На Лебедя и Мэзера эта суматоха произвела изрядное впечатление.
– Ты их хорошо поднатаскала, – сказал Мэзер.
– Похоже на то.
– А что ты намерена делать? – спросил Лебедь.
– Добраться до Годжи, прежде чем Джа решится что-либо предпринять.
Он застонал.
– У тебя что, проблемы?
– Одна-единственная – мы только что приехали. Еще сорок миль, и что останется от моего хребта?
– Так иди пешком. Синдху!
Я отвела гиганта в сторону и дала ему указания. Он ушел, улыбаясь. Затем позвал две дюжины парней, в основном своих приятелей, с крепкими желудками, и они отправились за ручей. Еще одного я послала собрать колья, которые на тренировках заменяли нам пики и копья.
– Нам бы подкрепиться, – сказал Лебедь.
– Угощайтесь. Потом найдите меня, хочу с вами поговорить.
Он широко и как-то нервно улыбнулся. Болван. Не нужно быть прорицательницей, чтобы понять, что свербит у него в голове.
Войско было готово к выходу, оно управилось даже скорее, чем я ожидала. Слово «Годжа» подействовало как мощное заклинание.
Я еще не решила важную проблему субординации. У нас формировались полнокровные взводы, десять командиров взводов выбирали себе ротного, но это практиковалось без году неделя. Батальоны еще не имели начальников.
– Мэзер…
– Да, Госпожа? – Он оторвался от еды.
– Ты кажешься человеком надежным. Вдобавок у тебя есть боевой опыт, авторитет. У меня два батальона по четыреста человек, но нет командиров. Нарайян как-нибудь справится с батальоном – при условии, что я буду оберегать его от неприятностей. Мне нужен еще один командир. Известная героическая личность была бы идеальным вариантом, если, конечно, не станет действовать во вред.
Некоторое время Мэзер смотрел мне в глаза:
– Я служу Радише. Не могу согласиться.
– А я могу.
Я обернулась. Это был Нож.
Копченый заскулил, как припадочный. И я впервые увидела ухмылку Ножа.
– Коротышка, я не обязан перед тобой отчитываться. – Он повернулся к Лебедю. – Что я говорил? Борьба еще не закончена.
На лицо Лебедя набежала тень. Не очень-то он обрадовался.
– Ты нас подставляешь, Нож.
– Ты сам себя подставил, Лебедь, когда приперся сюда. «Ну что за люди! – это ведь твои слова. – Сделаешь то, чего они хотят, и сразу станешь для них мусором». Ведь правда, колдун? Разве не так поступили с Черным Отрядом?
Копченый затрясся, словно боялся, что я его зажарю живьем… Будь у него сердце послабее, он наверняка дал бы сейчас дуба. Я загадочно улыбнулась ему. Пусть помучается.
– Нож, я принимаю предложение. Идем, представлю тебя ротным командирам. – Когда мы отошли подальше, я спросила: – Твои слова нужно воспринимать буквально?
– Более чем. Колдун, Радиша, Прабриндра – от их козней вреда больше, чем от прямой измены. Вечно что-то скрывают. Что именно – сказать не могу, потому что сам не знаю. Они принимали нас за шпионов Черного Отряда. И наверняка не собирались выполнять своих обещаний. По какой-то причине они не хотят, чтобы вы попали в Хатовар.
Хатовар. То самое место, куда Костоправ втайне так стремился, – там были истоки Черного Отряда. В течение четырех веков Отряд медленно продвигался на север, служа разным правителям, потом он пришел ко мне, затем оказался у моих врагов, и в конечном счете от него осталась лишь горстка людей.
После битвы при Курганье Костоправ повернул назад, к югу, и тогда у него в Отряде людей было меньше, чем теперь у меня в каком-нибудь из взводов. Постепенно Отряд пополнялся рекрутами, но когда мы достигли Таглиоса, выяснилось, что последние четыреста миль не пройти. Потому что между нами и Хатоваром лежит империя Хозяев Теней. В нашем распоряжении был один-единственный способ добраться до Хатовара – отбить Таглиос, захваченный Хозяевами Теней, город, где преобладают пацифистские настроения.
Мы обещали Прабриндра, что Отряд обучит и поведет за собой войско Таглиоса. А когда победа будет одержана, его армия, в свою очередь, должна помочь Отряду пробиться к Хатовару.
– Интересно, – сказала я Ножу. – Но не ново. Синдху! – Тот вмиг предстал передо мной. Быстро вернулся. Как бы то ни было, он очень расторопен. – Хочу, чтобы ты сопровождал наших гостей, – сказала ему я и указала на Лебедя, Мэзера и Копченого. – Покажи, на что ты способен, если они станут злоупотреблять нашим гостеприимством.
Тот кивнул.
– Они будут идти пешком, как и все.
Он снова кивнул и занялся водружением черепов на колья.
Нож с секунду наблюдал за ним молча, хотя, несомненно, ему было что сказать.
Мы выступили через час после того, как я отдала приказ о сборах. Меня это порадовало.

15

Мы не добрались до Годжи за десять часов, но я и не рассчитывала покрывать за час четыре мили в темноте. На месте мы оказались перед рассветом и при молчаливом согласии Ножа разбили лагерь так, чтобы он был рядом с дорогой, а также недалеко от стоянки Джахамараджа Джа. Целый час нас никто не замечал. Небрежность. Преступная небрежность. Будь мы конницей Хозяев Теней, уже давно очистили бы всю территорию.
Черепа и колья помогли нам отметить границы лагеря. В центре был штаб, по четырем сторонам, крестом, расположились все четыре роты, а между ними в шахматном порядке – квадраты для боевой тренировки. Большинство ворчало, что им приходится обустраивать не только себя, но и товарищей, особенно если учесть, что некоторым любимчикам, тем, кто уже отличился, всего-то и работы было – вбивать колья и насаживать на них черепа.
Костоправ любил игру на публику. По его мнению, она помогает направить мысли окружающих в удобное для тебя русло. Мне это было чуждо, но в прошлом случалось демонстрировать грубую силу. Так вот, сейчас я хотела, чтобы все думали, что в моем войске имеются по крайней мере четыре батальона и число воинов неуклонно растет.
Несмотря на усталость, люди спокойно занимались работой, у них даже хватало сил, чтобы ворчать. Никто не пытался отлынивать. Дезертиров тоже не было.
Из крепости и других лагерей приходили любопытствующие, наблюдали за тем, как мы обустраиваемся. Люди, посланные Нарайяном собирать хворост, демонстративно не замечали своих малодисциплинированных собратьев. Черепа, торчащие на кольях, заставляли зевак держаться на некотором расстоянии. Синдху, как нянька, неотступно следил за Лебедем, Мэзером и Копченым. Нож отнесся к своему назначению со всей ответственностью. Солдаты приняли его. Ведь он был одним из героев того тяжелого времени, когда Черный Отряд еще не появился.
Все шло чересчур хорошо. И ничто не нарушало этого благоденствия.
Строительство лагеря было завершено на три четверти, что включало ров, насыпь и часть палисада. Джахамарадж Джа, покинув свой лагерь, наблюдал за нашей работой минут пятнадцать. Судя по его виду, эти хлопоты радости не внушали.
Я позвала Нарайяна:
– Ты видишь Джа?
Не заметить его было трудно: расфранчен, точно князь. Неужели он всю кампанию щеголяет в таком наряде?
– Да, Госпожа.
– Я проведу какое-то время на другом конце лагеря. Предположим, кто-нибудь из твоих людей – скорее всего, шадарит – нарушит дисциплину и в сердцах обзовет Джа трусом и дезертиром. Он, без сомнения, будет наказан, однако вряд ли сурово.
Нарайян усмехнулся и повернулся, чтобы идти.
– Постой!
– Да, Госпожа?
– Сложилось впечатление, что у тебя повсюду друзья. Я бы не прочь узнать, что происходит в округе. Может, Гопал, Хаким или кто-нибудь еще предпримет вылазку – конечно же, самовольную, тайком от тебя. Либо отлучись сам.
– Считай, дело сделано.
– Отлично. Я тебе полностью доверяю.
Усмешки как не бывало – в моем голосе он уловил угрозу.
После разговора с Нарайяном я подошла к Лебедю:
– Как поживаете?
– Подыхаем от скуки. Мы пленники?
– Вы гости с ограниченной свободой передвижения. Теперь можете уйти. Или остаться – я найду применение вашим способностям.
Копченый неистово замотал головой, будто боялся, что Лебедь сбежит от Радиши.
– Вижу, тебе не терпится стать шпионом Черного Отряда, – сказала я ему.
Он посмотрел на меня как-то по-новому, словно решил отказаться от неэффективной тактики. С его обликом, впрочем, не произошло драматической перемены. Роль, которую он играл, была частью его натуры.
Но вслух он ничего не сказал.
Лебедь усмехнулся и подмигнул мне:
– Я ухожу. Но предчувствую, что скоро вернусь.
Глядя вслед Лебедю, я услышала шум на том конце лагеря, где был Нарайян.
Интересно, как на все это реагирует Джа?

Лебедь вернулся через час:
– Она хочет встретиться с тобой.
– Интересно, почему я не удивлена? Рам, позови Нарайяна и Ножа. И Синдху тоже.
Я взяла с собой Нарайяна и Ножа, а Синдху оставила за старшего, дав ему понять, что буду довольна, если обустройство лагеря завершится к моему возвращению.
Остановившись у ворот крепости Годжа, я оглянулась назад.
Одиннадцать утра. Мы здесь уже шесть часов. И мой лагерь теперь безупречен: укрепления прочны, гарнизон прекрасно обучен и дисциплинирован.
Профессионализм и боеготовность – это, я считаю, близкая родня.

16

Костоправ проковылял к двери храма и выглянул наружу. Нигде поблизости этой чертовой бабы не было. Он не видел ее уже несколько дней. Может, она оставила его в покое? Сомнительно. Просто дождалась, когда он будет в состоянии позаботиться о себе сам, и отлучилась по каким-то своим, ей одной известным делам.
Появилась мысль о побеге. Местность знакомая. Рядом деревня, до которой можно добраться за считаные часы, даже притом что быстро бежать он не способен. Однако что толку от такого побега?
Душелов не было, зато вороны по-прежнему не спускали с Костоправа глаз. Они так просто не отвяжутся, приведут ее к нему. А еще у Душелов есть кони, которые не знают усталости. Через неделю она найдет Костоправа, и опять он станет ее пленником.
И все же…
Это место напоминало остров, лежащий за пределами мира. Мрачное, навевающее тоску.
Костоправ отправился на прогулку, просто чтобы размяться. Вороны выводили его из себя. Он старался не обращать на них внимания, как и на ноющую боль в груди. Шел через лес, к его дальней окраине. А вот и полузасохшее дерево.
Теперь Костоправ вспомнил его. Еще до Дежагора и Годжи он пришел на юг, чтобы изучить эти земли, и, обнаружив Душелов, которая наблюдала за ним, пустился за ней в погоню. Тогда он стоял у этого дерева, обдумывая, как ему поступить дальше. Вдруг мимо просвистела стрела, чуть не отхватив ему нос. Стрела была знаком, что не пришел еще срок встретиться с той, кого он преследовал.
А потом за ним погнались люди Хозяев Теней, и пришлось спешно покинуть этот лес.
Он подошел к дереву. Вороны плотно обсели его ветви. Он провел пальцем по месту, куда вонзилась стрела. Тогда Душелов определенно наблюдала за ним. Она всегда присутствовала где-то рядом, ни во что не вмешиваясь.
Впереди лежал вытянутый, покатый холм.
Костоправ решил не обращать внимания на ворон. И продолжил путь.
Боль в груди крепла. Даже не будь вокруг птиц, далеко не уйти.
Остановившись передохнуть, он задумался о том, сколь сильно Душелов повлияла на его жизнь, И не ее ли вина, что битва при Дежагоре закончилась поражением?
Уничтожить Зовущую Бурю, которая взяла себе новое имя – Грозотень, оказалось на удивление легко. А уж Меняющего Облик – и того проще. Хотя получилось не очень красиво, ведь тот помогал Госпоже. Мысль о нем заставила Костоправа вспомнить девушку, ученицу Меняющего Облик. Скорее всего, ей удалось спастись. И теперь она, может статься, думает о том, как бы свести счеты. Знает ли о ней Душелов? Надо бы при случае спросить.
Пульс у него стал почти нормальным. Боль поутихла. Он снова побрел. Добрался до края холма и там постоял, тяжело дыша, прислонившись к бесформенному, выветрелому обломку серой породы. Вороны безостановочно кружили над головой и каркали.
– Да заткнитесь вы! Никуда я не денусь.
Камень в двух шагах имел отдаленное сходство со стулом. Костоправ устроился на нем и какое-то время сидел, обозревая свое «королевство».
Весь Таглиос был бы у его ног, если бы не разгром при Дежагоре.
С севера целеустремленно, словно почтовые голуби, примчались три вороны и ворвались в стаю, тревожно каркая. Их товарки разлетелись в разные стороны. Странно.
Он откинулся назад и мысленно перенесся к битве при Дежагоре, вернее, к тому, что произошло после нее. Если верить Душелов, Могаба остался в живых, он удерживает осажденный Хозяевами Теней город. Примерно трети войска удалось уйти за крепостную стену. Отлично. Упорной обороной можно не подпустить врагов к Таглиосу.
Костоправ мало беспокоился за этот город. Народ там живет неплохой, однако правят им прожженные негодяи.
Тревожила судьба друзей, тех немногих, что остались на юге. Выжил ли кто-нибудь? Удалось ли им спасти Анналы, эти драгоценные хроники, звено, скрепляющее прошлое и будущее Отряда? Что стало с Мургеном, со знаменем, с доспехами Вдоводела? По легенде, знамя было в Отряде с того самого дня, как он вышел из Хатовара.
Интересно, что затеяли эти чертовы вороны? Минуту назад их были тысячи, а теперь едва можно насчитать дюжину. Они летали на большой высоте, носились взад-вперед, кружили над долиной.
Неужели Хатовар – всего лишь несбыточная мечта? Неужели последняя страница Анналов была дописана, когда до дому оставалось каких-то четыреста миль?
Вспомнилось вдруг начало путешествия из Дежагора. Человек, парящий в воздухе и корчащийся на острие копья. Лунотень? Да. В сражении он был пронзен копьем, тем самым, что служило древком для знамени Отряда.
Нет, знамя цело. Реликвия гораздо более ценная, чем Анналы, хранилась где-то в храме. Правда, Костоправ не видел ее. Должно быть, Душелов спрятала.
Он посмотрел на бегущие по лазоревому небу кучевые облака. И вздрогнул от испуга – прямо к нему стремительно летела ворона.
Чуть не разбившись в последний момент, она неистово захлопала крыльями и опустилась на острый каменный выступ в нескольких дюймах от его левой руки.
– Не шевелись! – произнесла птица громко и четко.
Костоправ повиновался, хотя на языке вертелась дюжина вопросов. Не нужно быть гением, чтобы понять: происходит нечто из ряда вон выходящее. Иначе птица не заговорила бы с ним. Раньше такое случилось лишь раз – тогда его предупредили. Он вовремя выступил, сразился с Хозяевами Теней у Годжийского брода и победил их.
Ворона припала к камню и стала неотличима от него. Костоправ и сам пригнулся, чтобы издали труднее было обнаружить человеческий силуэт, и замер. Чуть позже он заметил в лежащей перед ним неглубокой долине движение.
Кто-то делает перебежки, укрываясь в складках местности. Вот еще один замелькал и еще. У Костоправа сильно забилось сердце, он вспомнил рыскавших на севере слуг Хозяев Теней.
Вот и здесь – мелкие смуглые люди. Но не той же расы, что и карлики, управлявшие Тенями. Те были родней таглиосцам. В этих же есть нечто знакомое, но что именно – не определить, они слишком далеко.
Похоже, Костоправ пока не замечен ими. Если и смотрели в его сторону, то не разглядели.
Карлики продвигались по долине. Их уже два с половиной десятка, и вновь прибывшие не скрытничают, как первая группа, – те, должно быть, разведчики.
Теперь Костоправ видел их достаточно хорошо, чтобы вспомнить, где случилась первая встреча с ними. На огромной реке, что течет из самой середки континента к морю, мимо Таглиоса. Эту реку перекрыли пираты, а он разбил их год назад, в двух тысячах миль к северу отсюда. Отряд уничтожил армию карликов в ночной битве. Обе стороны применяли магию – сколько там было огня и рева…
Ревун!
Основная часть группы оставалась на виду. Восемь человек несли девятого в чем-то вроде портшеза. Седок был так закутан, что походил на кучу тряпья. Поравнявшись с Костоправом, он протяжно застонал.
Ревун, один из десяти Взятых, служил Госпоже в ее империи на севере. Этот грозный колдун считался погибшим в битве на реке. Он тогда пытался свести старые счеты с хозяйкой, и лишь вмешательство Меняющего Облик заставило его отступить.
Маг опять издал стон, жалкое подобие обычных завываний Ревуна. Может, он сдерживается, чтобы не привлекать внимания?
Костоправ затаил дыхание; казалось, даже перестало биться сердце. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось быть замеченным. Неудобное ложе, холодный ветер – все нипочем, когда смерть – в двух шагах.
Смуглые карлики с портшезом прошли мимо, и в арьергарде показалась новая группа. Выждав час, Костоправ убедился, что больше никого не будет.
Сто двадцать восемь болотных пиратов. Слишком далеко они от своих земель, чтобы представлять серьезную военную силу. Но с ними колдун… Местность, климат и все такое прочее ему нипочем.
Куда он направляется? Догадаться нетрудно. В Тенеземье. Зачем – тоже загадка, хотя и она вряд ли сложная.
Ревун – один из Взятых. Кое-кто из Хозяев Теней тоже когда-то принадлежал к этой компании. Похоже, выжившие маги связались со своим бывшим товарищем по оружию и заключили договор. Ревун идет заменить того, кто погиб.
Если Душелов не солгала, Госпожа жива и находится в Годже. Это меньше чем в сорока милях. Вот бы добраться туда… Вот бы отправить ей весточку… Она должна знать о происходящем.
– Не знаю, ворона, поймешь ли ты меня, но все-таки скажу: лети-ка к хозяйке и передай, что у нас неприятности.
Он встал и пошел в храм, где коротал время, пытаясь найти знамя Черного Отряда.

17

Будничная работа колдуна – это наполовину магия, наполовину фокусы. Приходится водить за нос, пускать пыль в глаза и всячески морочить голову.
Я присматривала за Копченым, ожидая, что он попытается тайком отправить Радише собранные сведения. Но он либо вообще этого не сделал, либо сделал так, что я не заметила.
Всякий раз, когда встречаешься с Радишей, ощущаешь необыкновенную силу ее воли. Ясно, что роль советницы при брате ей не подходит, – она способна на большее.
– Здравствуй, – сказала она. – Мы рады, что ты жива.
Да неужели? Впрочем, может быть, и рады. Ведь Хозяева Теней еще не побеждены.
– Я тоже.
Она заметила, что Нож стоит рядом со мной, а не с друзьями. Не обошла вниманием и Нарайяна, явного представителя низшей касты, – с того дня, как мы познакомились, он не стал чище. Чуть нахмурилась.
– Это командиры моих батальонов, – сказала я. – Ножа ты знаешь, а Нарайян помог мне собрать Отряд.
Она внимательно посмотрела на Нарайяна. Удивилась необычной фамилии? Вообще-то, Нарайян – фамилия родовая. Еще шестеро воинов-шадаритов носят такую же, а зовут их одинаково – Сингх, что значит «лев».
Верно, она что-то особенное заметила в облике Нарайяна, судя по тому, как вздрогнула. А затем перевела взгляд на Копченого, и тот ответил легчайшим кивком. Потом обратилась к Ножу:
– Ты решил уйти от меня?
– Предпочитаю иметь дело с теми, кто не только болтать горазд.
Этот столь длинный для Ножа ответ не понравился Радише. Ее аж перекосило.
– Он, вообще-то, прав, – сказал Лебедь. – Вы с братом пустяками заняты.
– Нам нельзя рубить сплеча.
Люди на столь высоких иерархических уровнях вынуждены действовать осмотрительно, иначе их стаскивают вниз. Но попробуй объяснить это таким вот парням. Тот, кто занимает командные должности от случая к случаю и ненадолго, властью дорожить не привык.
– Идем. – Радиша встала.
По пути она сказала:
– Я действительно рада твоему спасению. Но вполне может статься, что выживать тебе будет все труднее.
Однако я не почувствовала угрозы в ее словах.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты в трудном положении, потому что погиб твой Капитан.
Она вела нас по винтовой лестнице наверх, к парапету самой высокой крепостной башни. Мои спутники недоумевали, как и я. Радиша указала вдаль.
За деревьями и постройками на другом берегу виднелся огромный лагерь. Радиша объяснила:
– Там собираются беженцы, и весть об этом дошла до северных провинций. Через день после того, как Лебедь отправился на юг, к нам стали прибывать люди. Их уже около двух тысяч и будет гораздо больше.
– Кто они? – спросил Лебедь.
– Семьи легионеров. Родственники людей, попавших в рабство к Хозяевам Теней. Пришли узнать о судьбе своих близких.
Она указала выше по реке. Там множество женщин укладывали в кучи хворост.
– Что это? – спросила я.
– Гхаты. – В голосе Нарайяна сквозила растерянность. – Я должен был это предвидеть.
– Гхаты?
– Погребальные костры, – объяснил Мэзер. – Гунниты не хоронят своих покойников, а сжигают. – Ему тоже было не по себе.
Я никак не могла понять, о чем идет речь.
– Но здесь нет мертвых. Или должны появиться?
Может, ритуал носит символический характер? Похороны без покойника?
– Этот обычай называется сатти, – сказал Копченый, и я посмотрела на него. Колдун расправил плечи, на физиономии заиграла нехорошая ухмылка. – Когда умирает муж, его сжигают, и на том же костре совершает самосожжение жена. Если же ему выпадает умереть вдали от дома, то она, будучи извещена о его кончине, воссоединяется с ним в другом мире.
– То есть эти женщины сооружают погребальные костры, чтобы покончить с собой, когда придет весть о гибели супруга?
– Да.
– Что за дьявольщина?!
Улыбка стала шире.
– Это древний обычай, испокон веков соблюдающийся в Таглиосе. К тому же он имеет силу закона.
Мне его улыбка совсем не понравилась. Наверняка он держит за пазухой изрядный булыжник.
– Глупая расточительность! Кто будет заботиться о детях? Впрочем, ладно. Какое мне до этого дело?
Такие радости жизни настолько не в моем вкусе, что я сразу стараюсь их забыть. Не уверена, что я вообще поверила Копченому.
– Этот обычай почитаем всеми, – заметила Радиша, – не только гуннитами.
– Дураков везде хватает. Кошмарный обычай. Его бы следовало запретить. Но я здесь не для борьбы с национальными предрассудками. Мы в состоянии войны и пока что ее проигрываем. Дежагор стал ловушкой для многих наших людей. Маловероятно, что их удастся спасти. Еще больше солдат в бегах. Но кое-кого из этих мы можем выручить. И нам придется набрать и обучить рекрутов, чтобы удержать завоеванное.
– Радость моя, – произнес Лебедь, – ты не понимаешь, о чем идет речь.
– Понимаю, Лебедь. Но к делу это отношения не имеет.
– Ты женщина, – вмешалась Радиша. – Друзей у тебя нет. Ни в одной секте ни один мало-мальски важный жрец не забудет о твоих отношениях с Капитаном. Тот факт, что ты не совершила самосожжения, для них не пустяк. Поэтому не следует рассчитывать на симпатии большей части населения.
– Обычаи бывают разные. Этот – идиотский и, бьюсь об заклад, далеко не всех устраивающий. Предложение его соблюсти я не удостою вниманием… разве что мне захочется применить его к самому предложившему.
С физиономии Копченого исчезла ухмылка, его глаза сузились и затуманились. Несколько секунд он стоял с открытым ртом и не сводил глаз с моей руки. Я сообразила, что подхватила от Нарайяна его тик – теребила конец желтого плата, торчащий из-под кушака.
У Копченого резко изменился цвет лица.
– Радиша, – попросила я, – расспроси этих двоих о моем прошлом. – Я указала на Лебедя и Мэзера. Они эмигрировали из моей империи, когда я была на вершине власти. – Часть Отряда погибла, но наш договор остается в силе. И я намерена довести начатое до конца.
– Восхитительно. Но очень скоро ты убедишься: очень многие не пожелают тебе успеха.
Я пожала плечами:
– Не имеет значения, чего они пожелают, а чего нет. Вы тут уверены, что знаете всю нашу подноготную? Ну так вы должны знать, что мы никому не позволяем нарушать договор.
Радиша впилась в меня изучающим взглядом. Она не испугалась; ей было любопытно, откуда столько решительности в одиночке, окруженной тьмой врагов.
– Завтра я дам список необходимого. Люди, подводы, скот, оружие, экипировка.
Половина моей решительности приходится на облик и тон.
С лестницы кто-то прокричал. Радиша дала знак Мэзеру выяснить, в чем дело. Вернувшись, тот сообщил:
– Джа поднял суматоху. Требует тебя. Ему известно, где ты.
– Мне тоже не мешало бы с ним встретиться, – сказала я.
– Мэзер, вели привести его сюда.
Тот передал распоряжение. Мы с Радишей ждали и, словно две пантеры, не сводили друг с друга глаз.
– Почему вы боитесь Черного Отряда? – спросила я.
Она и глазом не моргнула:
– Сама прекрасно знаешь.
– Откуда? Я досконально изучила историю Отряда, но что-то не припоминаю никаких событий, объясняющих ваше отношение к нему.
Копченый что-то прошептал Радише. Похоже, обвинял меня во лжи. Этот тип все меньше мне нравился.
Величественно, словно король, вошел Джахамарадж Джа.
Раньше я задавалась вопросом: как удается Радише преодолевать затруднения, связанные с ее полом?
Теперь же стало любопытно: а как со своими проблемами справляется Джа?
Его появление было исполнено театральности. Он оглядел нас всех. Но мы никак не отреагировали ни на его дородную стать, ни на роскошный наряд, ни на власть, которую он подчеркивал всем своим видом. Встретив наше безразличие, Джа растерялся.
Я знала, что он глуп. Избавив шадаритов от его предшественника, Костоправ вряд ли ошибся – тот человек был для нас врагом. Но Джа оказался пустышкой, и от его прихода к власти Таглиос ничего не выиграл.
Для таглиосца он выглядел нетипично: ростом футов шесть, примерно двести фунтов веса. То есть на полфута выше среднего жителя этой страны и гораздо массивнее. Кожа светлее, чем у большинства его соотечественников. Здесь это считалось несомненным достоинством – богатые таглиоски всю жизнь прятались от солнца. Пожалуй, красив он был и по меркам северян. Но губы капризно поджаты, и кажется, из глаз вот-вот брызнут слезы. Не любит, когда выходит не по его хотению.
Радиша выждала секунд десять и резко спросила:
– Желаешь что-то сказать?
Секунда замешательства. Он был окружен людьми, от которых не ждал ничего хорошего. Кое-кто из них с радостью перерезал бы ему горло. Даже Копченый смотрел на него как на слизняка.
– Сам отдался на суд твоих врагов, – сказала я. – Вот уж не думала, что ты так плох в этой игре.
– В какой игре? – Джа не умел скрывать чувства – его неприязнь ко мне бросалась в глаза.
– Я про твои интриги. Ты сбежал из Дежагора, а это неудачный ход. Теперь любой может считать тебя виновником поражения.
– Вряд ли. Битва была уже проиграна, а мне удалось сохранить часть армии.
– Ты сбежал еще до того, как стал ясен исход сражения! – выпалила Радиша. – Это подтверждают твои собственные воины. Попробуешь нам мешать – и о твоей роли узнают семьи не вернувшихся домой.
– Я не привык, чтобы мне угрожали. И не потерплю угроз ни от кого.
В глазах Джа вспыхнула лютая ненависть – такое унижение было ему в новинку.
– А помнишь, как ты пришел к власти? – спросила я. – Люди захотят узнать об этом поподробнее.
При том сговоре присутствовал кое-кто из нас. Остальные уставились на Джа с любопытством.
– Пора взяться за ум и вспомнить о пользе скромности. Хватит гнаться за властью и военной мощью, довольствуйся тем, что имеешь.
У Джа на щеках заходили желваки.
– Ты уязвим, и с этим ничего не поделаешь. Слишком много наделал ошибок. Будешь продолжать в том же духе, накличешь на свою голову беду.
Он обвел нас взглядом и не увидел сочувствия. Единственное, что у него оставалось, – это наглость. Но Джа знал ее истинную цену.
– Ну что ж, этот раунд вы выиграли. – И он устремился вниз.
Нож расхохотался.
Он смеялся потому, что знал – Джа не терпит насмешек. Нож нарывался на конфликт.
Я метнула в него предостерегающий взгляд. Он и бровью не повел. Ему никто не указ.
На лестнице стихли шаги Джа.
– У меня дела, – сказала я Радише. – Мы ничего не успеваем. Но ситуация ясна: я намерена закончить дело Отряда, а ты, конечно же, будешь помогать, пока тебя это устраивает, а после попытаешься ударить в спину. Постараюсь не дать тебе такого шанса. Нож, ты со мной или остаешься?
– С тобой. Здесь мне делать нечего.
Лебедь и Мэзер демонстрировали безучастность, Копченый выглядел расстроенным, а Радиша – рассерженной.
Как только мы покинули крепость. Нож заявил:
– Джа теперь может наломать дров.
– Не наломает. Он ни на что не решится, пока не станет слишком поздно. Займись своим батальоном.
Когда Нож отошел за пределы слышимости, я сказала Нарайяну:
– Он прав насчет Джа. Будем ждать, или первый ход – наш.
Нарайян молчал, предоставив мне ответить на собственный вопрос.
– Мы примем меры, когда поймем, что он затевает.
Я оглядела лагерь. Внешнее заграждение уже построено, пока этого достаточно. Буду укреплять позиции, в основном для того, чтобы занять людей. Не бывает слишком высоких валов и слишком глубоких рвов.
– Передай шадаритам, что Госпоже нужна конница. Заодно и выясним, какой реальной силой располагает Джа. Распространи среди беженцев слух: желающие вступить в наши ряды могут рассчитывать на более выгодные условия. Нам также нужны добровольцы из провинций. Мы должны навязать нашу версию происходящего населению, не дожидаясь, когда безмозглые жрецы растащат его на враждующие группировки.
– Есть много способов распространить тот или иной слух, – кивнул Нарайян. – Но все равно придется кое-кого из наших друзей переправить через реку.
– Действуй, как считаешь правильным. И начинай немедленно – нельзя допустить, чтобы наши враги опомнились. Отправляйся!
Я взобралась на леса, приготовленные для строительства северных ворот лагеря, и осмотрела местность. Мои воины трудились как муравьи.
Похоже, их деловитость передалась не многим. Только строители на другом берегу реки да гуннитки работали с таким же усердием.
Повалил дым – один из костров зажжен. Когда пламя разгорелось, в него бросилась женщина.
Если раньше я сомневалась, то теперь не могла не верить собственным глазам.
Я укрылась в жилище, построенном Рамом, и решила поупражняться в магии. Скоро она мне понадобится.

18

Сны стали более мрачными. Гнетущими.
Кошмары снятся всем, но еще никогда в моей жизни они не приходили так часто и не запоминались так прочно. В сознание стучалась некая могущественная сила, пытаясь то ли завербовать, то ли подчинить.
Эти сны – не более чем плоды больного разума. И если они должны меня заинтриговать, то сила, насылающая их, не знает, с кем связалась.
Картины безысходности и смерти под свинцовым небом. Поля, где разлагаются трупы, где гниющие растения медленно растекаются, точно нагретый воск. Все покрыто слизью, она свисает бесчисленными нитями, как будто здесь потрудились хмельные зодчие-пауки.
Безумие. Безумие. Безумие. И ни единого цветного пятнышка.
Безумие.
Но не лишенное некой извращенной притягательности.
Среди лежащих на чудовищном поле я узнавала тех, кому желала смерти. Неуязвимая и сильная, полная жизни, я шагала державной поступью. Эта земля – моя, и упыри, сопровождающие меня, – порождения моей воли.
Как будто я попала в мир фантазий моего покойного мужа. В мир, который он мечтал сделать реальным.
Сон всегда заканчивается одинаково: в стране кошмаров наступает рассвет, чуть окрашивая слабо очерченный горизонт.
Сюжеты моих снов всегда просты и прямолинейны.
Вот один из немногих снов, где нет мертвецов и гнили. Черно-белый, как и все прочие, он переносил меня на каменистую равнину, где за бесчисленными надгробными обелисками прячутся смертоносные Тени. Я ничего не понимала, но все это пугало меня.
Эти видения были мне неподвластны в часы сна, но я сопротивлялась им в часы дремы, не позволяла изнурить меня.

– Я передал твои слова, Госпожа, – сказал Нарайян, отвечая на мой вопрос о новобранцах.
Когда заходила речь о его собратьях, мы с ним пикировались. Он еще не был готов к разговору.
– Кому-то нужно следить за обстановкой в Дежагоре, – предложил Нож.
Я поняла, что он имел в виду, хотя порой его лаконизм создавал проблемы.
– Туда могут отправиться Гопал и Хаким, – сказал Нарайян. – Если с ними будет человек двадцать, они легко справятся. Сейчас там тихо.
– Ты же послал их следить за нашими соседями, – сказала я.
– Это поручение они уже выполнили, вдобавок наладили связи. Теперь их может сменить Синдху. У него более высокая репутация.
Выявилась еще одна странность Нарайяна и его друзей. У них была тайная кастовая система. На чем она основывалась, я не знала. Нарайян в ней имел наибольший авторитет. А флегматичный Синдху считался вторым после Нарайяна.
– Отправь их. Если у нас повсюду шпионы, почему я еще не получила от них никаких сведений?
– Пока нет ничего такого, чего не знали бы все. Есть, правда, одна новость: среди людей Джа много колеблющихся. Примерно треть их может переметнуться к нам, если они получат от тебя предложение. Джа повсюду трезвонит, что ты не выполнила свой женский долг, не совершила самосожжения или самозаточения, как подобает шадаритке. Он плетет десятки интриг, но у нас нет друзей среди его приближенных.
– Убить его – и дело с концом, – сказал Нож.
А Синдху одобрительно кивнул.
– Зачем?
Политическая победа была бы лучшим вариантом. Это если действовать на перспективу.
– Зная, где притаилась змея, ты же не будешь ждать, когда она ужалит, а сразу прикончишь ее.
Такое решение, при всей его незамысловатости, выглядело заманчиво. Если убрать с доски столь важную фигуру, ситуация резко изменится в нашу пользу. К тому же не тот у меня запас терпения, чтобы играть вдолгую.
– Согласна. Но сделать это надо аккуратно. Есть ли у нас надежные друзья в его лагере, которые помогут проникнуть туда незаметно?
– Найдутся, – пообещал Нарайян. – Надо только подгадать, чтобы они были в карауле.
– Займись этим. А как насчет врагов? Джа – явный враг, потому что он рядом. На севере наверняка есть и другие.
– Разберемся и с ними, – заверил меня Нарайян. – Когда у нас будут люди и время для этого. Пока слишком много работы, а рук не хватает.
Все так. Но я смотрела в будущее с надеждой. Никто не прилагал столько усилий, никто не стремился к цели так, как мы. Я спросила:
– Нельзя ли подобраться к Радише и ее ручному колдуну? Лебедь и Мэзер в самом деле так ее обожают?
– Обожают? – удивился Нож. – Нет. Просто они дали слово. И не предадут, если она не предаст первая.
Тут есть над чем подумать. Может, ввести их в заблуждение? Хотя, если обман раскроется, это обернется против меня.

Двести воинов Джахамараджа Джа перешли на нашу сторону, когда им предложили надежное убежище в моем лагере. Еще пятьдесят человек просто дезертировали и скрылись. В тот же день, когда шадариты влились в наши ряды, несколько сот беженцев из других мест добровольно вступили в Отряд. У меня сложилось впечатление, что Радишу это не порадовало.
Тогда же около ста гунниток совершили самосожжение. Я слышала, как на другом берегу реки меня осыпали проклятиями.
Я пошла и поговорила с несколькими женщинами, хотя смысла в этом не было.
Снова перейдя реку вброд, я увидела у ворот крепости Копченого. Он ухмыльнулся, когда я проходила мимо. Интересно, Радише его будет сильно не хватать?

Подчас человек обнаруживает у себя качества, о которых прежде и не подозревал. Это случилось и со мной, когда мы с Нарайяном и Синдху пробирались в расположение шадаритской конной гвардии.
Я волновалась. Стремилась вперед, как мотылек на пламя. Пыталась себя убедить, что делаю это из необходимости, а не прихоти ради. Воодушевления я не испытывала. Джа сам накликал на себя беду. Слишком уж он злой и подлый.
Друзья Нарайяна подтвердили, что Джа вознамерился схватить Радишу и меня и представить все так, будто я похитила ее. Как он собирался это проделать, не знаю. Наверное, по его плану я должна была прикончить Радишу. Это сломило бы волю ее брата. А затем я сама, как положено верной жене, совершила бы самосожжение. С чьей-нибудь помощью.
Поэтому я решила опередить его. Покончить с ним даже раньше, чем намеревалась поначалу.
Нарайян шепотом обменялся паролем с часовым, и тот притворился слепцом, когда мы шли мимо. Лагерь смахивал на свинарник. Шадариты помешаны на чистоте – как же низко пала их дисциплина!
Я могла гордиться собой – в скрытности не уступала спутникам. А они дивились тому, что женщина способна двигаться беззвучно, словно тень.
Мы приблизились к шатру Джа. Он был огромным и хорошо охранялся. Джа понимал, что у многих есть причины его ненавидеть. Подле каждой из четырех стен шатра горел огонь и стоял стражник.
Нарайян выругался, затем пропел какую-то мантру. Синдху что-то проворчал. Нарайян шепнул:
– Приблизиться невозможно, эти часовые наверняка из тех, кому он доверяет. К тому же они знают нас.
Я кивнула, отвела спутников назад и попросила:
– Дайте подумать.
Пока я думала, они шептались. От меня ничего умного не ждали.
Я знаю один колдовской пустячок – как на миг ослепить человека и чтобы он этого даже не почувствовал. Сейчас оно придется кстати, если, конечно, у меня получится. Должно получиться – детские забавы запоминаются накрепко. Если же я льщу себе, часовой заметит меня и поднимет тревогу.
В конце концов, я рискую только собственной жизнью.
Я так сильно сосредоточилась, словно не детский фокус выполняла, а вызывала опаснейшего из демонов. Трижды проговорила заклинание, но и тогда не была уверена, что получилось. В поведении часового ничего не изменилось.
Синдху и Нарайян все еще шептались.
– Идем, – сказала я и вернулась к границе освещенного кострами круга.
Кроме стража, поблизости никого. Пора проверить заклинание.
Я пошла прямо на часового.
Нарайян и Синдху выругались и попытались окликнуть меня. Я жестом велела им умолкнуть. Стражник меня не увидит.
Он и не увидел.
Сердце билось часто-часто, как в тот день, когда я вызывала коней. Я поманила Нарайяна и Синдху, а когда они подошли, объяснила, что нельзя попадать под прямой взгляд часового. Потом он может вспомнить тех, кого видел отчетливо. А допросу его подвергнут непременно.
Нарайян и Синдху юркнули мимо стража, как крысы, им не верилось, что они невидимы. Они отчаянно хотели узнать, что и как я проделала. Наверняка и сами были бы не прочь научиться этому трюку. Но не рискнули сказать ни слова.
Я чуть отодвинула полог шатра и не увидела никого. Внутреннее пространство было разделено занавесями. Я проскользнула в ту часть, где, по всей видимости, Джа проводил совещания. Достаточно просторная, она была великолепно обставлена – лишнее доказательство того, что он ценил собственный комфорт выше благополучия своих солдат и безопасности родины.
Еще ребенком я усвоила одну истину: уважение и преданность подчиненных достается тому, кто разделяет с ними все трудности.
Нарайян, чьи глаза все еще были круглы от удивления, указал мне на опочивальню, о которой узнал от своих шпионов. Я кивнула. Уже очень поздно, Джа наверняка спит. Кинжалом я отодвинула занавеску, а Нарайян и Синдху достали свои румелы.
Я знала, что мои движения бесшумны, и была уверена в спутниках. Но когда мы вошли, Джа вскочил со своих подушек и вклинился между Нарайяном и Синдху, расшвыряв их в разные стороны. Затем он бросился на меня. В спальне горела лампа, так что он не мог не узнать нас.
Какой же он неисправимый идиот, этот Джахамарадж Джа! Даже не закричал. Всего лишь попытался улизнуть.
Моя рука кинулась к шафрановому треугольнику на поясе, затем взметнулась. Словно живая змея, румел обвил шею Джа. Я схватила свободный конец и туго затянула петлю, обмотав тканью запястья и ни на миг не выпустив ее из рук.
Будь я одна, мне бы ничто не помогло – ни удача, ни навыки, ни судьба. Джа обладал огромной силой, он вполне мог вытащить меня наружу или стряхнуть. Но Нарайян и Синдху вцепились в него и повалили. Схватку решила бычья сила Синдху, а Нарайян помогал ему заломить жрецу руки.
Я же упиралась коленями в спину Джа, напрягала все силы, не давая ему глотнуть воздуха.
Чтобы удавить человека, нужно время. Движения опытного душителя столь быстры, что у жертвы ломается шея и смерть наступает почти мгновенно. Я еще не настолько хорошо разработала запястья. Поэтому Джа мучился долго. У меня затекли плечи и руки, прежде чем он дернулся в последний раз.
Нарайян помог мне встать и отвел в сторону. Я дрожала от напряжения, ощущая блаженство сродни оргазму. Мне еще не случалось убивать без помощи стали или колдовства.
Нарайян усмехнулся – ему это чувство было знакомо. И он, и Синдху держались с неестественным спокойствием. Синдху прислушивался, пытаясь определить, не встревожился ли лагерь. Мне казалось, мы здорово шумели, особенно когда боролись, но, судя по всему, волновалась я напрасно. Никому не было до нас дела.
Синдху пробормотал какое-то заклинание. Нарайян на минуту задумался, затем посмотрел на меня и снова ухмыльнулся. Кивнул.
Синдху на четвереньках ползал среди беспорядка, который мы устроили в шатре Джа. Очистив небольшое пространство, он еще раз осмотрел все вокруг. Пока я наблюдала и гадала, что затеял Синдху, Нарайян извлек из-под полы темного плаща, надетого специально для этой операции, незнакомого вида инструмент – что-то среднее между молотком и кайлом. Весила штуковина фунта два, а то и больше, – похоже, она была отлита из сплава золота с серебром. В рукоятку из черного дерева, отделанную слоновой костью, были вкраплены рубины; отражая свет лампы, они сверкали, словно капли свежей крови.
Тихо и неритмично Нарайян постукивал острым концом по земле.
Конечно же, это был не молоток и не кайло. Уж я-то могу отличить предмет культа от орудия труда, даже если вижу его впервые.
Оловянной миской Синдху пересыпáл взрыхленную Нарайяном землю на перевернутый ковер, стараясь не уронить мимо ни крупинки. Я не могла взять в толк, что у этих двоих на уме. А они были слишком заняты, чтобы тратить время на объяснения. И все время напевали нечто вроде литании. Что-то о пророчествах и посулах ворон, о Дщери Ночи, еще о каких-то людях – или нелюдях.
Мне оставалось только наблюдать.
Время шло. Я встревожилась, когда снаружи менялась охрана. Но стражники лишь перекинулись парой слов, и вновь прибывшие не заглянули в шатер. Услышав глухой удар и хруст, я повернулась посмотреть, чем заняты мои товарищи.
Они вырыли яму. Почти три фута в глубину и не очень широкую. Для чего – я не могла понять.
Они показали.
Повертев перед моими глазами своим инструментом, Нарайян стал дробить обухом кости Джа. Точь-в-точь как тогда в ложбинке делал это камнем Рам с телом убитого мной воина.
– В последний раз я этим занимался довольно давно, но навыка не утратил, – прошептал Нарайян.
Поразительно, в какой маленький сверток можно уместить тело огромного человека, если раздробить ему суставы.
Они вспороли Джа живот, а затем уложили труп в яму. Напоследок Нарайян проломил кайлом череп и вытер свой инструмент. Мужчины закидали мертвеца землей и хорошенько ее утрамбовали. Через полчаса не осталось никаких следов.
Помощники уложили ковры на место, собрали оставшуюся землю в узелок и в первый раз за все это время взглянули на меня. Мой безмятежный вид их удивил – они рассчитывали увидеть ярость или отвращение. Какое-нибудь проявление женской слабости.
– Мне не в диковинку изуродованные трупы.
Нарайян кивнул. Похоже, он был доволен. Трудно сказать.
– Нам еще нужно выбраться отсюда.
По-прежнему снаружи горели костры, часовые стояли на своих местах. Если мое заклинание опять сработает, мы уйдем незамеченными.

По дороге к нашему лагерю Нарайян и Синдху разбросали вынесенную из шатра землю.
– Ты хорошо поработала румелом, Госпожа, – похвалил вдруг Нарайян и добавил что-то еще речитативом, обращаясь к Синдху.
Тот нехотя кивнул.
– Зачем вы его закопали? – спросила я. – Ведь никто не узнает, что с ним произошло. А я хотела преподать наглядный урок.
– Не спрячь мы его, все сразу поняли бы, кто виновен в его смерти. Косвенные намеки гораздо страшнее, чем факты. Будет лучше, если обвинения в твой адрес ограничатся сплетнями.
Может, они и правы.
– А зачем вы размозжили ему кости и вспороли живот?
– Чем меньше могила, тем труднее ее обнаружить. А живот – чтобы не вспучился. Если не вспороть, труп так распухает, что вздымается земля. Или лопается и выделяет газ, и могилу легко найти по запаху. Особенно для шакалов – те просто выкапывают покойников и разбрасывают повсюду мослы.
Логично. И практично. И кажется самоочевидным – после того, как он объяснил. Впрочем, мне еще не приходилось думать о том, как спрятать труп. Получается, я себя окружила весьма здравомыслящими и опытными убийцами.
– В ближайшее время, Нарайян, у нас с тобой будет разговор.
Опять эта ухмылка. Скажет он мне правду, как же.
Мы незамеченными пробрались в лагерь и разошлись. Спала я отлично. В снах не было ощущения обреченности и отчаяния. В одном из них ко мне подошла красивая смуглая женщина, прижала к себе и, гладя, похвалила меня за то, что я такая умница. Я проснулась, чувствуя себя отдохнувшей и полной энергии. Утро было прекрасным. И мир казался особенно ярким и красочным.
Мои упражнения в колдовстве дали отличный результат.

19

Бесследное исчезновение такого авторитетного жреца, как Джахамарадж Джа, – хотя, с моей точки зрения, он был самым заурядным противником, слабой карикатурой на мужчину, – потрясло тысячи людей, скучившихся у Годжийского брода. Они шепотом передавали друг другу, что Джа строил козни против меня и Радиши и именно это решило его судьбу. Я не распространяла слухи, Нарайян также отрицал свою причастность к ним. Через два дня после того, как мы закопали Джа, абсолютно все были убеждены, что его устранение – моих рук дело. Но никто не знал, как именно я с ним расквиталась. Люди были напуганы.
Все это сильно повлияло на Ножа. У меня создалось впечатление, что он решил, будто я прошла некий обряд посвящения и теперь он может полностью отдать себя моему делу. Я ничего не имела против, хоть и непонятна мне была его лютая ненависть к жрецам. Нарайяну я велела распространить слух, что мне все еще нужны солдаты, особенно умелые наездники. И в Отряд вступили еще двести шадаритов, а также около пятисот воинов, принимавших участие в сражении при Дежагоре, хотя многие сделали это, желая получать регулярное довольствие и занимать устойчивое положение в иерархической системе. Система каст в Таглиосе способствовала зависимости от иерархии. Из-за повсеместного хаоса исчезли абсолютно все блага, которые дает общественная стабильность, зато появилась масса трудностей.
Я велела Нарайяну подумать о том, как расширить границы лагеря – нам становилось тесно. А Ножу я приказала выявить потенциальных командиров. Их тоже требовалось все больше и больше.
Таглиосцы не уставали удивлять меня. Хотя их мышление оставалось вполне миролюбивым, они восхищались тем, с какой легкостью, не задумываясь, я расправлялась с моими врагами. Чем суровее расправа, тем больше одобрения. Если, конечно, им самим ничто не угрожало.
На третье утро после гибели Джа Радиша пригласила меня. Беседа была краткой и не имела последствий, однако у меня появилась уверенность, что Копченый – не просто фокусник. Он достаточно ловко проник сквозь завесу времени и убедился в том, что исчезновение Джа – моих рук дело. Колдун выглядел чрезвычайно изнуренным. И Радишу я впервые видела такой напуганной.
Она понимала, что ситуация выходит из-под ее контроля.
В ту ночь она, Копченый и несколько верных ей людей тайком перебрались через Майн и отправились на север. Лебедя и Мэзера она оставила в крепости, чтобы никто не заметил ее отсутствия. Но напрасно Радиша пыталась меня обмануть. Нарайян донес мне о ее действиях, прежде чем она подошла к реке.
День был примечателен еще и тем, что в Отряд вступили первые новобранцы не из ветеранов. Их было всего трое. Двое – друзья друзей Нарайяна. Это свидетельствовало о том, что весть об Отряде распространяется все дальше и что таглиосцы готовы участвовать в нашей борьбе.
Строевая и боевая подготовка проводилась с удвоенной энергией. Я, как и прежде, старалась, чтобы люди воспитывались в духе преданности товарищам и командиру – остальные привязанности следует забыть.
Бывшие рабы составляли большинство добровольцев. На учениях они отличались особо. Хозяева Теней уничтожили их мир, так что терять им было нечего.
Я решила послать надежных людей в дельту Майна, на поиски тех, у кого нет тесных связей с Таглиосом.

Нарайян и Синдху сообщили мне, что Радиша строит козни. Выслушав их, я сказала:
– Присядьте. Настало время для откровенной беседы.
Они поняли меня. Вопреки моим ожиданиям на их лицах не было уныния. Они уже переговорили между собой и решили открыться.
– Итак, кто вы такие и каковы ваши планы?
Нарайян набрал в легкие воздуха – он избегал смотреть мне в глаза.
– Госпожа, мы обманники, приверженцы богини Кины. У нее много имен и обличий, но ее единственная истинная сущность – смерть.
Он пустился в пространное объяснение сути учения и связи его с культами Таглиоса и соседних государств. Все это было такой же недоказуемой чепухой, как и истории происхождения наиболее зловещих богов. Совершенно очевидно, что представления Нарайяна в этой области глубиной не отличались. Из его рассказа я сделала неизбежный вывод: он, как и Синдху, предан своей богине.
После некоторого нажима оба признались, что поклонение Кине подразумевало совершение убийств. Синдху осмелился вставить слово:
– Нарайян – джамадар секты Чанглор, он пользуется большим авторитетом у нас. Госпожа! – Видимо, Синдху решил нарушить возникшую паузу, полагая, что Нарайяну неудобно хвалиться своими заслугами. – Он помог уйти в рай сотне с лишним душ.
– Ста пятидесяти трем, – лаконично уточнил Нарайян.
Было ясно, что гордиться этой «заслугой» он не считал зазорным.
– В рай? А если поточнее?
– Те, чьи жизни приносятся в жертву нашей богине, освобождаются от Колеса Жизни и прямиком попадают в рай.
Колесо Жизни – это гуннитский догмат. Согласно ему, человек проживает жизнь за жизнью, перерождается до тех пор, пока его благие деяния не перевесят совершенных им дурных поступков. Только тогда душа получает освобождение. Но попадает отнюдь не в рай – потому что концепции рая у гуннитов просто не было. Они считали, что те, кому удалось вырваться из Колеса Жизни, становились частью порождающей силы, создавшей богов Света. Тех самых богов, которые, в свою очередь, являлись защитниками этой силы в бесконечной борьбе против Тьмы. А та может быть побеждена только тогда, когда порождающая сила вберет в себя нужное количество добрых душ и заполнит собой вселенную. Естественно, Тьма противостоит ей, побуждая людей совершать зло.
Рай присутствовал в учении Ведны. Первоначально он являлся плодом воображения юношей, находящихся в поре созревания, и похотливых старцев. Там было все, о чем только может мечтать мужчина в нашем суровом мире. Одна из обещанных утех – девственники и девственницы, которые помогут вознесшимся праведникам скоротать вечность.
По Ведне, женщине путь в рай заказан, ибо у нее нет души. Боги создали женщин для того, чтобы они вынашивали детей, удовлетворяли похоть мужчин и трудились в поте лица до самой кончины – как правило, безвременной.
Из всех культов Таглиоса учение Ведны имело наиболее четко выраженный антифеминистский характер, но оно же было и наиболее гибким. В нем присутствовали женщины-святые и героини. В моей армии почитатели этого культа приспосабливались к дисциплине куда легче, чем гунниты и шадариты. Веднаиты уже возвели меня в ранг святых – покровителей воинов. Таких святых было три, все они носили имя Исмалла, принадлежали к одному племени и жили в одном веке, но в разное время, примерно восемьсот лет назад.
Впрочем, религиозного сумбура хватает и там, откуда я родом. Я не пыталась критиковать убеждения таглиосцев, но хотела разобраться в них и не стеснялась задавать вопросы. Все-таки знание – важное оружие.
По утверждению Нарайяна, только его религия – истинная. Это потому, что все верования на свете проистекают из культа Кины. И то, что мне приходилось до сих пор видеть, лишь результаты влияния этой первоосновы.
– Госпожа, известно, что в Книгах отражены истории Детей Кины, относящиеся к древнейшим временам, когда люди только обрели письменность, и что некоторые из этих Книг написаны на языках, умолкших еще десять тысяч лет назад.
– Что это за Книги? И где они находятся?
– Их еще называют Книгами Мертвых. Давным-давно Дети Кины пережили тяжелые времена. Великий полководец Радрейнак основал огромную империю. Он оскорбил Кину, и та решила отомстить. Волею случая Радрейнаку удалось спастись, и он начал беспощадную войну против нее. Хранители Книг были вынуждены тайно бежать. На тех, кто знал об их местонахождении, Радрейнак обрушил свою ненависть. Святой Махтнахан дан Джакель сломал ему шею своим серебристым румелом, но это произошло позже.
Тут Синдху произнес что-то нараспев – таким тоном говорят «Хвала Всевышнему» или «Да святится имя Его».
– А кто это – Махтнахан? – спросила я.
– Среди обманников он был единственным обладателем серебристого румела. Ему удалось отправить в рай более тысячи душ.
А Синдху произнес все с той же напевностью:
– Каждый, кто хоть раз набросил свой румел и познал экстаз слияния с Киной, стремится достичь высот Махтнахана.
– И пусть удача сопутствует ему, – расплылся в любимой ухмылке Нарайян. – Махтнахан не только освободил нас от страшного врага, нашего беспощадного гонителя, но и не погиб, совершая сей подвиг. Он прожил еще сорок лет.
Они рассказывали были и легенды одну за другой, а я слушала с тем же интересом, с каким внимал бы этим людям Костоправ. Нарайян не уставал утверждать, что где-то сокрыты правдивые записи излагаемых событий и найти их – великая мечта всех поколений джамадаров.
– Госпожа, сегодняшний мир немощен. Наиболее сильны в нем Хозяева Теней, но и они не знают на самом деле, к чему стремиться. В Книгах же… Считается, что в них заключено множество секретов. Описаны утраченные искусства.
Мы опять поговорили о Книгах. Не то чтобы я всему верила. Мне и раньше приходилось слышать легенды об этих кладезях тайн, способных потрясти мир. Но меня поразил рассказ о месте, где были спрятаны Книги.
Судя по описанию Нарайяна, оно очень похоже на приснившиеся мне пещеры.
Может, и удастся как следует изучить культ Кины. После того, как я упрочу свое положение в этих краях.
Нельзя сказать, что до сих пор я пассивно ждала, когда Нарайян решит наконец выложить всю правду о своей богине. Я прислушивалась к разговорам в лагере, исподволь расспрашивала людей, и у меня уже сложилось довольно ясное представление об этом культе, основанное на мнениях тех, кто к нему не принадлежал.
Каждый таглиосец слышал о Кине и не сомневался в ее существовании. И о душилах тоже знали все. Но общее мнение о них было таково: это корыстные бандиты, а не религиозные фанатики. Считалось, что их истребили еще в прошлом веке.
Я сказала об этом Нарайяну. Тот только улыбнулся в ответ:
– В этом наше преимущество, Госпожа. Ты же видишь: мы с Синдху ничего не скрываем. Наоборот, открыто живем среди людей и даем понять, что мы – те самые знаменитые душилы и лучше нас не злить. И люди боятся, потому что легенды об этих убийцах все еще ходят здесь, и кто знает, вдруг мы выкинем что-нибудь в подражание душилам прошлого.
– Но есть и те, кто верит в вашу секту. – Я подозревала, что к числу этих верящих относятся Копченый, Радиша и некоторые другие высокопоставленные особы.
– Такие бывают всегда. Но их немного.
Ну и коварный же коротышка! А ведь ты, весьма вероятно, и вправду зеленщик, почитаемый в своей общине как добропорядочный гуннит, заботливый отец и добрый дедушка. Но в сезон, когда нет дождей и изрядная часть населения Таглиоса занимается торговлей в других краях, ты собираешь шайку и тоже снимаешься с места, чтобы, ничем не отличаясь от мирных купцов, убивать доверчивых встречных. И ты, безусловно, преуспел в этом ремесле. Потому-то и уважает тебя Синдху.
Теперь их кастовая система стала мне понятна. В ее основе лежало количество безупречных убийств.
Вероятно, Нарайян был богат, хоть и скрывал это. Поклонники Кины не только убивали, но и грабили своих жертв.
Правда, этот культ можно считать более демократичным, чем другие. Нарайян принадлежал к низшей касте, к тому же имел шадаритское имя, и тем не менее его избрали джамадаром. По словам Синдху, Нарайян был искусным тактиком и пользовался благосклонностью Кины, о чем свидетельствовала его исключительная удачливость. Авторитетный лидер, живая легенда.
– Ему даже не нужны рукохваты, – добавил Синдху. – Только лучшие из обладателей черного румела умеют убивать так быстро и ловко в одиночку.
И этот прославленный искусник – мой помощник. Забавно. «Рукохваты». В устах Синдху это звучало вдохновенно.
– У нас много профессий, Госпожа. Новички занимаются рытьем могил и дроблением конечностей. И многие остаются на этом уровне, не освоив правильную работу с румелом. Желтый румел – это первая ступень мастерства, ее занимают подмастерья. Убивать им дозволяется редко, но они находят жертву и удерживают ее; душат же обладатели красного плата. И очень немногие заслуживают черного румела, они становятся жрецами и джамадарами. Жрецы совершают ритуалы, толкуют знамения, ходатайствуют перед Киной, ведут счета и хроники братства. Они же при необходимости выступают в роли судей.
– Я не был жрецом, – сказал Нарайян. – Эта профессия – для образованных.
Жрецом не был, а рабом был. И сумел добиться черного румела. Я поинтересовалась, не мстил ли он своим угнетателям, тихо отправляя их души в рай?
– Иногда выпадал удобный случай, – признался Нарайян. – Но Кина учит, что убивать следует во славу ее, а не в порыве гнева. Мы также избегаем убийств по политическим мотивам, если, конечно, речь не идет о безопасности нашего братства.
– Забавно. И много ли у Кины приверженцев?
– Трудно сказать, Госпожа. – На мои вопросы Нарайян отвечал охотно, ему явно нравилось говорить на эту тему. – Мы же вне закона – принося клятву Кине, тем самым подписываем себе смертный приговор. Джамадар знает, сколько человек в его группе, и поддерживает связь с другими джамадарами, но о числе групп и их составе не имеет никакого представления. Есть специальные знаки, по которым мы узнаем друг друга, есть и способы связи, но вместе мы собираемся редко и далеко не все. Слишком велик риск.
А Синдху присовокупил:
– Самое большое наше собрание называется Фестивалем Огней. Каждая группа посылает своих представителей для участия в священных обрядах, которые проходят в роще Предначертания.
Нарайян жестом велел ему умолкнуть.
– Это большой религиозный праздник, он мало отличается от одноименного праздника шадаритов. В нем участвуют многие вожаки и жрецы, но рядовых братьев приходит горстка. Там принимают общие решения и улаживаются конфликты, но, я полагаю, лишь одному из двадцати удается попасть на Фестиваль. По моим подсчетам, на сегодняшний день у Кины от тысячи до двух тысяч адептов, причем больше половины живет на территории Таглиоса.
Не так уж и много. И лишь малую часть можно считать искусными убийцами. Но если подчинить эту невидимую паутину, сколь мощным оружием я бы обзавелась!
– А вот главный вопрос, Нарайян. И прошу отвечать без утайки. Какая роль уготована мне? С какой целью вы меня поддерживаете?

20

Костоправа разбудил вороний грай и шум крыльев. Он встал и пошел к выходу из храма. Сквозь сумрачный туман леса пробивался призрачный рассвет.
Вернулась Душелов. Черные жеребцы были взмылены – им пришлось долго скакать, и гнали их немилосердно. Ведьму сразу атаковали пронзительно вопящие вороны. Ругаясь и отмахиваясь от них, она позвала Костоправа. Подойдя, он спросил:
– Где ты была? В твое отсутствие кое-что произошло.
– Это я уже поняла. Я ездила за твоими доспехами. – И она указала на второго жеребца.
– За моими доспехами? В Дежагор? Зачем?
– Затем, что они нам понадобятся. Расскажи, что тут стряслось.
– Как там они? Мои ребята?
– Пока неплохо, вопреки моим ожиданиям. Может, еще какое-то время продержатся. А вот Тенекрут не в лучшей форме. – В выбранном ею голосе звучало раздражение. Но через минуту она перешла на другой – как у капризного ребенка. – Давай выкладывай. Эти птицы гомонят всем скопом, невозможно понять, что они пытаются рассказать.
– Вчера тут проехал Ревун.
Она подняла деревянный ящик до уровня глаз, но не дала Костоправу возможности увидеть лицо внутри.
– Ревун? А ну-ка, поподробней.
Костоправ выполнил требование.
– Итак, игра все интереснее. И как же Длиннотени удалось выманить его из болот?
– Не знаю.
– Да это риторический вопрос. Пойдем, Костоправ. Я устала, и настроение паршивое.
Он двинулся следом – испытывать ее терпение не хотелось.
Душелов потолковала с воронами. Их слетелось столько, что ее самой не было видно в стае. Как-то она ухитрилась усмирить этот хаос. Минутой позже храм задрожал от хлопанья бесчисленных крыльев. Черная туча унеслась на юг.
Душелов вошла в храм. Костоправ держался в отдалении и помалкивал. Он был не из робкого десятка, но и не из тех, кто сует палец кобре в пасть.

Наступило утро. Костоправ проснулся. Душелов, судя по ее неподвижности, крепко спала. Он отбросил искушение. Да и недолго продержалась мысль о побеге, так, только мелькнула. Эту змею врасплох не застанешь. Она, может статься, вообще не спит. Отдыхает, бодрствуя. Возможно, сейчас проверяет его. Он вообще ее спящей никогда не видел.
Костоправ занялся завтраком. Пока он готовил, Душелов встала. Он был слишком поглощен хлопотами и не заметил ее приближения. Вспышка розового света испугала его. Обернувшись, он увидел перед ней клубы розового дыма. Оттуда выскочила маленькая, похожая на детскую, фигурка. Вновь прибывший жестом поприветствовал женщину и развязной походкой направился к Костоправу:
– Давненько не виделись, начальник. Как делишки?
– А что бы ты предпочел, Жабомордый, – горькую правду или сладкую ложь?
– Эге! Да ты не очень-то удивлен моим визитом.
– Нет. Я считал тебя растением. Управлять демонами – слишком сложная задача для Одноглазого.
– Эй, эй! Следи за языком. Я вовсе не демон, а бес.
– Прошу извинить за ошибку в видовой принадлежности. А ведь ты надул меня, бес. Я думал, ты в подчинении у Меняющего Облик.
– У этого болвана? Да чем он может меня прельстить?
Костоправ пожал плечами.
– Ты в Дежагоре был? – Он едва сдерживал застарелую ненависть. Этот бес должен был помогать Черному Отряду, но исчез в ту самую минуту, когда решился исход сражения. – Какие новости?
Жабомордый был всего два фута ростом, хотя выглядел как взрослый. Он взглянул на Душелов и получил неуловимый для Костоправа разрешающий жест.
– Начальник, этот Могаба – сущий изверг. Так и сыплет неприятности на голову Хозяев Теней. Выставляет их на посмешище. Съедает по кусочку их армию. Конечно, долго это продолжаться не может. С ним твои старые приятели – Одноглазый, Гоблин и Мурген. Но им не нравятся действия Могабы, а ему не нравится снова и снова слышать об этом. Мало того что между ними разлад, глядишь, Тенекрут вот-вот сорвется с поводка. И тогда пойдет совсем другая игра.
Костоправ оторвался от стряпни:
– Говоришь, Тенекрут сорвется с поводка?
– Ага. Как тебе известно, ему крепко досталось в битве. Пока он валялся пластом, его старый приятель Длиннотень навел на него порчу и лишил всей колдовской силы. Эти Хозяева Теней – такие лапочки, каждый норовит подставить другому ногу, даже когда самого за задницу хватает крокодил. Так вот, вроде бы Длиннотень хочет ослабить контроль за Тенекрутом – совсем чуть-чуть, чтобы тот помог ему уничтожить Дежагор, – а затем, прихлопнув этого шута, стать властелином мира.
Понизив голос почти до шепота, Душелов произнесла:
– Но теперь ему придется считаться и с Ревуном. А также со мной.
С физиономии беса сошла ухмылка.
– Твое существование вовсе не такая тайна, как ты надеешься.
– Проклятье! – Она зашагала по комнате. – В чем моя ошибка?
– Не стоит из-за этого переживать. Ведь никто не знает, где ты прячешься. И возможно, однажды они пожалеют о том, что плохо обращались с тобой. – Бес совершенно по-детски захихикал.
С Жабомордым Костоправ познакомился в Гиэ-Ксле, далеко на севере. Там беса приобрел Одноглазый, один из отрядных колдунов. Все, кроме Одноглазого, сомневались в преданности Жабомордого, но, надо признать, тот принес кое-какую пользу.
– Ты что-то затеяла? – спросил Костоправ.
– Да. Встань.
Он встал.
Душелов прижала руку в перчатке к его груди:
– Так, ты вполне здоров, а у меня мало времени.
Его охватила нервная дрожь. Он знал, чего хочет от него Душелов, но не имел ни малейшего желания это сделать.
– Так я и думал. Вот для чего ты вызвала сюда Жабомордого. Поручила ему следить за мной. Неужели ты веришь бесу?
– Эй, начальник, – заныл коротышка, – обижаешь. Конечно она верит. Я всю жизнь служу высоким целям.
– Одного моего слова достаточно, чтобы обречь его на вечные муки. – Голос на этот раз был девчоночий, шаловливый.
Иногда эти перемены пугали Костоправа.
– И это тоже, – сразу помрачнел бес. – Жизнь – штука тяжелая, Капитан. Мне никто не верит и не дает поблажек. Одна ошибка – и все, получай вечный срок в адском пекле, а то и что-нибудь похуже. Это все вы, смертные, придумали.
Костоправ презрительно оскалился:
– Одна ошибка, говоришь? И чего эта ошибка будет стоить мне?
– Да ничего особенного, хотя вряд ли тебе понравится.
Вмешалась Душелов:
– Хватит собачиться. Костоправ, предстоит операция, готовь инструменты. А мы с бесом обеспечим все остальное.

Обнаженное туловище колдуньи парило в четырех футах над полом. Ее голова, уже извлеченная из ящика, лежала на каменном столике рядом, и глаза напряженно смотрели. Поза была полулежачей. Костоправ окинул взглядом тело – идеальное, хотя кожа бледная, с восковым оттенком. Только одно тело могло сравниться с этим в его глазах. Принадлежащее ее сестре.
Он взглянул на беса, который примостился на голове выступающего из стены каменного чудища. Жабомордый подмигнул:
– Покажи-ка, на что ты способен, Капитан.
Костоправу это бодрости не прибавило. Он посмотрел на свои руки. Не дрожат – сказывается опыт хирурга, приобретенный на полях сражений, когда оперировать приходилось в самых жутких условиях.
Он шагнул к столу. Колдунья владела самым лучшим набором хирургических инструментов на свете.
– Это потребует времени, бес. И если я велю что-то сделать, ты немедленно сделаешь. Понятно?
– Какой разговор, начальник? Помогу, но изволь объяснить, что от меня требуется.
– Я начну с того, что уберу рубцово-измененную ткань. Это тонкая работа. Ты поможешь остановить кровотечение.
Костоправ не был уверен, что кровотечение возникнет. Ему еще не приходилось оперировать пациентов, обезглавленных пятнадцать лет назад. Слабо верилось в удачный исход. Но с другой стороны, Душелов-то жива. Вопрос в том, насколько она сильна. Способна ли помочь себе. Каков будет ее вклад в операцию? Костоправ всего лишь соединит ткани шеи и головы. Все остальное – как срастутся нервные окончания, кровеносные сосуды – зависит от нее.
Нет, не получится ничего, просто не может получиться.
Он взялся за инструменты. И скоро настолько увлекся работой, что и думать забыл о том, чем чревата неудача.

21

Длиннотень наблюдал за солнцем, уже по макушку утонувшим за горизонтом. На его отрывистый оклик явился сморщенный смуглый коротышка и шепотом произнес: «Да, мой господин». Выслушав приказание, он выбежал из хрустального зала, а Длиннотень остался в неподвижности – следить, как догорает день.
– Добро пожаловать, проклятая мгла.
Было лето. Длиннотень любил лето – сезон самых коротких ночей. Меньше тревог, меньше страхов.
После разгрома при Штормгарде Длиннотень пережил немало тяжелых ночей. Он едва не потерял веру в собственные силы, но это уже прошло. Не то чтобы он обрел прежнюю самонадеянность, просто поверил в себя. За что бы он ни брался, получалось отлично, лучше некуда. Ревун крадучись выбирается из болот, осада Штормгарда изматывает армии Тенекрута. Тот по-прежнему ни на что не годен. Похоже, думает только о мести, о расправе над Доротеей Сеньяк. Доротея же ведет свою партию, не подозревая о том, что играет Длиннотени на руку. Впрочем, вскоре она совершит ошибку. Ему надо сделать только один ход, и сейчас для этого самый подходящий момент.
Вершину венчали расположенные по кромке с интервалом семьдесят футов цилиндрические башенки с хрустальными крышами. Внутри каждой находилось большое кривое зеркало. В этих башенках регулярно вспыхивал свет. Зеркала отбрасывали его на старую дорогу, ведущую вниз от плато Блистающих Камней. Ни одна Тень не могла проскользнуть незамеченной.
Да, к Длиннотени вернулась былая уверенность. Теперь ночное наблюдение за равниной можно доверить другим. У него есть дела поважнее: принимать донесения, отдавать распоряжения, рассылать директивы. Повернувшись спиной ко внешнему миру, он направился в центр зала, к пьедесталу с хрустальной сферой.
Сфера, имея четыре фута в диаметре, была испещрена узкими каналами, идущими вглубь, к самой середке. На поверхности играли блики, световые змейки убегали по каналам. Длиннотень положил на хрусталь морщинистые кисти, и они исчезли в сиянии. Он медленно погружал руки в поверхность, и шар таял под пальцами, словно лед. Добравшись до светящихся змеек, он поймал их и принялся ими манипулировать.
В том месте, где сфера соприкасалась с пьедесталом, открылся новый канал, и по нему потекла тьма – будто нехотя, завоевывая дюйм за дюймом. Тьма так же ненавидела свет, как Хозяин Теней ненавидел темноту. Наконец она заполнила середину шара.
Длиннотень заговорил с ней. Свет на поверхности зарябил сильнее, пополз вверх по пальцам. Шар завибрировал. Раздался еле слышный голос. Длиннотень выслушал, затем отослал Тень прочь и вызвал другую.
Четвертой Тени он приказал:
– Передай в Таглиос: создать агента.
Когда Тень утекла, у Хозяина вдруг возникло ощущение, что он не один. Он в страхе обернулся и посмотрел на дорогу, спускающуюся с плато.
Никакого движения. Ни одна ловушка для Теней не сработала. Что же это было?
В ближайшем луче мелькнуло иссиня-черное, с отливом, пятно.
– Эй!
Нет, это не Тень. Ворона! Много ворон. Что они тут делают?
Сейчас ночь. А по ночам вороны не летают. Значит, это неспроста.
Уже которую неделю вокруг крепости суетится воронье. Птицы ведут себя странно.
– Это ее вороны! – И он выругался, топнув ногой, как сердитое дитя.
Значит, все это время она наблюдала за ним. Ей все известно!
Но еще до того, как рассердиться, он испугался. С выдержкой у Длиннотени всегда было плохо. Он попытался освободить руки, забыв о том, что шар не любит резких движений. Вороны вились у стен башни и граяли, как будто смеялись над ним.
Он вырвал руку из сферы. С пальцев брызнули капли крови. Ох и задаст он сейчас этим глумливым мерзавкам! Чтобы ей было неповадно шпионить.
Он метнул молнию. Взрыв уничтожил дюжину ворон, осыпав башню кровавыми перьями. Уцелевшие птицы возмущенно закаркали.
Но в их ярости он уловил фальшь. Тут какой-то тайный умысел! Да они же подставляются! Провоцируют!
Отвлекающий маневр?
Шар!
В том месте, где только что была его рука, осталась дыра, которая простиралась до самой середины сферы. Через нее просачивалась тьма.
Он вскрикнул.
Затем, подавив страх, медленно протянул здоровую руку и тщательно запечатал опасный лаз. Однако Тени уже удалось ускользнуть.
Она устремилась к выходу, вон из Вершины, вниз по извилистым коридорам крепости, отгоняя свет.
В его твердыне свободно разгуливает Тень!
Откуда-то донесся крик. Хищник приступил к охоте.
Длиннотень заставил себя обрести ледяное спокойствие. В конце концов, это всего лишь одинокая мелкая Тень. Он легко с ней справится.
Снаружи веселились вороны.
Длиннотень подавил в себе ярость. Больше он не поддастся на провокацию.
– Доберусь я до вас! – пообещал он. – Летите к своей суке. И сообщите, что ее план сорвался. Я жив. Я по-прежнему жив!

22

Тот, за кем следят, непременно испытывает радость свободы, если соглядатай отвлекается хотя бы на минуту.
Раздался чудовищный вой, адресованный людям, которые несли карлика по имени Ревун. Люди припустили что было сил и вскоре вбежали в лагерь Тенекрута, воспользовавшись тем, что отвлекся наблюдатель на юге.
В гостях у этого Хозяина Теней Ревун провел ровно столько времени, сколько требовалось для знакомства, короткого обмена мнениями и достижения взаимопонимания. От Длиннотени он не мог ждать ничего, кроме предательства. Когда исчезнет угроза со стороны Таглиоса, исчезнет и нужда в Ревуне.
Он убрался задолго до того, как шпионам Длиннотени снова удалось определить его местонахождение. И единственным свидетельством его визита было воодушевление, охватившее Тенекрута.
Воодушевление, которое тот искусно скрывал.

23

Ветерок сменил направление. Теперь он дул с северо-востока, принося дым из-за реки.
– А не конфисковать ли нам у них хворост? – спросила я Нарайяна.
Самоубийства продолжались все утро.
– Это неразумно, Госпожа. Вмешательство может вызвать восстание. Твоя власть недостаточно сильна.
И вряд ли однажды станет достаточно сильной, как ни горько это признавать.
– Уже и помечтать нельзя? Борьба с обычаями не входит в мои задачи.
Да и в его тоже. Я не обсуждала этот вопрос с Нарайяном, однако догадывалась о его целях. Он желал приблизить Год Черепов. Освободить Кину. И стать бессмертным, святым обманником.
– Это происходит далеко от нас, Госпожа. Какие у тебя планы на сегодня?
– Самое трудное позади, дальше армия будет расти как снежный ком.
– Снежный ком?
Я употребила это словосочетание на форсбергском машинально. Не знала, как будет «снег» по-таглиосски. В здешних краях снег не выпадал, и Нарайян никогда его не видел.
– Это то, что растет само по себе. Еще неделя, дней десять – и, боюсь, мы уже не справимся с притоком новобранцев.
– Даже если учесть, что против нас Радиша? – Он был убежден, что эта женщина – наш враг.
– Как раз это обстоятельство может нам пригодиться, если решим воспользоваться народным недовольством властью.
Нарайян понял, что я имею в виду. Именно благодаря этому недовольству постоянно пополнялись банды обманников.
– Оно не так велико, как тебе кажется. Ты слабо знаешь здешние нравы. Мои соплеменники – фаталисты.
Да еще какие! Но и к ним можно найти подход. Иначе в моем Отряде сейчас не было бы двух тысяч воинов.
– Им нужна искра. Разве нет?
– Она нужна нам всем, Госпожа.
– Вот именно. Я принесла эту искру тебе и твоим людям. Вы загорелись, но теперь должны загореться массы. Чтобы в этом огне забыть страх перед Черным Отрядом и суеверие, запрещающее подчиняться женщине.
Теперь я понимала, почему здесь все боялись Отряда. Хорошо, что Костоправ умер, так и не узнав правды. Знание разбило бы ему сердце.
Нарайян никаких идей не предложил.
– Нам нужен слух, который разнесется по твоему братству, а от него – дальше.
– Госпожа, все джамадары наверняка уже в курсе.
– Чудесно, Нарайян. Итак, каждый джамадар уже слышал о том, что явился мессия душил. Полагаю, они непременно в это поверят, потому что новость исходит от тебя, а ты – прославленный, всеми почитаемый душила, гений своего дела. – Мой тон был несколько саркастичен. – И сколько поверивших решат встать под знамя Отряда? Думаешь, нам нужны здесь тысячи твоих друзей? Пожалуй, будет лучше, если они останутся на своих местах, сделавшись нашими тайными руками и клинками. Есть ли еще какие-нибудь легенды, которые можно использовать? Другие страхи?
– Хозяева Теней наводят ужас на население, особенно в деревнях – там хорошо помнят прошлый год.
Это правда. К нам уже идут добровольцы с другого берега, те, кто не участвовал в войне до нашего похода на Дежагор. До сей поры в наш Отряд вступали горожане или рабы, получившие свободу после победы при Годже. Теперь же деревни, затерроризированные Хозяевами Теней, становятся неплохим источником живой силы. Приучить к дисциплине деревенских, вероятно, будет труднее, чем горожан. Но время дороже золота…
И нельзя забывать об обитателях дворца и храмов Трого Таглиоса. Кучка перепуганной знати способна законодательно запретить верующим вступление в мою армию.
– У тебя есть друзья в городе?
– Не много. И ни с кем из них я лично не знаком. Может, у Синдху…
– Рам ведь горожанин?
– Да. Найдутся и другие. А что ты задумала?
– Неплохо бы нам утвердиться там прежде, чем Радиша и эта хнычущая крыса Копченый настроят против нас народ.
Говоря «нам» и «нас», я имела в виду «мне» и «меня». Но Нарайян отнюдь не дурак.
– Мы не можем оставить Годжу. Сюда придут еще тысячи новобранцев, нужно их принять.
Я улыбнулась:
– А если разделимся? Ты с половиной Отряда останешься встречать новобранцев, а я с другой половиной отправлюсь в город.
Он отреагировал именно так, как я ожидала, то есть почти панически.
– За меня может остаться Нож. Его будут слушаться – в здешних краях у него серьезная репутация.
– Отличная идея, Госпожа.
Интересно, кто тут кем манипулирует?
– Как считаешь, Синдху достаточно авторитетен? Его можно оставить с Ножом?
– Безусловно, Госпожа.
– Прекрасно. Ножу необходимо побольше узнать о Синдху. Придется ему рассказать кое-что о вашем братстве.
– Госпожа?!
– Если у тебя в руках инструмент, нужно знать, для чего он пригоден. Это только по мнению жрецов все следует принимать на веру.
– Жрецов и чиновников, – поправил меня Нарайян. – Ты права, Нож ничего не принимает на веру.
Да уж, он самый недоверчивый человек на свете. И в один прекрасный день это может испортить наши отношения.
– Скажи, найдутся ли в братстве циники, способные прикинуться адептами других сект?
– Госпожа?! – Судя по тону, Нарайян счел вопрос оскорбительным.
– Слишком мало источников информации. Вот если бы у нас были друзья и в других братствах…
– Насчет Таглиоса не скажу, Госпожа. На мой взгляд, это маловероятно.
Накатила тоска по старым временам, когда мои возможности были поистине безграничны и мне подчинялись сотни демонов-шпионов. Я могла даже считывать память мыши, живущей в стене комнаты, где совещались мои враги.
Я объяснила Нарайяну, что создала империю, имея поначалу такие же скудные средства, как нынче у нас. И это правда, но тогда у меня было столько сил! Теперь же я частенько чувствовала себя беспомощной. Но силы возвращались, хоть и медленно. Слишком медленно…
– Пришли ко мне Ножа.

Мы с Ножом прогуливались вдоль реки к востоку от крепости. Он молча выслушал меня и произнес лишь одну загадочную фразу, когда мы подошли к дереву, под которым над водой свисала удочка.
– Похоже, Лебедь так и не вернулся.
Пришлось спросить, что он имеет в виду. Я посмотрела на крепость. И Лебедь, и Мэзер там, им временно поручено командовать всеми войсками Таглиоса в низовьях реки. Интересно, насколько серьезно эти двое относятся к своему назначению? За пределами крепости они появлялись редко. Поддерживает ли Нож с ними связь? Последнее время он был очень занят. Спать ложился позже меня, потому что не только муштровал подчиненных, но и сам усиленно тренировался. Интересно, зачем это ему? Я чувствовала в нем накопившуюся безотчетную злобу.
Подозреваю, что он из тех, кто считает своим долгом изменить мир.
Людей этого типа легко подчинить своей воле. Гораздо легче, чем таких, как Лебедь, желающих только одного – чтобы их оставили в покое.
– Подумываю тебя повысить, – сказала я.
Он с саркастической усмешкой спросил:
– До какой должности, до твоей? Или ты и себя хочешь повысить?
– Конечно хочу. Ты будешь командовать годжийским легионом, а я – всей армией.
– Отправляешься на север? – Он был догадлив и не любил ходить вокруг да около.
– Мне надо в Таглиос. Этого требуют мои интересы.
– Там опасно. Все равно что лезть в пасть к крокодилу.
– Не поняла.
– Ты должна быть здесь. Формировать армию, набираться сил. Но и там тебе нужно быть, чтобы укоротить жрецов. Иначе они не пустят в Отряд добровольцев.
– Да.
– Тебе нужны командиры, которым можно доверять. Пока что ты в одиночестве.
– Разве?
– Возможно, я ошибаюсь, неверно оценивая интересы Нарайяна и Синдху.
– Возможно, не ошибаешься. У них свои задачи. Что ты знаешь об этих людях?
– Лишь то, что они – не те, за кого себя выдают.
– Ты слышал об обманниках, Нож? Их еще называют душилами.
– Это культ смерти. Вероятно, он остался только в легендах. Радиша упоминала обманников и их богиню. Колдуны верят в их существование и очень боятся. А воины говорят, что душил истребили. И что же, это не так?
– Не так. Секта сохранилась. Она поддерживает меня, потому что ей это выгодно. Я не буду знакомить тебя с религией душил. Она омерзительна, и я не уверена, что ее основные догматы были изложены мне правдиво.
Он что-то проворчал. Интересно, о чем он сейчас думает? По виду не определишь.
Мне доводилось встречать таких, как он. Если вдруг встречу обладателя совершенно незнакомой натуры, запомню этот день на всю жизнь.
– Не волнуйся и поезжай на север. Я справлюсь в Годже.
Я не сомневалась, что так и будет. Мы пошли назад, в лагерь. По дороге я пыталась не ощущать смрада с другого берега реки.
– А к чему стремишься ты, Нож? Почему решил присоединиться к моему делу?
Он пожал плечами – для него это был нетипичный жест.
– В мире много зла. Наверное, я всего лишь выбрал одно из зол, чтобы вести личную войну с остальными.
– Откуда такая ненависть к жрецам?
На сей раз он не стал пожимать плечами. Но и уклонился от прямого ответа.
– Если каждый человек в этом мире выберет одно из зол и поведет беспощадную борьбу с ним, зло когда-нибудь исчезнет.
Это самый простой способ борьбы. Извечный. А сколько зла совершается во имя высоких целей! Ни один злодей себя таковым не считает.
Но я не стала разубеждать Ножа. Пусть себе тешится иллюзиями. Если это и в самом деле иллюзии. Думаю, на самом деле их у Ножа не больше, чем у клинка.
Вначале я считала, что просто нравлюсь ему, как, например, Лебедю. Так мне казалось, когда он на меня смотрел. Но ни разу Нож не намекнул, что воспринимает меня не только как товарища по оружию.
Этот человек оставался для меня загадкой.
– Ты поговоришь с Лебедем и Корди? – спросил он. – Или лучше я?
– О чем ты?
– Зависит от того, что бы ты хотела обсудить. И как. Пококетничаешь с Лебедем – он на край света за тобой пойдет.
– Неинтересно.
– Ладно, тогда я сам с ним потолкую. А ты поезжай в Таглиос и сделай там все, что нужно.

Следующий рассвет застал меня в пути на север, в сопровождении двух неполных и слабо обученных рот, а также Нарайяна, Рама и обоза с трофеями, добытыми в схватке со всадниками Хозяев Теней.

24

Радиша нетерпеливо ждала, когда Копченый наконец убедится в том, что его чары успешно защищают от подслушивания.
Прабриндра Дра развалился в кресле, глядя на суету лениво и равнодушно. Но когда колдун дал знак, что все в порядке, князь заговорил первым:
– Что, сестренка, плохие новости?
– Плохие? Не знаю. Но уж точно неприятные. Разгром при Дежагоре был ужасен. Зато, по мнению сведущих людей, Хозяева Теней понесли большие потери и в этом году беспокоить нас больше не будут. А женщина, при виде которой у тебя текут слюнки, осталась жива.
Прабриндра усмехнулся:
– Это плохая новость или хорошая?
– Зависит от интерпретации. В данный момент, пожалуй, Копченый прав.
– То есть?
– Она утверждает, что, несмотря на поражение, Черный Отряд продолжает существовать и наш договор остается в силе. Представила мне список необходимого: люди, оружие, снаряжение.
– Она это серьезно?
– Более чем. Напомнила мне о прошлом Отряда, а также об участи, постигшей тех, кто нарушал контракты.
Прабриндра хмыкнул:
– Отчаянная девчонка. Ее кто-нибудь поддерживает?
Копченый что-то пискнул, а Радиша сообщила:
– Ею уже организована армия в две тысячи человек. Сейчас они готовятся к войне. Дорогуша, это опасный враг. И тебе не стоит ее недооценивать.
Копченый опять пискнул, он, видимо, хотел что-то сказать, но не мог сформулировать мысль.
– Она прикончила Джахамараджа Джа. Тот строил против нее козни. Был человек, и нет человека.
Князь глубоко вдохнул и медленно выдохнул, надувая щеки.
– Она неглупа. Однако это не лучший способ расположить к себе жрецов.
Копченый снова невнятно залепетал.
– А она и не пытается, – сказала Радиша. – Переманила Ножа, он у нее теперь чуть ли не правая рука. Ты ведь знаешь о его отношении к жрецам. Черт бы тебя побрал, Копченый! Не все сразу.
– А Мэзер, а Лебедь?
– Эти остались с нами… надеюсь. Но Лебедь тоже от нее без ума. Что вы все в ней нашли, не понимаю.
– Экзотическая штучка, – хмыкнул князь, – и выглядит шикарно. А где они сейчас?
– Я оставила их там, командовать. Но похоже, из этого ничего не вышло. Она считает себя Капитаном и делает все, что заблагорассудится. Эти двое – мои глаза. Будут нас информировать. Ладно, Копченый, выкладывай.
– Что это он лепечет?
– По его мнению, она заключила союз с душилами.
– С душилами?
– Да. Это адепты Кины. Те самые, из-за которых Копченый непрерывно скулит.
– Интересно.
– Когда она была у меня в первый раз, ее сопровождали двое обманников. Или эти люди выдавали себя за таковых.
Наконец Копченому удалось выговорить:
– На ней был их плат. Уверен, она собственноручно удавила Джа. А потом избавилась от трупа согласно ритуалу.
– Дайте-ка подумать… – Князь сложил у рта ладони и помолчал. Наконец он произнес: – Это люди из тех, кого она рекрутировала? Или она заключила союз со всей сектой?
Копченый залепетал, а Радиша вскинулась:
– Не знаю. Да и кто знает, каковы цели у культа Кины? Это не монолитная организация.
– Она носит румел, – сказал Копченый, – и в бою с конницей Хозяев Теней изображала саму Кину.
Радише пришлось рассказать об этом подробнее.
– А почему мы предполагаем худшее? – усомнился князь. – Ведь этот союз так маловероятен.
– Дорогуша, даже если в ее распоряжении лишь горстка душил, она обладает ужасной силой. Эти люди ничуть не боятся смерти. Если им прикажут убивать, они будут убивать, чем бы это ни грозило им самим. И если в нашем окружении есть обманник, разоблачить его невозможно.
– Год Черепов! – возвестил Копченый. – Он грядет.
– Не будем отвлекаться. Итак, сестренка, ты говорила с ней. Чего она хочет?
– Продолжать борьбу. Выполнить обязательства Черного Отряда, а затем потребовать от нас соблюдения договора.
– Коли так, непосредственной опасности нет. Почему бы не предоставить ей свободу действий?
– Надо уничтожить ее немедленно, – заявил Копченый. – Не дожидаясь, когда она наберется сил. Иначе она уничтожит Таглиос.
– По-моему, он делает из мухи слона. Тебе это не кажется, сестрица?
– Теперь уже не уверена.
– Почему?
– Ты с ней не общался – у нее напор как у девятого вала. Поверь, это страшный человек.
– А Хозяева Теней? Кто разделается с ними?
– У нас год впереди.
– Думаешь, нам самим удастся собрать армию?
– Не знаю. Похоже, мы совершили непоправимую ошибку, заключив договор с Черным Отрядом. Тише, Копченый. Мы заманили их в ловушку, а теперь угодили в нее сами. Слишком глубоко увязли, и поздно отступать. И Лебедь, и Нож, и Мэзер убеждены в том, что мы с самого начала не собирались играть честно. Наверняка Нож поделился своими сомнениями с этой женщиной.
– В таком случае надо действовать осторожно. – Какое-то время Прабриндра раздумывал. – Но пока я реальной угрозы не вижу. И если она хочет добраться до Хозяев Теней, повторяю, следует предоставить ей полную свободу действий.
С Копченым случился припадок. Он разразился шквалом ругательств и страшных пророчеств. И в каждой фразе звучало «Год Черепов».
В его театральной патетике было столько малодушия, что Радиша поневоле приняла сторону князя.
Брат и сестра оставили колдуна наедине с его истерикой и отправились в свои покои. По пути Прабриндра спросил:
– Что с ним случилось? Начисто потерял самообладание.
– Чего-чего, а самообладания ему всегда не хватало.
– Это точно, но сейчас он из мыши превратился в медузу. То Хозяев Теней боялся, а теперь – душил.
– И я их боюсь.
Князь фыркнул:
– Сестрица, у нас гораздо больше власти, чем ты подозреваешь. Как-никак нам подчиняются три культа.
Радиша презрительно хмыкнула. Она-то знала, чего стоит это подчинение. Достаточно вспомнить Джахамараджа Джа.

25

Под открытым небом вокруг костра сидело восемь человек. Это была комната без потолка на последнем этаже четырехэтажного дома без крыши в худших трущобах Таглиоса. У домовладельца случился бы удар, доведись ему увидеть, чем эти люди занимаются.
Они провели здесь считаные дни, эти сморщенные смуглые карлики, не похожие на коренных таглиосцев. Но в городе, расположенном на великой реке, часто появлялись чужеземцы. Поэтому люди с необычной внешностью не привлекали ничьего внимания.
Помещение было открыто всем стихиям, о чем карлики теперь жалели.
Над рекой шел летний дождик. Не очень сильный, но тучи будто навсегда поселились над городом. Жители Таглиоса радовались дождю, он очищал воздух от пыли и чада, уносил скопившийся на улицах мусор. Но завтра будет сыро и душно, и мало кому это понравится.
Семеро не шевелились, глядя в огонь. Восьмой время от времени подбрасывал топливо или горсть благовоний, отчего взлетали искры и клубился ароматный дым.
Карлики были терпеливы. Они занимались этим каждую ночь по два часа кряду.
Внезапно на верхних кромках стен зарябила мгла. Тени хлынули вниз, заплясали среди сидящих, за их спинами. Карлики не шелохнулись, ничем не выдали, что заметили чужое присутствие. Один передал другому горсть ароматической смеси, затем спокойно сложил руки на коленях. Тени окружили его, что-то шепча.
– Понимаю, – ответил он на языке, не известном ни в Таглиосе, ни на расстоянии шестисот миль вокруг.
Тени исчезли. Но люди так и сидели, пока костер не потух. Вот тут кстати пришелся дождь. Он быстро погасил тлеющие угли.
Тот, кто следил за огнем, произнес краткий монолог. Остальные выслушали и дружно кивнули. Распоряжения получены, обсуждать их нет необходимости.
Через несколько минут все покинули комнату.

Оказавшись под дождем, Копченый выругался:
– Проклятая моя судьба. Вечно все идет наперекосяк. – Опустив голову, он побежал вперед. – И что я вообще тут делаю?
Надо было задержаться в покоях Радиши, образумить ее, чтобы она, в свою очередь, убедила брата. Все планы под угрозой, пока та женщина стоит на пути.
Крушение планов чревато гибелью Таглиоса. И как они этого не понимают?
Иногда свежий воздух прочищает мозги. Копченому необходимо было выйти из дворца, чтобы побыть вдали от людей, наедине с собой, не чувствуя никакой зависимости. И тогда решение придет само. Он был уверен, что выход есть. Должен быть.
Летучая мышь пролетела так близко, что он ощутил дрожащий от ее крыльев воздух. Летучая мышь? В такую погоду?
Он вспомнил: когда-то, еще до отправления войска в поход, этих летучих мышей было видимо-невидимо. Пока кто-то не принял решительные меры для их уничтожения. Кажется, то были колдуны, которые сопровождали Черный Отряд.
Он резко остановился, охваченный страхом. Летучая мышь под дождем? Дурной знак.
Он отошел еще не слишком далеко. Если повернуть, через минуту он будет во дворце, в безопасности.
Еще одна летучая мышь пролетела мимо. Он уже готов был бежать, но путь преградили трое неизвестных.
Копченый круто повернул назад.
Еще люди. Кругом люди. Его обступили со всех сторон. За какое-то мгновение он оказался в центре толпы. Но это только казалось. На самом деле их было шестеро. Один сказал на ломаном таглиосском:
– Твоя хотеть смотреть одна человек. Твоя шагай.
Копченый затравленно огляделся. Бежать некуда.

Копченый размышлял о парадоксе своего бытия. Ему ничто не грозило, а он постоянно трясся. Теперь же, когда опасность рядом, он совершенно спокоен.
Колдун шел по мокрым темным улицам в окружении таких же, как и он, коротышек. Мозг работал четко. Вполне можно смыться, в любую минуту. Пустяковое заклинание – и его уже нет, он далеко, под надежной защитой.
Но что-то близится. Похоже, что-то важное – надо бы узнать. А заклинание произнести он всегда успеет.
Он притворился напуганным и растерянным – таким, как всегда. Его привели его в самый убогий нищенский квартал города, к зданию, угрожавшему вот-вот рухнуть. Здание это устрашило Копченого сильнее, чем карлики.
По скрипучей лестнице все забрались наверх, и один из сопровождающих постучал в дверь условным стуком. Та отворилась; они вошли, и Копченый увидел того, кто их ждал. Он ничем не отличался от шестерых – ну прямо птенцы из одного гнезда. Разве что на таглиосском этот говорил сносно.
– Так это тебя зовут Копченым? – спросил он. – Главный пожарный? Не могу припомнить твой титул полностью.
Колдун понимал, что им известны и имя, и должность, иначе зачем бы его привели сюда.
– Все верно. Но ты ставишь меня в невыгодное положение…
– У меня нет имени. Можно называть меня Тем, Кто Возглавляет Восьмерку Несущих Службу. – Его губы тронула улыбка. – Громоздко, да? Но в восьмерке только я умею говорить на твоем языке. Так что ты меня ни с кем не спутаешь.
– Почему вы прервали мою прогулку?
«Спокойный, беспечный тон», – сказал себе Копченый.
– Потому что у нас с тобой есть нечто общее, а именно правильное отношение к великой опасности, способной уничтожить весь мир. Я подразумеваю Год Черепов.
Теперь Копченый понял, кто перед ним.
Он не потерял самообладание, но мысли пошли вразброд. Все усилия сохранить инкогнито оказались напрасны. Хозяева Теней разыскали его.
Может, Лебедь и прав. Да, он, Копченый, трус. Он всегда это знал. Но не безнадежный! При необходимости он способен одолеть страх.
И все же… все же Копченого злило, что Плетеный Лебедь оказывался прав всегда. Эта презренная скотина, ходящая на задних лапах и подражающая человеческой речи….
– Год Черепов? – спросил Копченый. – К чему ты клонишь?
Губы карлика чуть растянулись в улыбке.
– Будем откровенны, чтобы не тратить время зря. Тебе же известно, что зашевелилась Кина. А когда такое происходит, вокруг разбегаются волны и пробуждают других тварей, которым лучше бы оставаться спящими. По миру уже ползут первые слухи о Кине. И вскоре ставшая ее аватарой женщина осознает свою истинную сущность.
– По-твоему, я настолько наивен? – забрюзжал Копченый. – Неужели полагаешь, что меня так легко переманить? Или надеешься сломить меня, играя на моих страхах?
– Нет. Это не входит в наши задачи. Тот, кто послал нас сюда, невероятно могуществен, по сравнению с ним ты просто мышонок. Но и он боится. Он бросил кости времен; он знает, что грядет. Эта женщина способна принести нам истинный Год Черепов. Она станет тем, кем была прежде, и вдобавок Кина вдохнет в нее свою силу. Перед таким ужасом меркнут все остальные; любые войны и распри теперь не важнее детских ссор. Но пославший меня не имеет возможности сам добраться до источника опасности. Женщина окружила себя Детьми Кины, с каждым часом она все сильней. Тот, кому я служу, остался сдерживать прилив Тьмы, наползающий на Тенелов. Все, что он в состоянии сделать, – это послать тебе просьбу о помощи и гарантировать поддержку. Ты можешь в любой момент убедиться в его дружеском расположении и передать через меня ответ.
Тут какая-то интрига. Вне всякого сомнения, изощренная. Копченый не посмел сразу отказаться от участия в ней. В этой комнате недавно колдовали. Но проверить догадку не было времени.
Если он ответит отказом, то, может статься, живым его отсюда не выпустят.
– И кому именно из Хозяев Теней ты служишь?
Он почти не сомневался, что знает ответ. Ведь собеседник упомянул Тенелов.
Смуглый улыбнулся:
– Здесь его зовут Длиннотенью. Он известен также под другими именами.
Итак, Длиннотень – хозяин Тенелова, тот самый, наименее знаменитый из четырех, чья империя наиболее удалена от Таглиоса. Ходили слухи, что он не в своем уме. Длиннотень не принимал активного участия в нападениях на Таглиос.
– Тот, кто послал меня, – сказал чужеземец, – не вовлечен в эту войну. Он выступал против нее с самого начала и отказался участвовать. Хватало угроз более серьезных и близких, и ему было не до Таглиоса.
– Но люди твоей породы несколько раз нападали на Таглиос.
– Да. На реке, на юге. Выполняя условия договора. Можешь ли ты, колдун, привести услышанное к общему знаменателю?
– Женщина.
– Вот именно. Женщина – орудие Кины. Тот, кто послал меня, бросал кости времен. Пока она превращается в чудовище, мой господин вынужден тратить силы на других врагов. Охваченный страхом и отчаянием, он нуждается в союзниках. И готов отдать больше, чем взять. В Таглиосе проросло семя катастрофы, а от моего господина почти ничего не зависит. Вырвать роковой росток должны сами таглиосцы.
– Идет война. И не таглиосцы ее начали.
– Но и не он. А войне можно положить конец. Для этого у него средства найдутся. Войну развязали трое; двоих уже нет. Грозотень и Лунотень мертвы, а Тенекрут не в счет. Он командует объединенными силами, будучи тяжело ранен. Его можно склонить к заключению мира или в крайнем случае просто ликвидировать. Прекратить безумие и восстановить мир – решаемая задача. И Таглиос вернется к прежней жизни. Но тот, кто послал меня, не приложит усилий, не получив гарантий, что ему помогут избавиться от части забот.
– О каких заботах речь?
– Блистающий Камень. Хатовар. Ты не безграмотный крестьянин, наверняка читал древние тексты и знаешь, что Кхади шадаритов – лишь бледная тень Кины, хотя жрецы Кхади и отрицают это. Тебе также известно, что Хатовар на древнем языке означает «трон Кхади» и его считают местом падения Кхади на землю. Тот, кто меня послал, полагает, что легенда о Хатоваре – отголосок изначальной, подлинной истории Кины.
Копченый старался обуздать тревогу и боязнь. Вымучив улыбку, он сказал:
– Мне нужно время, чтобы все это переварить. Очень уж ты щедр на пищу для размышлений.
– Это только первое блюдо. Скажу откровенно: мой господин доведен до отчаяния. Ему нужен друг, союзник, пользующийся влиянием и имеющий возможность вырвать с корнем сорняк, прежде чем тот даст семена. Он сделает все, что в его силах, дабы доказать серьезность своих намерений. Он даже велел передать, что ты можешь посетить его и убедиться в его честности, если сочтешь этот шаг безопасным для себя. Возьми телохранителей, сколько сочтешь нужным.
– Слишком много пищи, – повторил Копченый. Ему хотелось только одного – уйти из этой комнаты живым.
– Верно, ее достаточно, чтобы перевернуть твой мир. А сколько будет еще! Однако наша встреча затянулась. Нам не нужно, чтобы твое отсутствие вызвало тревогу. Отправляйся домой. Подумай. Реши.
– Как мне с тобой связаться?
Смуглый улыбнулся:
– Сразу после ухода мы покинем этот дом и больше сюда не вернемся. Это на тот случай, если вдруг тебе захочется стать героем. Уверен, ты не позволишь себе столь недальновидного поступка. Когда наступит время, летучая мышь найдет тебя. И мы снова встретимся в каком-нибудь укромном месте.
– Ладно, ты прав, мне пора возвращаться.
Копченый направился к двери, все еще сомневаясь, что ему позволят уйти. Но никто не встал у него на дороге.
Поразмыслить было о чем. По крайней мере один факт, вычлененный из услышанного, был крайне важным: Хозяева Теней заслали в город новых шпионов вместо прежних, уничтоженных колдунами Черного Отряда.

Смуглый коротышка, который плохо говорил по-таглиосски, спросил вожака:
– По-твоему, он заглотит крючок?
Тот пожал плечами:
– Сведений вполне достаточно. Мы знаем слабые места Копченого: страхи, самолюбие, амбиции. Он получил шанс разрушить то, что ненавидит и чего боится. А также выставить себя великим миротворцем. Мы предлагаем ему возможность расширить границы его власти с помощью союзников. И если он вынашивает изменнические планы, то сейчас ему был дан намек о вероятности их осуществления.
Собеседник улыбнулся, остальные тоже. Затем вся восьмерка начала собирать вещи.
Вожак надеялся, что Копченый не станет ломаться слишком долго. Ибо Хозяин Теней торопился. А когда Длиннотень чем-то встревожен, он не склонен любезничать со слугами.

26

Радиша имела лишь один день форы. Хоть тысяче воинов сложнее сниматься с лагеря и останавливаться на привалы, чем маленькой группе, мы сокращали отрыв. Нарайян выбрал для этого похода самых умелых и надежных. И мы добрались до города через два часа после Радиши.
Мы дерзко промаршировали через ворота, демонстрируя свои трофеи, и направились прямиком в казармы, где Отряд готовил таглиосские легионы. Сейчас в казармах жили те, кого мы оставили в городе, те, кто был ранен при Годже, и вступившие в армию после нашего ухода. Большинство ночевали в своих домах, а по утрам собирались здесь для самостоятельных тренировок. Помещения были переполнены. Количество новобранцев перевалило за четыре тысячи.
– Возьми их под начало, – приказала я Нарайяну, когда разобралась в ситуации. – Они нам пригодятся. По возможности изолируй их тут, поработай с ними.
– Легко сказать, но насколько это осуществимо?
– Весть о нашем прибытии уже разнеслась, – сказал он. – Скоро весь город узнает.
– Это неизбежно. Многие таглиосцы захотят услышать о судьбе сограждан – тут почти у каждого погибшего осталась родня. Надо обзавестись друзьями, пусть они расскажут.
– Мы увязнем в этом.
Он все чаще упускал слово «Госпожа» в беседах со мной. Похоже, считал себя моим деловым партнером.
– Возможно. Но дай понять населению, что мы не уклоняемся от ответа. А еще распространи весть о том, что в Дежагоре заперто большое число таглиосцев и, если мне окажут некоторое содействие, я возьмусь их освободить.
Нарайян как-то странно посмотрел на меня:
– Никаких шансов, Госпожа. Даже если эти люди еще дышат, их нужно считать мертвецами.
– Мы с тобой это знаем, а остальным знать не обязательно. И если кто-нибудь спросит, надо говорить, что для их освобождения необходимо как можно скорее собрать и вооружить войско. Этим мы свяжем руки тем, кто намерен нам помешать. Если кто-то заартачится, это будет означать, что ему безразлична судьба сограждан. Нож говорит, здешнее простонародье считает своих жрецов ворами. Люди возмутятся, если святоши решат бросить в беде их сыновей, братьев и мужей. Пусть религиозные распри сослужат нам службу. Если гуннитский жрец выступит против меня – обратимся к шадаритским и веднаитским мирянам. И не забывайте повторять, что я – единственный профессиональный солдат в округе.
Нарайян опять состряпал свою отвратительную ухмылку:
– Вижу, ты все продумала.
– А чем еще заниматься в дороге? Итак, принимайся за дело. Мы должны взять власть в свои руки, пока у местных не возникли сомнения в необходимости нашего присутствия. Не будем ждать, пока недруги опомнятся и придумают, как нам помешать. Разошли лазутчиков к твоим братьям. Нам нужна информация.
Нарайян, не будучи харизматическим лидером, все же обладал организаторскими способностями. Благодаря этим способностям он смог возглавить мелкую шайку, а крупная не подчинилась бы ему, как бы он ни раздувался от важности.
Эти мысли заставили меня вспомнить о Костоправе. Вот уж у кого харизмы не было ни на грош. Обычный командир, рабочая лошадка: намечал задачу, оценивал варианты ее решения и привлекал наиболее, по его мнению, дееспособных людей. И ведь не ошибался… Только в последней битве, при Дежагоре, стала очевидна его слабость.
Он не умеет принимать решения на ходу. У него плохо развита интуиция.
В прошедшем времени, женщина. Он мертв.
Не хочется думать о нем. Боль еще не утихла. Ничуть.
Не хочется – и не нужно. У меня слишком много дел.
Мысли перескочили на новобранцев-копейщиков, свалившихся как снег на голову.
Не сказать, что это серьезный ресурс. Этих юношей много, они полны решимости, но вряд ли среди них найдутся прирожденные лидеры, способные сразу стать командирами. Проклятье! Как же недостает военной машины, что была у меня когда-то!
Вдруг подумалось: а что я вообще тут делаю и зачем явилась? Лишние мысли, женщина. Все равно нет дороги назад. Нет больше той империи. И нет тебе места на родине.
Не хватало мне не только моих армий, но и разведки. Как без нее выведывать тайны врага?
Рам оставался моей тенью, он был готов защитить меня любой ценой. Может, это строжайший приказ джамадара Нарайяна?
– Рам, знаешь ли ты окрестности Таглиоса?
– Нет, Госпожа. До того как вступил в Отряд, я здесь не бывал.
– Мне нужны люди, знакомые с территорией. Будь любезен, найди их.
– Зачем, Госпожа?
– Это место не годится для лагеря. Как тут обороняться, если на ночь большинство рекрутов расходится по домам? – И зачем я ему это объясняю? – А их ничто не должно отвлекать. Наилучший вариант – возвышенность, у южной дороги, поближе к воде и лесу.
– Поищу, Госпожа. – Он не хотел меня оставлять.
Однако рявкать на него уже не приходилось. Он учился. Еще годик, и совсем обтешется.
Прежде чем он вернулся, рядом со мной возник Нарайян:
– Все идет как надо. Народ возбужден. Те, кто побывал там – а таких не меньше шестисот, – рассказывают, как мы побили конницу, и привирают от души. Ходят слухи, что Дежагор будет взят еще до сезона дождей. Так что мне и не пришлось особенно стараться.
В сезон дождей дельта Майна непроходима. Пять-шесть месяцев река надежно защищает Таглиос от Хозяев Теней – впрочем, и наоборот. А что, если я застряну на южном берегу, когда польют дожди? Не страшно: это время можно потратить на серьезную подготовку армии.
Правда, случись что, бежать будет уже некуда.
– Нарайян, принеси…
– Что, Госпожа?
– Прости, я забыла, что ты со мной недавно. Хотела послать тебя за книгами, которые мы заполнили перед походом на юг.
Мы тогда произвели кропотливый учет солдат, припасов, лошадей и прочих потребных для армии ресурсов, и книги с этими сведениями должны были находиться где-нибудь поблизости.
Половодье – не помеха, если у тебя достаточно людей и материалов.
– Госпожа? – отвлек меня от рассуждений Нарайян.
– Извини. Пытаюсь понять, что я здесь делаю. Со мной так бывает.
Он понял меня буквально и заговорил о мести и о необходимости восстановить Отряд.
– Знаю, Нарайян. Это просто усталость.
– Так отдохни. Скоро тебе понадобятся силы.
– Что ты имеешь в виду?
– Уже собираются желающие узнать о судьбе родственников. Весть о нашем прибытии дошла до ушей ложных жрецов и даже проникла во дворец. Наверняка с тобой захотят встретиться, чтобы выяснить, какую выгоду можно из этого извлечь.
– Ты прав.
Вернулся Рам с полудюжиной человек и какими-то картами. Никто из этих шестерых не участвовал в походе на север. Они нервничали. Показали мне три места, отвечавшие, как им представлялось, моим требованиям.
Одно я отвергла сразу – там была деревня. Остальные тоже оказались малопригодными. Значит, придется искать самой.
Вот и занятие, чтобы убить время.
С годами я, как и Костоправ, становлюсь саркастичной.
Поблагодарив, я отослала их. Несколько минут отдыха пойдут мне на пользу. Как сказал Нарайян, скоро толпа начнет осаду и у нас могут возникнуть проблемы с теми, кому не терпится увидеть своих родных.
Я отволокла свои вещи в уже знакомую мне с прошлого раза комнатку, где я жила тогда одна, и рухнула на койку: все тот же камень, прикрытый тряпкой.
Просто полежу самую малость.

Прошло несколько часов. Мне снился сон, и я с трудом вернулась в явь, когда меня разбудил Нарайян. Я побывала в пещерах древних предков. И голос, зовущий меня, звучал теперь громче, яснее, настойчивее.
– Что за шум?
– Родственники оставшихся у Дежагора. Я разрешил им проходить через ворота по одному, но они устроили давку. Их собралось четыре тысячи – и толпа все растет.
– Уже темно. Почему не разбудил меня раньше?
– Ты нуждалась в отдыхе. Да к тому же дождь зарядил… Это нам на руку.
– Да, кого-то он удержит дома. – Но и с теми, кого не удержал, быстро разобраться не получится. – Перед походом на юг мы устроили парад на площади. Не помню, как она называется. Выясни. И скажи тем, у ворот, чтобы перебрались туда. А воинам вели, как только распогодится, приготовиться к короткому параду. Раму вели принести мои доспехи, шлем не понадобится.

На площади толпилось пять тысяч человек. Перед этим морем фонарей, факелов и лампад я появилась верхом на жеребце, а позади стояли шеренги солдат. Мой голос звучал в полной тишине:
– У вас есть право знать, какая судьба постигла ваших близких. Но и моим воинам, и мне предстоит огромная работа. Если вы нам поможете, мы управимся быстрее. А вздумаете устраивать беспорядки – мы никогда не решим наших проблем. – На таглиосском я говорила теперь значительно лучше, меня понимали. – Я буду указывать на кого-нибудь из вас, а он четко и громко выкрикнет имя человека, о котором хочет узнать. Если кто-нибудь из моих воинов помнит его, он скажет об этом. Надо будет подойти к этому воину. Но разговор должен быть коротким и спокойным. Если новость окажется плохой, держите себя в руках. Кроме вас, есть и другие, им тоже не терпится услышать о судьбе своих близких.
Я сомневалась, что все пройдет гладко. Но надеялась, что мой жест простым людом будет воспринят с теплотой.
Получилось даже лучше, чем я рассчитывала. Таглиосцы, надо отдать им должное, народ смирный, они привыкли беспрекословно выполнять приказы. А когда поднялся шум, мне достаточно было заявить, что, если он не прекратится, мы немедленно покинем площадь.
Некоторых воинов замучили расспросами. Я велела Нарайяну пройтись по рядам и объявить тем солдатам, кто, по его мнению, проявил инициативу, усердие и преданность делу, что им предоставлен короткий отпуск. А заодно объяснить менее трудолюбивым, почему они останутся в лагере. Политика кнута и пряника.
И это помогло. Даже юнцы вели себя как подобает. Всю ночь мы отвечали на вопросы, но сумели удовлетворить любопытство лишь половины собравшихся. Я неоднократно упоминала Джахамараджа Джа, из-за которого легион Могабы и множество других солдат при Дежагоре попали в западню. Я давала понять, что нам известны имена далеко не всех людей, находящихся в осажденном городе.
Большинства, наверное, уже нет в живых.
Кнут и пряник… Я так преуспела в игре на чувствах, что, кажется, могла бы этим заниматься и во сне.
Явился гонец. Он сообщил, что в лагере меня ждут жрецы.
– Долго же они собирались, – пробормотала я.
Интересно, почему тянули? Пребывали в растерянности или копили силы для открытого столкновения? Впрочем, им все равно придется ждать, пока мы не закончим.
Дождик прекратился. В сущности, его и не было, так, чуть-чуть покапал.
Площадь опустела. Я спешилась и пошла рядом с Нарайяном. Теперь нас было на семьдесят человек меньше – они получили отпуска.
– Ты заметил летучих мышей?
– Да, Госпожа. – Он был озадачен.
– Это что, какое-нибудь особое знамение Кины?
– Едва ли… Но я не жрец, в знамениях мало смыслю.
– Они здесь не просто так.
– Поясни.
– Их присутствие недвусмысленно говорит о том, что к нам проникли лазутчики Хозяев Теней. Итак, приказ по Отряду: всех летучих мышей убивать. И желательно выяснить места гнездовий. Любого чужеземца сразу брать под наблюдение. Среди населения пустите слух: опять появились шпионы. И я не прочь побеседовать с кем-нибудь из них.
Скорее всего, нас завалят доносами на людей, которые тут совершенно ни при чем. Но возможно, среди заподозренных будут не только невинные. Вот им-то и надо пересчитать зубы.

27

На встречу со мной явились иерархи из всех трех религиозных культов. Они были недовольны тем, что я заставила их так долго ждать. Но я не стала извиняться. Паршивое настроение – как раз то, что нужно для драки.
Дожидались они в столовой – другого места для них не нашлось. Но даже там им пришлось сбиться в кучу, чтобы не мешать новобранцам, которым больше негде было расстелить свои одеяла. Перед тем как войти, я сказала Нарайяну:
– Один – ноль в мою пользу. Не я к ним пришла, а они ко мне.
– Наверное, не хотят, чтобы тайно от них ты договорилась с другими.
– Наверное.
Сияя моей самой приветливой улыбкой и доспехами, я вошла в столовую.
– Доброе утро. Польщена визитом, но у меня нет времени на церемонии. Если хотите что-то обсудить, давайте сразу к делу.
Они растерялись. Женщина, говорящая таким тоном, – здесь это что-то новенькое.
Кто-то невидимый за спинами остальных, попытался смутить меня дерзкой репликой.
– Моя позиция? Охотно объясню, чтобы больше к этому вопросу не возвращаться. Религия мне безразлична – при условии, что ей безразлична я. То же касается и общественного устройства. Я солдат из Черного Отряда, того самого, который заключил договор с Прабриндра Дра с целью освободить Таглиос от Хозяев Теней. Я заменила погибшего Капитана. И я выполню условия договора. Если это заявление не является исчерпывающим ответом на ваш вопрос, то, очевидно, и остальные вопросы не заслуживают ответа. Мой предшественник был терпелив, он старался никого не обижать. Я этим качеством не обладаю. Предпочитаю действовать прямо и жестко. Еще вопросы есть?
Вопросы, конечно, были. Жрецы стали жаловаться. Я выбрала того, с кем уже встречалась раньше. Этот лысый гуннит в красном балахоне был по натуре агрессивен и не пользовался особой любовью своих товарищей.
– Тал, ты чересчур напорист. Прекрати. И вообще, по какому праву ты сюда явился? Что вам всем от меня нужно? Еще раз повторяю: религия меня не интересует. А вас не должны интересовать вопросы военного характера. Давайте каждый займется своим делом.
Красавчик Тал отыграл свою роль блестяще. Его выступление было не просто оскорбительным. Он дал мне понять, что никакого другого отношения женщина не достойна. Особенно если эта женщина не пожелала совершить сатти.
Я швырнула в него Золотым Молотом, но целила не в голову, а в правое плечо. От удара он развернулся и полетел с ног. И орал больше минуты, прежде чем лишился чувств.
Наступила полная тишина. Все, включая вконец растерявшегося беднягу Нарайяна, смотрели на меня выпученными глазами.
– Видите? Я совсем не похожа на моего предшественника. Тот остался бы вежливым до конца. Он всегда предпочитал дипломатию и уговоры, а я считаю наглядные уроки наиболее эффективным способом убеждения. Итак, займитесь своими церковными делами, а мне предоставьте заботиться о воинской дисциплине и подготовке к боевым действиям.
Теперь до них должно было дойти. Согласно договору, заключенному Отрядом, Капитан на год становился военным диктатором. Костоправ не воспользовался этой властью. Я тоже не собиралась. Но сделала бы это, если бы потребовалось.
– Все, ступайте. У меня дела.
Они ушли. Тихие и задумчивые.
– Неплохо! – весело произнес Нарайян, когда жрецы оставили нас.
– Теперь они знают, с кем имеют дело. Знают, что я не отступлю от моей миссии и без колебаний расправлюсь с теми, кто вздумает мешать.
– Не стоит портить отношения с ними. Они могут быть опасными врагами.
– Знаю, что не стоит. Но это их выбор. Сейчас они в растерянности, а когда опомнятся, начнут мешать друг другу. Я выиграла время. Мне нужна разведка, Нарайян. Разыщи Рама и передай: я хочу встретиться с теми, кого он уже приводил. А теперь пора выбрать место для лагеря. – Не дожидаясь возражений, я добавила: – И еще скажи: если он хочет остаться моей тенью, пусть научится ездить верхом. Мне предстоит помотаться по окрестностям.
– Хорошо, Госпожа.
Он лишь на миг задержался, хмурясь. Должно быть, гадал, кто тут кукловод, а кто кукла. Пусть ломает голову. Пока он этим занят, у меня есть время, чтобы укрепиться.
Солдаты, присутствовавшие при моем разговоре с жрецами, таращились на меня с благоговейным страхом. Очень немногие осмеливались смотреть в глаза.
– Отдыхайте, воины, пока есть возможность. Время бежит быстро.
И я ушла к себе, чтобы дождаться Рама.

28

Костоправ вглядывался в дождливую ночную мглу, нервно крутя пальцами стебли. Снаружи фыркнул конь. А что, если воспользоваться темнотой, вскочить на одного из этих скакунов и умчаться прочь? Пятьдесят на пятьдесят, что не догонят.
Он взглянул на фигурку, которую сплел из травы. Величиной в два дюйма, она пахла чесноком. Пожав плечами, Костоправ швырнул человечка в дождь и достал горсть травы из кармана. Он сделал уже сотни таких фигурок. По ним можно считать время, проведенное здесь.
За спиной раздался мерный стук. Отвернувшись от темного окна, он медленно подошел к женщине. Где-то раздобыв инструменты оружейника, она уже второй день что-то мастерила. Похоже на черные латы. Но зачем они ей?
Она взглянула на фигурку лошади, которую тот плел.
– Достать тебе бумаги и чернил?
– А что, можно? – Он многое хотел бы записать – сколько себя помнил, вел Анналы.
– Можно. Не к лицу взрослому мужчине играть в игрушки.
Пожав плечами, он отбросил лошадку.
– Пора тебя осмотреть.
Она больше не носила балахон. На ней был тот самый костюм, в котором Костоправ увидел ее впервые, – из черной кожи, облегающий, но такого покроя, что невозможно понять, женщина перед тобой или мужчина. Костюм Душелова – так она его называла. Шлема пока не было.
Она отложила инструменты и с подозрением посмотрела на Костоправа, но выбранный ею голос звучал весело:
– Ты как будто расстроен.
– Так и есть. Встань.
Она подвинулась. Костоправ расстегнул воротник:
– Быстро заживает. Может, завтра сниму швы.
– Шрам будет очень заметен?
– Все зависит от силы твоих лечебных чар. Не знал, что ты тщеславна.
– Как все люди. Я женщина и хочу быть красивой. – Голос тот же, но уже без веселья.
– Ты и так красива, – сказал Костоправ без всякой задней мысли, просто констатируя факт.
Душелов была хороша собой. Как и ее сестра. После того как она сменила наряд, ее красота постоянно бросалась в глаза – и слегка бередила совесть.
Вдруг Душелов рассмеялась:
– Прочла твои мысли, Костоправ.
«Вряд ли, – подумал он. – Если бы прочла, они бы тебя не обрадовали».
Но она прожила много лет и неплохо изучила людей. Человеческий облик и поведение – для нее открытые книги.
– Что ты мастеришь?
– Доспехи. Скоро мы наберемся здоровья и отправимся в путь. Вот тогда повеселимся.
– Не сомневаюсь. – У него кольнуло в груди.
Он в самом деле был почти здоров. И вопреки ожиданиям никаких последствий ранения не замечал. Даже начал выполнять физические упражнения.
– Мы здесь оводы, любовь моя. Фактор хаоса. Моей дражайшей сестрице и таглиосцам ничего о нас не известно. А эти косолапые Хозяева Теней знают, где я, но не подозревают о твоем существовании, как и о нашем хирургическом сотворчестве. Для них я не более чем жужжащая в темноте муха. Вряд ли им придет в голову, что я способна вернуть себе прежний облик. – Она погладила Костоправа по щеке. – Я куда более практична, чем ты думаешь.
– В самом деле?
Она сменила голос на мужской; тон был жесткий, деловой и даже вызывающий.
– У меня повсюду глаза и уши. Ни одно слово, произнесенное теми, кто меня интересует, не будет пропущено. Недавно я отвлекла Длиннотень, и он не заметил, как Ревун посетил Тенекрута и разорвал нити управления.
– Проклятье! Теперь Тенекрут бросит все силы на Дежагор!
– Он просто-напросто притворится, будто все осталось по-прежнему. Осада Дежагора ему ничего не дает. Гораздо важнее сейчас укрепить свою позицию. Он прекрасно понимает, что Длиннотень уничтожит его, как только перестанет в нем нуждаться. Однажды они сцепятся. Вот тогда мы и порезвимся – будем подначивать драчунов, пускай рвут друг дружку в клочья. Возможно, после этой свары не останется ни Длиннотени, ни Тенекрута, ни Ревуна. Только мы с тобой да наша империя. А может быть, вселившийся в меня дух направит мою энергию в другое русло. Не берусь гадать, но одно сказать могу: игра будет интересной.
Костоправ слегка покачал головой. Как ни трудно поверить, все это может оказаться правдой. То, что ее планы несут гибель тысячам, а миллионам – горе, для нее не важно. Это просто интересная игра.
– Вряд ли я тебя когда-нибудь пойму.
Она захихикала, как легкомысленная девица. Но ни легкомысленной, ни девицей назвать ее было нельзя.
– Сама себя не понимаю. И давно уже оставила всякие попытки. Это только отвлекает.
Игры, игры… С раннего детства – манипуляции и козни, причем исключительно забавы ради. Наивысшее удовольствие – наблюдать, как раскручивается интрига и пожирает намеченную жертву.
Единственный раз она потерпела фиаско – когда попыталась сбросить сестру с трона. Да и то нельзя назвать это полной катастрофой, потому что Душелов чудом осталась жива.
– Скоро сюда придут адепты Кины, – сказала она, – и будет лучше, если они нас не застанут. Давай переберемся в Дежагор, устроим там небольшую суматоху. Надо успеть к тому моменту, когда Тенекрут решит, что пора ему сделать собственный ход. Наверняка это будет интересное зрелище.
Костоправ не понял, что она имела в виду, но вопросов задавать не стал. Он привык к ее манере говорить загадками. Когда Душелов хотела, чтобы до него дошло, она высказывалась по существу. Давить на нее бесполезно; остается лишь надеяться, что в свое время она все объяснит.
– Уже поздно, – сказала она. – На сегодня хватит. Пошли спать.
Он недовольно заворчал. От одной мысли о сне его бросало в холодный пот. Сон – это почти наверняка очередной кошмар.
Знал бы Костоправ способ скрыться от ворон, он бы рискнул и попробовал сбежать.
– Не спишь? – четверть часа спустя, когда они лежали в темноте, спросила Душелов.
– Ага.
– Холодно здесь.
– Угу.
Здесь всегда было холодно. Он частенько засыпал, так и не согревшись.
– Почему бы не перелечь ко мне?
От такого предложения его пробил озноб.
– Не думаю, что стоит.
– Хорошо, в другой раз, – рассмеялась она.
Засыпая, он размышлял о том, как ей удается всегда оставлять за собой последнее слово. Сказать, что ему снились кошмары, – ничего не сказать.

Внезапно он проснулся. Лампа горела, Душелов о чем-то тихо беседовала со стайкой ворон. Похоже, разговор шел о событиях в Таглиосе. Она казалась довольной.
Костоправ снова погрузился в сон, так и не разгадав, что это все означает.

29

Ни одно из осмотренных мест не подходило идеально для устройства лагеря. Выбор пал на руины древнего фортификационного сооружения. На протяжении веков люди растаскивали отсюда камни для своих нужд.
– Никто даже не помнит, как называлась эта крепость, – сказала я Раму, когда мы ехали обратно в город. – Есть о чем подумать.
– О чем?
– О том, что в мире все преходяще. Может быть, разыгравшиеся здесь когда-то события повлияли на историю Таглиоса.
Он как-то странно взглянул на меня, пытаясь, наверное, понять ход моих мыслей. Прошлым для него была минувшая неделя, будущим – завтрашний день. А того, что произошло до его рождения, и вовсе не было.
Однако я не считала дураком этого медлительного здоровяка-тугодума. Просто он обладал заурядным умом, которым еще не научился пользоваться.
– Не бери в голову. Просто на меня что-то нашло.
Это он понял, поскольку имел кое-какой жизненный опыт. На его жену и мать тоже иногда «находило».
Но сейчас он не мог раздумывать о подобных вещах – слишком озабочен был тем, как удержаться в седле.
Мы вернулись в военный городок и у входа увидели очередную толпу желающих узнать о судьбе своих близких. Они смотрели на меня с любопытством, совсем не так, как когда-то на Костоправа. Он был Освободителем, его встречали овациями. Я же в их глазах была каким-то выродком, взявшим на себя роль мужчины.
Вот они-то и помогут мне подняться. Я стану для них чем-то вроде легенды.
Меня догнал Нарайян:
– Прибыл посыльный из дворца. Князь приглашает тебя сегодня отужинать с ним. В какой-то роще.
– В роще? – Излюбленное место гуляний у местной знати. Там мы впервые встретились с князем. Костоправ взял меня тогда с собой. – Это просьба или приказ?
– Приглашение. Что-то вроде «не окажете ли вы мне великую честь».
– Ты его принял?
– Нет. Откуда мне знать, что это не противоречит твоим планам?
– Отлично. Отправь ему письмо: я согласна. Время?
– Не указано.
Эта встреча затормозит мою работу, но, возможно, она поможет предотвратить грядущее противоборство. В худшем случае я узнаю, каких неприятностей нужно ждать.
– Хочу начертить план будущего лагеря. Для начала пошлем одну роту и пятьсот новобранцев ей в помощь. Выбери тех, кого лучше держать подальше от города. Теперь о толпе, что ждет снаружи. Проблемы есть?
– Все хорошо, Госпожа.
– Добровольцы прибывают?
– Помаленьку.
– А разведка? Ты что-нибудь предпринял?
– Многие готовы доносить нам, в основном о чужеземцах. Но пока ничего интересного.
– Разведка – на тебе, работай. А сейчас дай мне сделать план. Еще надо будет составить список для Прабриндра, да и собой заняться.
Где-то в городке должен храниться имперский наряд, который я носила в прошлый раз, и карета, в которой я приехала с севера. Мы их оставили здесь, отправляясь в поход на Годжу.
– Рам, перед тем как мы ушли на юг, несколько оружейников изготовили для меня специальные доспехи. Неплохо бы их найти.
И я занялась картами и списком.

Карету, запряженную четверкой лошадей, нельзя было назвать шикарной, но она производила впечатление на окружающих. Я сделала особые подковы, чтобы из-под копыт щедро сыпались искры. Карету привела в порядок. На боковых дверцах красовался изрыгающий огонь череп – эмблема Отряда. Обитые стальными обручами колеса и подковы лошадей оглушительно грохотали.
Я была довольна собой.
До рощи добралась за час до заката. Войдя в нее, осмотрелась. Все в точности как тогда: сливки таглиосского общества заняты праздным времяпрепровождением. Меня сопровождали Рам и Абда, веднаит с красным румелом. Я не знала Абду, но взяла его с собой по совету Нарайяна.
Рам – чисто вымытый, с расчесанной шевелюрой и бородой, в новой одежде – выглядел красавцем. Чего нельзя было сказать про Абду – маленького злодея с бегающими глазками. А злодей – он и есть злодей, как его ни ряди.
Жаль, что я не взяла в телохранители еще и гуннитов. Это выглядело бы символично. Но второпях всегда что-нибудь да упустишь.
Прабриндра встал при моем приближении. Он улыбался:
– Ты нашла меня. А я волновался. Я ведь не уточнил, где буду ждать.
– Логика подсказала искать там, где мы виделись в прошлый раз.
Князь посмотрел на Рама и Абду. Сам он был без охраны. Тем самым давал мне понять, что не сомневается в преданности своих подданных? Но разве можно быть уверенной в этом?
– Располагайся, – предложил он. – Надеюсь, тебе понравится то, что я заказал.
Он озадаченно взглянул на Рама и Абду. Не знал, как себя вести в их присутствии.
– В прошлый раз тут кто-то пытался убить Костоправа. Забудь о моих друзьях, я доверяю им.
На самом деле я понятия не имела, насколько благоразумен Абда. Однако было бы глупо сообщить об этом князю.
Слуги подали закуски и напитки, возбуждающие аппетит. Если судить по здешнему благолепию, никак не подумаешь, что Таглиосу угрожает смертельная опасность.
– Ты сегодня прямо-таки лучишься красотой.
– Я этого не ощущаю. Наоборот, чувствую себя совершенно вымотанной.
– Нужно больше отдыхать. И не следует относиться к жизни чересчур серьезно.
– А что, Хозяева Теней решили устроить себе отдых?
Он выудил из тарелки нечто похожее на креветку. Интересно, как она тут оказалась? Впрочем, море не так уж и далеко.
Это навело меня на одну интересную мысль, но я решила отложить ее на потом.
Князь проглотил креветку и вытер салфеткой губы.
– Кажется, ты намерена доставить мне уйму хлопот.
– В самом деле?
– Носишься повсюду ураганом, не давая никому опомниться. И нам остается заботиться только о том, чтобы устоять под твоим напором.
– Если отпущу вожжи, – улыбнулась я, – моментально по уши увязну в неприятностях. Похоже, вы все слабо представляете, насколько опасен ваш враг. У вас абсурдная система приоритетов: каждый рвется брать от жизни все, и плевать ему на остальных. А Хозяева Теней тем временем ищут способ уничтожить вас всех.
Он задумался или сделал вид, что задумался.
– Ты права. Но люди есть люди. Тут никому никогда не приходилось опасаться внешних врагов. Врагов по-настоящему смертельных.
– Хозяева Теней именно на это и рассчитывают.
– Несомненно.
Принесли основное блюдо, какую-то дичь. Я удивилась, ведь князь – гуннит, а они убежденные вегетарианцы.
Оглядываясь по сторонам, я заметила две вещи, совсем мне не понравившиеся: множество ворон на деревьях и Тала с компанией. Того самого жреца, с которым я недавно сцепилась. И птицы, и жрецы не спускали с нас глаз.
– Из-за тебя на меня очень сильно давят, – сказал Прабриндра. – В том числе и люди из моего ближайшего окружения. Признаться, я в замешательстве.
Интересно, а где его сестра? Уж не она ли с Копченым давит на князя?
Я только пожала плечами и принялась за еду.
– Если бы я знал твои планы, мне было бы намного легче.
Пришлось изложить их.
– А ну как найдутся люди, которые не одобрят ваших действий? Сочтут, что ты не годишься на роль лидера?
– Это не будет иметь никакого значения. Есть договор, и он должен быть выполнен. Не вижу особой разницы между внутренними и внешними врагами.
Он понял.
Следующее блюдо ели молча. И вдруг князь выпалил:
– Это ты убила Джахамараджа Джа?
– Да.
– О боги! Почему?
– Он был недостоин жизни.
Прабриндра сглотнул.
– Дезертир. Его бегство определило исход битвы при Дежагоре. По-моему, уже одного этого достаточно. Кроме того, он замышлял убийство твоей сестры, которое хотел свалить на меня. Да, кстати, раз уж шадаритки такие дуры, что сжигают себя вместе с покойными мужьями, можешь передать его жене, чтобы строила себе гхат. И вообще женам жрецов вроде Джа пора запасаться хворостом.
Он поморщился:
– Ты разожжешь гражданскую войну.
– Не разожгу, если каждый будет заниматься своими делами и не соваться в мои.
– Боюсь, ты не понимаешь. Жрецы убеждены, что нет ничего, что бы их не касалось.
– А сколько их вообще, этих жрецов? Две-три тысячи? Ты когда-нибудь видел, как работает ножницами садовник? Тут срежет ветку, там – шип, и растение от этого только сильнее становится. Если понадобится, я пущу ножницы в ход.
– Но… ты одна. Не справишься…
– Справлюсь. Я собираюсь выполнить условия контракта. Надеюсь, ты тоже.
– Как это понимать?
– Слышала, вы с сестрой не очень честно вели переговоры. Некрасивая и недальновидная политика, мой друг. Не следует обманывать Отряд.
На это он ничего не сказал.
– Я не сильна в дипломатических играх. Мне не хватает изворотливости. Поэтому мои решения всегда прямолинейны и окончательны.
– Прямолинейные и окончательные решения провоцируют противника на такие же. Ты убила Джа, и жрецы решат, что единственный выход для них – убить тебя.
– Это если они проигнорируют совет не лезть в мои дела. В конце концов, чем я рискую? После того как выполню миссию, мне не уйти от судьбы. Так с какой стати я буду помогать моим убийцам?
– Но нельзя расправляться с людьми только за то, что они с тобой не согласны.
– А я и не собираюсь. Из несогласных пострадают лишь те, кто попытается навязать мне свои идеи. На сегодняшний день в Таглиосе нет никаких законных оснований для конфронтации.
– Не понимаю, – растерянно произнес князь.
– Таглиос нуждается в защите от Хозяев Теней. Согласно договору, Отряд взял эту задачу на себя. В чем проблема? Мы выполняем свою часть договора, вы – свою, после чего мирно расстаемся. По-моему, все должны быть счастливы.
Князь смотрел на меня и, похоже, дивился, как можно быть такой наивной.
– Отчего-то мне уже кажется, что у нас нет почвы для переговоров. Может, я напрасно пригласил тебя сюда?
– Ты ошибаешься. Результат есть, и наше сотрудничество принесет еще немало обоюдной выгоды – при условии, что ты будешь меня слушать. Я не любительница ходить вокруг да около, вот и объясняю тебе, что на самом деле происходит и чем это может кончиться. Без меня Хозяева Теней сожрут Таглиос с потрохами. Думаешь, им не наплевать, какой культ меньше других старался при строительстве дурацкой стены? А я точно знаю, что их интересует. Захватив Таглиос, они вырежут всех, от кого можно ждать хоть малейшего сопротивления. Не надо тешить себя иллюзиями. Ты же видел, что они творили в других местах.
– С тобой невозможно спорить.
– Потому что я права и ты это знаешь. Я принесла список того, что мне необходимо прямо сейчас. Нужно как можно скорее построить военный городок с полигоном.
Это чревато конфликтом, да еще каким. Ведь средства придется взять из проекта строительства стены вокруг Таглиоса. Город слишком велик, так что проект абсурден. Да и едва ли он осуществим в принципе. Не более чем ширма, за которой кучка прохвостов разворовывает государственную казну.
– Рабочую силу и материалы, – сказала я, – можно потратить с большей пользой.
Он понял, что я настроена непримиримо, и заворчал.
– Почему бы нам не насладиться ужином? – спросила я.
Мы попытались, но вечер все равно не стал томным.
После того как мы отведали несколько блюд и рассказали друг другу о своем детстве, я снова перешла в наступление:
– Мне от тебя нужно еще кое-что. Книги, спрятанные Копченым.
У князя округлились глаза.
– Я хочу знать, почему Таглиос боится прошлого.
Он чуть улыбнулся:
– Подозреваю, тебе это известно. А Копченый абсолютно уверен, что знает причину твоего прихода.
– Хоть намекни, что это за причина.
– Год Черепов.
Это не стало для меня большой новостью, но я притворилась удивленной:
– Год Черепов? Что за диво?
Он покосился на Рама и Абду, и на его лице отразилось сомнение. Я вспомнила, как играла концом румела, беседуя с его сестрой.
Но сомневался он недолго.
– Если для тебя это название – пустой звук, наведи справки. Я не лучший авторитет в этой области. Поинтересуйся у своих друзей.
– Раз уж я не могу считать другом Прабриндра Дра, значит друзей у меня здесь нет.
– Жаль.
– А у тебя есть?
Я опять смутила его. Он выдавил улыбку:
– Наверное, нет. Возможно, стоило бы ими обзавестись. – Улыбка исчезла.
– Друзья нужны всем, а враги иногда мешают их найти. Ладно, пора возвращаться. Мой заместитель не слишком опытен, к тому же он связан вашей кастовой системой.
Прабриндра и правда разочарован? Видимо, рассчитывал на нечто большее, нежели переговоры князя и воеводы.
– Спасибо за ужин, Прабриндра. Долг платежом красен, и обещаю, с этим я не стану тянуть. Рам, Абда!
Они приблизились, Рам подал мне руку. Все это время телохранители стояли за моей спиной, ни на миг не теряя похвальной бдительности. Без меня Рам никогда не побывал бы в этой роще, запретной для простолюдинов.
– Всего доброго, князь. В течение года я передам тебе головы врагов Таглиоса.
Прощаясь, он глядел на меня с тоской и печалью. Знакомое чувство… Дома, в моей северной империи, оно нередко накатывало на меня. Но я скрывала его лучше, чем этот южанин.

30

Когда мы отошли за пределы слышимости, Рам предупредил:
– Что-то должно произойти, Госпожа.
– Неприятности?
– За нами все время наблюдали эти пройдохи, жрецы Гунни. И, судя по их виду, они здесь не с добрыми намерениями.
Я не спросила: «Какие будут предложения», поскольку воображением Рам обладал небогатым, но щелчком пальцев привлекла внимание проходившего мимо слуги.
– Позовите достопочтенного Гупту.
Хозяин рощи, добрый деспот, всячески старался угодить своим гостям и особенно жаловал тех, кто был близок к Прабриндра Дра. Явился он мгновенно и спросил, кланяясь, как болванчик:
– Чего изволит столь великая Госпожа желать от столь ничтожного червя?
– У тебя найдется меч?
Я была не в тяжелых латах, а в наряде императрицы. Правда, короткий кинжал был при мне. Гупта выпучил глазки:
– Меч? А зачем мне меч, Госпожа?
– Ну мало ли?.. Я бы его позаимствовала на время.
Глаза полезли из орбит, и он опять раскланялся:
– Я поищу. – И удалился, бросая неуверенные взгляды через плечо.
– Рам, помоги-ка снять часть этого маскарадного костюма.
Шокированный просьбой, он отказался.
– Рам, ты напрашиваешься копать выгребные ямы до конца службы.
Он вынужден был поверить на слово и, окончательно растерявшись, под неодобрительными взглядами окружающих помог мне избавиться от большинства громоздких предметов одежды.
Абда, к которому я не обратилась за помощью, притворился слепым.
Явился Гупта – с мечом. Оружием это нельзя было назвать. Так, детская игрушка.
– Я взял его у одного господина, который оказался настолько любезен, что позволил отнести его вам.
Гупта тоже вдруг ослеп. Хотя, наверное, за годы своей службы он и не такое видел. Роща – очень уютное место для свиданий.
– Буду поминать тебя добрым словом, Гупта. Могу ли я рассчитывать, что твои помощники подадут карету, как только увидят, что я готова ехать?
– Госпожа, если ее не окажется на месте, нерадивым слугам придется искать себе работу в другом месте.
– Благодарю. Скоро верну тебе игрушку.
Рам снова дождался, когда мы остались одни, и ворчливо задал вопрос.
– Если нас ждут неприятности, – ответила я, – то встреча с ними произойдет у ворот. Доберемся до кареты, и мы в безопасности.
– У тебя есть план, Госпожа?
– Есть. Сделать так, чтобы капкан сработал вхолостую. Мы прикончим злоумышленников или захватим и отвезем туда, откуда они уже не вернутся. Сколько их может быть?
Он пожал плечами. Мой вид его уже не смущал, внимание было целиком сосредоточено на опасности.
Мне ответил Абда:
– Восемь. И еще жрец – тот, которого ты осрамила. Но он не рискнет приблизиться. Если его заметят, придется потом объясняться.
– Объясняться?
– Когда я был послушником, дважды участвовал в подобных делах.
Я не поняла, о каких делах он говорил, но недосуг было копаться в его биографии. Впереди уже виднелись ворота; дорожку здесь обступили заросли.
Может, слово выбрано не слишком удачно, но я не любительница декоративного садоводства. Под «зарослями» я подразумеваю пышные кусты высотой от четырех до восьми футов. Каждый листочек был выхолен. Живая изгородь предназначалась для простолюдинов – чтобы они не глазели на развлекающуюся знать.
Как только мы расстались с Гуптой, я сконцентрировала свою магическую энергию. И здесь, у зарослей, уже была готова пустить ее в ход. Пусть, как и прежде, это нечто вроде детских чар, но теперь в них будут вложены все мои силы. Я произнесла инициирующее заклинание и метнула шар в кусты слева от себя.
Пролетев футов десять, он так раскалился, что мог бы расплавить сталь. Потом рассыпался на тысячу брызг. Раздался вопль, а чуть в стороне – другой. Из кустов выскочил, схватившись за бок, человек.
Я сотворила еще один шар и бросила его вправо.
– Подождем, – сказала я. – Пусть все вылезут, и прижмем их к воротам. – На дорожке были трое, они смотрели на меня выпученными в ужасе глазами. Вслед за ними, как перепуганный скот, выскочили еще трое. Кусты горели.
– А теперь – вперед!
Мы ринулись на врагов, и те отступили под нашим натиском. Они сгрудились у запертых ворот. Стражники, напуганные пожаром и атакой, пребывали в полнейшей растерянности.
– Рам, лупи их по голове. И укладывай в карету.
Стражники узнали меня и пришли на помощь Раму, но двигались они как лунатики.
– Госпожа! – раздался за моей спиной голос Абды.
Обернувшись, я обнаружила человека, бегущего ко мне с занесенным тальваром. Впервые я увидела столь древнее оружие.
Абда пригнулся, бросился наперерез и в мгновение ока обвил румелом шею наемника. Мне даже не пришлось воспользоваться мечом. Собственная тяжесть, помноженная на движение, сломала громиле позвоночник.
Дело сделано. Рам закинул оглушенных в карету, а я обратилась к стражнику, который казался наиболее вменяемым:
– Поблагодари за меня Гупту. – И отдала ему меч. – Заодно передай мои извинения за причиненный ущерб. Жрец Чандра Чан Тал будет счастлив возместить убытки. Ты готов, Рам?
– Да, Госпожа.
– Абда, падаль тоже прихватим.
Я прошла к карете, забралась на сиденье рядом с кучером и отыскала взглядом Тала. Он и еще два жреца в красном стояли у дороги, футах в восьмидесяти, и смотрели остекленевшими глазами.
– Готово, Госпожа, – доложил Абда.
Меня рассмешила растерянность телохранителей. Не хотят, чтобы я ехала на виду, но не сажать же меня в карету, груженную пленниками и покойниками.
– Может, мне бежать за экипажем, как подобает благонравной таглиоске, а, Рам?
Он, смутившись, покачал головой:
– Оставайся на козлах.
Мы покатили мимо Тала и его дружков. Я выкрикнула сверху:
– Наслаждайтесь жизнью, она так коротка!
Тал побелел. Остальные не отреагировали. Либо они хладнокровнее своего предводителя, либо глупее.

31

День выдался на славу. По небу скользили редкие облака, дул ветерок, было не по сезону прохладно, то есть даже не потеешь, если держишься в тени. На рассвете началось строительство лагеря. У четырех тысяч человек работа спорилась.
В первую очередь нужны жилье, столовые, конюшни, склады. Я собиралась разместить здесь десять тысяч воинов. Но даже Нарайян сомневался, что я уложусь в запланированный срок.
Все утро я приводила к присяге рекрутов – малыми группами, подбиравшимися по принадлежности к той или иной религии. Они клялись посвятить себя священной цели – защите Таглиоса. Присяга была нужна для того, чтобы обеспечить беспрекословное подчинение командирам.
Смышленые подручные Нарайяна выявили среди новобранцев жрецов и религиозных фанатиков. Из этих плевел набрался отдельный отряд, около трех сотен. Им выделили поле у холма для «ускоренной подготовки». Я собиралась при первой возможности спровадить их с каким-нибудь особым заданием.
Сидя в тени старого дерева, я наблюдала и отдавала распоряжения. Рам, как всегда, маячил рядом.
Я заметила Нарайяна, он возвращался из города. Поднявшись, я спросила:
– Чем порадуешь?
– Убрали всех. Последнего нашли за час до моего ухода.
– Отлично. – Справиться с Талом удалось легко, а вот за соучастниками пришлось поохотиться. – Шума было много?
– Трудно сказать. Хотя как раз перед моим уходом к нам явился представитель гуннитов.
– Чего хотел?
– Чтобы мы отпустили взятых в роще. Я ответил, что они давно освобождены. Думаю, он поймет.
– Отлично. А о шпионах Хозяев Теней удалось что-нибудь узнать?
– Нет. Но кое-кто видел сморщенных карликов, о которых ты говорила. Так что они наверняка здесь.
– Конечно они здесь. И я бы пару зубов отдала, чтобы узнать их планы. Это все?
– Пока – да. Впрочем, ходит слух, что Прабриндра Дра велел явиться к нему тем, кто руководит строительством стены, и приказал вместо стены соорудить для тебя крепость. Я обзавелся приятелем, который иногда прислуживает во дворце. Говорит, у князя не по статусу скромный двор. Моему приятелю платят скудно, только на званых вечерах кое-что перепадает.
– Пожалуй, твоему приятелю стоит устроиться во дворец на постоянную службу. Приходят ли к нам добровольцы?
– Пришло несколько человек. Еще слишком рано. Люди хотят посмотреть, как ты сладишь с властями.
– Их можно понять. Кому охота связываться с неудачницей?
Вот бы узнать, что они обо мне говорили на том собрании. Эх, мне бы сейчас мои прежние возможности…
– Я еду с тобой в город, есть кое-какие дела.
Я вспомнила, как поступил муж, чтобы утвердить свою власть. Здесь можно попробовать нечто подобное – тогда все забудут на время о политике.
Но для этого нужно найти подходящее место.
В дороге я спросила Нарайяна, много ли у нас лучников. Знала, что немного, но надо было намекнуть. Он обладал даром из-под земли доставать то, что мне требовалось.
– Нет, Госпожа. Стрельба из лука здесь непопулярна, ею только марханы балуются. – Он имел в виду высшую касту.
– Но десяток-другой наберется? Найди всех, пусть они обучат самых надежных людей.
– Ты что-то задумала?
– Старая песня на новый лад. Может, лучники и не потребуются, но я должна знать, что они есть. На всякий случай.
– Как обычно, мы приложим все усилия, чтобы исполнить твое желание. – Он опять ухмыльнулся.
Когда-нибудь я его отучу улыбаться вообще.
– Чтобы организовать отряд стрелков, понадобятся луки, стрелы и прочие принадлежности.
Теперь его голова будет занята делом, а то нет у меня нынче настроения болтать. Как и укрощать львов.
Я уже несколько дней хандрила. Вероятно, сказывались недосыпание, кошмарные сны и просто невероятная усталость.
Эти сны не оставляли меня в покое. Днем удавалось загнать их в глубины сознания, но оставалась холодная тяжесть на душе. Не единственная тяжесть – на меня навалилась куча неотложных дел. Вот переделаю их все, тогда и постараюсь разобраться с моими снами.
Какое-то время я раздумывала о бывшем муже, о Властелине. О том, как он создавал империю, и о моем собственном участии в этом. По-прежнему меня беспокоила нехватка настоящих командиров. В военной подготовке мы с Нарайяном опирались на чутье. Ежедневно воинам поручались задания, не соответствующие их навыкам и силам. Кто-то закалялся, кто-то ломался. Теперь нам было тяжелее: мы собрали орду, но слабо представляли себе, как превратить ее в армию.
Когда мы с Нарайяном приблизились к лесам, поставленным для строительства городской стены, он сказал:
– Госпожа, до Фестиваля Огней осталось меньше месяца.
Я не сразу сообразила, о чем это он. Ах да, о главном празднике его секты. Нарайян не раз намекал: если я хочу заручиться поддержкой душил, то мне следует поприсутствовать на Фестивале. Нужно убедить джамадаров, что я Дщерь Ночи, способная приблизить Год Черепов.
Нужно больше узнать об этой религии. И прежде всего то, что Нарайян предпочел бы утаить.
А времени в обрез.
Первое послание мы получили от людей, которые этой ночью наблюдали за Дежагором. Могаба держится. Ох и упрямец! Я не очень стремилась к встрече с ним. Когда она случится, ссоры не избежать, ведь он наверняка потребует должность Капитана.
Спокойствие. Не спехом дело спорится, а толком.

32

Встреча со жрецами прошла неудачно. Радиша была вне себя от ярости. А брат ее выглядел угрюмым.
– На эту женщину надо найти управу, – пискнул Копченый.
Комната, в которой они собрались, была защищена чарами, но все же кто-то, воспользовавшись суматохой, спрятался на выступе у самого потолка. Пока внизу шел разговор, его участники не замечали, что все это время за ними следил желтый вороний глаз.
– Не уверен, – ответил Прабриндра Копченому. – Мы с ней долго беседовали, и у меня создалось впечатление, что она была искренней. Чутье подсказывает: надо предоставить ей свободу действий.
– О боги! – не удержался Копченый. – Нет!
Радиша сохраняла нейтралитет, но недолго.
– Сегодня вечером нас едва не вышвырнули. Они держались поразительно сплоченно, мы бы не устояли, если бы не смогли натравить ее на них. Нет, Копченый, от нее не отделаться.
– Мы схватили тигра за хвост, – вздохнул Прабриндра Дра, – и отпустить его не можем. Такое чувство, будто я на дне глубокой ямы, а наверху столпились люди, желающие сбросить по паре хороших булыжников.
– Она нас проглотит, – пообещал Копченый. Он старался говорить спокойно, он уже понял на горьком опыте, что панические речи ему только вредят. Прабриндра и Радишу следует убеждать разумными доводами. – Она якшается с душилами.
– Да их лишь несколько сот, – возразила Радиша. – Сколько людей в Тенеземье? А сколько Теней? В нашем городе жрецов, готовых воткнуть тебе нож в спину, куда больше, чем во всем мире душил.
– А вы перечитайте старые хроники, – предложил Копченый. – Разве многочисленным был поначалу Черный Отряд? Но прежде чем его отсюда выдворили, наши предки едва избежали Года Черепов. Лучше не заключать сделок с подобными силами, они способны в любом человеке пробудить дьявола. Вы же не заманите в дом тигра, чтобы он выгнал волка. Здесь нет оттенков серого и нет путеводной нити во мгле. Перед нами запредельное, абсолютное, кромешное зло. Вспомните, что эта женщина сотворила вчера вечером.
– Я был в шоке от разрушений в роще, – посетовал Прабриндра. – Господин Гупта и его предшественники трудились над ней целый век.
– Да к черту эти кусты! – Копченый все-таки потерял самообладание. – Один умер от колдовских фокусов, семерых увезли, и никто знает, что с ними сталось. Тала и его парней прикончили в их же собственных храмах. Удавили!
– Сами виноваты, – сказала Радиша. – Поплатились за свою глупость. Заметь, что остальных жрецов-гуннитов и пальцем не тронули.
– Ты про банду Гапора? Скорее всего, это они подстрекали Тала и были совсем не против, чтобы он свернул себе шею.
– Возможно.
– Разве вы не видите, что она делает? Всего год назад ни одному жрецу и в голову не пришло бы совершить убийство, а теперь это в порядке вещей и никого не тревожит.
– Тал мертв. По твоим словам, Радиша, он был идиотом и сам накликал на себя беду. Ты права. Но он был одним из самых влиятельных людей в Таглиосе. Как и Джахамарадж Джа. Тот тоже напросился, чтобы его задушили. Такая же судьба ждет и других, и все будут утверждать, что жертвы сами виноваты. И однажды жертвами окажетесь ты и Прабриндра Дра. Никто не отрицает, что она профессионал. Допускаю, что ей не было и нет равных в военном деле. Может, она и впрямь способна разгромить Хозяев Теней – в своем сне. Но даже если они наяву больше никогда не пересекут Майн, и ни на шаг не сдвинутся на север от Дежагора, и не выиграют ни единой стычки, под ее властью Таглиос пропадет и поражение наше будет столь же безусловно, как если бы его не защищали вовсе.
Прабриндра Дра хотел что-то сказать, но Радиша опередила:
– В его словах есть доля правды. Таглиос уже никогда не будет прежним.
– Что ты имеешь в виду?
– Если мы предоставим этой женщине свободу действий, она превратит Таглиос в некое подобие Тенеземья. Такова будет цена победы… В этом, Копченый, я с тобой согласна, хоть ты и одержим страхом перед душилами и Годом Черепов. Я наблюдала за этой женщиной; уверена, что никто, за исключением Костоправа, не в силах хоть как-то повлиять на нее. Брат, Копченый прав. Мы превратимся в то, чего сами боимся, – она это сделает, спасая нас.
– Стало быть, выхода нет, – мрачно произнес Прабриндра Дра. – Если дадим ей свободу действий – она нас сожрет. Если не дадим – нас сожрут Хозяева Теней.
– Выход есть… – заговорил Копченый и сразу осекся.
Ведь он не рассказал им во всех подробностях о той встрече с посланцами Длиннотени. А теперь слишком поздно. Если он «вспомнит» эти подробности сейчас, ему больше никогда не будут доверять. Мало того, Радиша и ее братец могут подумать, что противодействовать чужачке ему приказали враги Таглиоса.
Черт бы побрал того сморщенного коротышку. Он предвидел эту ситуацию.
– О чем ты? – Радиша смотрела на Копченого в упор.
– Мне пришла в голову мысль, но вряд ли она удачная. Порой разум идет на поводу у чувств. Забудьте об этом. Кина вот-вот проснется, и среди нас бродит Дщерь Ночи. Мы должны от нее избавиться.
– Так мы можем проговорить всю ночь, – заметил Прабриндра Дра, – и не прийти к общему решению. Давайте лучше подумаем о том, как нам держаться на шаг впереди жрецов.
Копченый отрицательно покачал головой. Так дело не пойдет. Госпожа будет повсюду сеять раздор и смуту, и может статься, решение найдется слишком поздно. Таков путь Тьмы. Обман. Бесконечный обман.
Продолжать беседу бессмысленно. Остается один-единственный вариант выбора. Если Копченый попадется, его возненавидят. Заклеймят как предателя. Но придется рискнуть.
Надо молиться, чтобы боги даровали ему мужество и ясный разум. Хозяева Теней сами кого хочешь надуют. Они не колеблясь использовали бы его, если бы смогли. Но если он все сделает правильно, то послужит Таглиосу лучше, чем дюжина армий.
Перед тем как уйти, князь сказал:
– Копченый, мне кое-что непонятно. С чего это вдруг Госпожа назначила награду за летучих мышей?
– За кого?
– Шадарит Сингх услышал об этом по пути сюда. Она известила всех, что будет платить детям несколько медяков за мертвую летучую мышь. И теперь каждая бедная семья в городе отрядила ловца. А средства-то из государственной казны. Зачем это ей?
– Понятия не имею, – солгал Копченый.
У него мучительно сжалось сердце. Выходит, она знает. А еще требование сообщать ей обо всех иноземцах… Это не просто пропагандистский трюк. Да, она знает.
– Для некоторых магических ритуалов нужен порошок, сделанный из летучих мышей. Обычно используют шкурку, когти и печень. Но это снадобье годится лишь на то, чтобы помешать соседскому скоту телиться или курам – нестись. Ей это без надобности.
А вот живые летучие мыши нужны лишь Хозяевам Теней.
Он дождался, когда князь с сестрой выйдут из зала, и поспешил покинуть замок. Надо найти летучих мышей, пока их всех не уничтожили.

33

На камне, прислонившись к дереву, сидел в лесу Костоправ и плел из травы звериную фигурку. Закончив, отшвырнул ее. За ним наблюдали вороны. Он не обращал на них внимания. Думал о Душелов.
Общение с ней не доставляло удовольствия. Она всю жизнь – веками! – была сосредоточена на самой себе. Иногда бывала веселой и любезной, но долго сохранять такое настроение не умела. Да и он не умел. Порой казалось, что они живут в параллельных мирах. Но Душелов не отпускала его. Что из того, что нет единства душ? Она намерена использовать Костоправа в своих целях.
Весь день Душелов хлопотала в храме. Что она там делала, Костоправ не знал и выяснять не собирался. Он был подавлен, а сюда пришел, когда стало совсем тошно.
Появился Жабомордый:
– Что такой унылый, начальник?
– А с чего веселиться?
– Веселиться не с чего, это точно.
– Что в Дежагоре?
– Тоже мало радостного. Я был все время занят.
– Чем же?
– Не могу сказать. – Бес напустил на себя скорбный вид. – Последний раз, когда я там был, твои ребята держались неплохо. Может, чуть побольше суеты и шума, чем прежде. Старик Одноглазый и его приятель не ладят с Могабой, совсем не ладят. Поговаривают о том, чтобы дать деру, мол, пусть выкручивается как хочет.
– Он пропадет без них.
– Могаба их не очень ценит, это точно.
– Она говорит, мы отправляемся туда.
– Ну, тогда все увидите собственными глазами.
– Не думаю, что такова ее цель. Она вызвала тебя?
– Явился с донесением. Происходят забавные вещи. Спроси ее – может, расскажет.
– Чем она занимается?
– Прибирается в храме, чтобы не было следов нашего пребывания. Близится Фестиваль, скоро здесь появятся эти чокнутые.
Костоправ не слишком рассчитывал на честный ответ, однако спросил:
– Как Госпожа?
– В порядке. Если все будет хорошо, через полгодика устроит эффектное представление. В Таглиосе делает то, что хочет. Все из-за этого бесятся.
– Она в Таглиосе?
Вот так новость! Душелов и словом не обмолвилась. Но Костоправ и не спрашивал.
– Да, уже несколько недель. Оставила Ножа в Годже главным и отправилась в город. Утверждает там свою власть.
– Это на нее похоже. Она не из тех, кто ждет у моря погоды.
– Ну-ка, ну-ка, расскажи… Тьфу ты! Хозяйка зовет. Пойду докладывать. А ты пока собирай вещи.
– Какие вещи?
У Костоправа было только то, что на нем. Тряпье.
– Да все, что есть. Она хочет через час отбыть.
Он не стал спорить. Это все равно что убеждать каменную глыбу. С его интересами и желаниями не считаются. Он хуже раба.
– Не переживай, начальник, – сказал бес.
И исчез.

Они ехали, пока Костоправ не потерял сознание. Отдохнули и двинулись дальше. День и ночь в дороге. Следующий привал сделали, только когда достигли холмов северо-западнее Дежагора.
Душелов говорила редко, да и то лишь с воронами. Парой слов обменялась с Жабомордым на бивуаке. Костоправ в это время спал.
Она разбудила его, когда встало солнце:
– Сегодня у нас выход в свет, любовь моя. Извини, что не уделяла должного внимания.
По ее тону невозможно понять, что у нее на уме. Сейчас интонации были обычными и спокойный голос был очень похож на сестрин.
– Планов много, и хотелось бы ввести тебя в курс дела.
– Это было бы просто замечательно.
– Твой сарказм неисчерпаем.
– Помогает держаться.
– Верю. Так вот, дела обстоят следующим образом. На прошлой неделе Тенекрут пошел на штурм Дежагора, но был отброшен. Примени он все свои средства, наверняка одержал бы победу. Но тогда Длиннотень моментально понял бы, что Тенекрут не так слаб, как выглядит. Сегодня вечером он еще раз попытается атаковать, и возможно, у него получится. Твои дружки Одноглазый и Гоблин порвали с Могабой. Моя дражайшая сестрица пользуется большой властью в Таглиосе и его окрестностях. В ее подчинении пять или шесть тысяч бойцов, но все они не стоят ломаного гроша. Отправившись на север, она оставила за себя в Годже некоего Ножа. Проблемы у него те же, что и у нее, а опыта и знаний – поменьше, но среди его воинов есть ветераны. Он решил учить свое войско в самых жестких условиях и начал занимать окрестные земли, в основном на юге, вдоль дороги к Дежагору.
– Вероятно, чтобы прокормить людей.
– Да. Сейчас у Ножа три тысячи человек. Его разведка уже имела стычки с патрулями Тенекрута. А самая интересная новость – что колдун Копченый завербован Длиннотенью.
– Надо же! Ох уж этот маленький мерзавец! Я ему никогда не доверял.
– Длиннотень сыграл на его идеализме. И на страхе перед моей сестрой и Черным Отрядом. Заморочил голову уверениями в покровительстве и защите, а тот и уши развесил. Внушил, что Копченый станет героем и спасет Таглиос от лжеосвободителей, заключив мир с Хозяевами Теней.
– Несчастный болван! А мне казалось, что колдуны – люди смышленые.
– Смышленый не значит дальновидный, Костоправ. Да и не такой уж он болван. Копченый не вполне доверился Длиннотени. Он использует все средства, чтобы заставить того сдержать обещание. Только зря он отправился в Тенелов.
– Что?
– Ревун и Длиннотень сумели изготовить летучий ковер, вроде тех, что были когда-то у нас. Получилась, конечно, убогая самоделка, но Ревуну и надо-то было всего лишь доставить колдуна в Тенелов и наводнить Таглиос своими шпионами. Сейчас за Копченым следит Жабомордый, а Длиннотень занимается обработкой бедолаги. Так что он вернется в Таглиос марионеткой Длиннотени.
Костоправу все это очень не понравилось. Таглиосу противостоят три могущественных колдуна, а единственным магом-защитником теперь манипулирует враг. Может, дела у Госпожи пока обстоят и неплохо, но ей необходимо одолеть как явных врагов – Хозяев Теней, – так и недругов тайных.
Над Таглиосом сгущаются тучи. И Хатовар теперь кажется совершенно недостижимым.
А значит, Костоправ не сможет выполнить свою миссию – вернуть Анналы. Они в Дежагоре, и до них не добраться.
Может, Мурген пишет хронику? Хорошо, если так.
– Ты ничего не сказала о нашем вкладе в эту кутерьму.
– Как же, говорила, и не раз. Мы собираемся поразвлечься. Вечером устроим такое представление, что они забегают как полоумные, гадая, что это за чертовщина творится и кому она выгодна.

Он начал что-то понимать вскоре после того, как Душелов велела готовиться.
– Готовиться? К чему?
– Надевай доспехи. Пора устрашить армию Тенекрута и спасти Дежагор.
Он не шевельнулся, недоумевающе глядя на Душелов. Тогда она спросила:
– Разве ты не хочешь разделаться с ними?
– Нет.
В городе Анналы, их надо во что бы то ни стало сохранить.
Костоправ распаковал доспехи, которые они везли всю дорогу от храма.
– Мне одному не справиться.
– Разумеется. Я помогу, а ты мне поможешь с моими.
С ее доспехами? Он-то думал, что она выступит в старом облачении Душелова. Теперь ее план прояснился.
Доспехи, которые она изготовила в храме, – копия доспехов костюма Госпожи, важной детали образа Жизнедава. Вдоводела считают мертвым, а Госпожа, по слухам, сейчас в Таглиосе. Ни ее, ни Костоправа не заподозрят, когда вдруг снова появится колдовская парочка. Осажденные несказанно обрадуются, зато армию Тенекрута охватит паника. Длиннотень, может, и догадается, но не будет уверен до конца. Копченый и таглиосский правитель с его сестрицей наверняка впадут в ступор. Растеряется даже Госпожа.
Костоправ был уверен, что она считает его погибшим.
– Черт бы тебя побрал, – проговорил он, водружая шлем на голову Душелов. – Чтоб тебе провалиться в пекло.
Он не мог отказаться от участия. Если они с Душелов не вмешаются, Дежагор будет сдан врагу, а его защитники погибнут.
– Полегче, любовь моя. Держи чувства в узде. Считай это развлечением. Взгляни-ка на копье, – указала Душелов.
Это было то самое копье, на котором держалось знамя Отряда с давних лет. А Костоправ столько времени потратил на его поиск в храме!
Откуда оно взялось?
Копье стояло позади костра, разведенного освещения ради, и испускало мягкое сияние. На нем было и знамя. Он не верил глазам.
– Как же тебе…
Ну конечно – колдовство!
Но напрасно Душелов рассчитывает манипулировать им, как куклой-марионеткой. Такого удовольствия он ей не доставит.
– Возьми его, Костоправ. Седлай коня. Пора.
Она даже покрыла доспехи и сбрую жеребца вычурными украшениями; по ним гуляли ведьмины огоньки.
Он сделал, что было сказано. И опешил. Ее доспехи все-таки слегка отличались от созданных Госпожой. Эти излучали угрозу – ни дать ни взять архетипический образ рока.
На плечи Костоправа уселись две огромные вороны. Их глаза горели красным огнем. Вокруг Душелов тоже кружила черная стая. На холке ее коня появился Жабомордый и, что-то прочирикав, исчез.
– Поехали. Мы должны прибыть вовремя, чтобы иметь в запасе день. – В этот раз она говорила счастливым голосом ребенка, задумавшего шалость.

34

В дверь просунул голову Мэзер:
– Он идет, Лебедь.
Лебедь, поворчав, открыл ставни, чтобы дать доступ свету. Он смотрел на лагерь Ножа и его пристройки. Сами боги на стороне Ножа. Добровольцы идут к нему толпами. И никто не хочет записываться в гвардию Бабы. Лебедь связывал с ней большие надежды. Однако имя Радиши значит здесь куда меньше, чем имя Ножа. А тот, черт бы его побрал, так же упорно держится Госпожи, как и Корди – княжны.
– Корди, Корди, и чего бы нам, черт возьми, не вернуться домой? – ворчал Лебедь.
Явился Нож в сопровождении Мэзера. А за ними этот, что поперек себя шире, – Синдху. Он следовал за Ножом повсюду словно тень. Лебедю не нравился этот тип.
– Корди говорит, у вас что-то есть, – заявил Нож.
– Да, наконец и для тебя кое-что появилось. – Лебедь рассылал свои патрули с тех пор, как Нож начал прибирать к рукам южные территории. – Наши ребята захватили пленных.
– Знаю.
Конечно, он знал. Бесполезно скрывать что-либо друг от друга. Они и не пытались. При всех своих разногласиях они оставались друзьями. В этой самой комнате Нож разрабатывал планы, склоняясь над расстеленной картой. И все, что Лебедь хотел знать, он мог видеть собственными глазами.
– Ночью в Дежагоре был большой переполох. Тенекрут все свои силы бросил на штурм, и нашим друзьям пришлось туго. Вдруг невесть откуда выскочили два огромных черных всадника – и давай изрыгать огонь и метать молнии налево-направо. Когда дым рассеялся, оказалось, что Хозяевам Теней здорово надрали задницу. Один из пленных видел это собственными глазами. По его словам, Тенекруту пришлось применить все свои фокусы, чтобы отбиться от этой парочки. Вот так.
Рассказывая, Лебедь не сводил глаз с собеседника. На обычно непроницаемом лице Ножа появилась тень тревоги.
Закончив свою тираду, Лебедь спросил:
– Что скажешь, приятель? Может, эти чудо-спасители – из числа наших знакомых?
– Госпожа и Костоправ. В своих доспехах.
– В точку! Но?
– Костоправ мертв, Госпожа – в Таглиосе.
– А тут объявились оба разом. Похоже, у кого-то неплохо варит котелок. Что же произошло на самом деле? Синдху! Чего ухмыляешься?
– Кина.
Вся компания сурово уставилась на квадратного гуннита.
– Изложи-ка еще раз, Лебедь, – попросил Мэзер.
Лебедь повторил рассказ.
– Да, Кина, – кивнул Мэзер. – Ее так описывают те, кто ее знает.
– Нет, это не она, – сказал Синдху. – Кина спит. Это ее Дщерь, плоть от плоти ее.
Связь Синдху с обманниками ни для кого не являлась секретом. Но от него было мало проку. Ляпнет что-нибудь, а потом сам себе противоречит.
– Знаешь, приятель, – сказал Лебедь, – я не собираюсь выяснять, кто там был. Некто, по описанию похожий на Кину, появляется на сцене и задает врагам перцу. Кина не Кина, меня это не волнует. Кому-то, видимо, хотелось, чтобы ее приняли за Кину. Правильно рассуждаю?
Синдху кивнул.
– А кто второй? На кого похож?
Синдху покачал головой:
– Это мне непонятно.
Мэзер устроился на подоконнике. Лебедь аж содрогнулся – за спиной Корди сорок футов высоты.
– Тихо. Дайте мне подумать.
– Помолчите, – поддержал его Лебедь, – не мешайте ему.
В сложных ситуациях ум Корди становился очень изворотливым.
Остальные ждали. Лебедь мерил шагами комнату. Нож изучал карту, он не терял времени зря. Синдху стоял неподвижно, не делая лишних движений, хотя видно было, что ему не по себе.
Наконец Мэзер произнес:
– В игре новый участник.
– А именно? – вскинулся Лебедь.
– Тут другого варианта не остается, Лебедь. Хозяева Теней, хотя и грызутся между собой, вряд ли зашли бы так далеко. Слишком здорово эта парочка нам помогла. А на нашей стороне нет колдунов, способных на такие эффектные действа. Значит, это сделал кто-то другой.
– Но зачем?
– Возможно, чтобы все запутать.
– Так и вышло. Но какова цель?
– Понятия не имею.
– И кто же это?
– Не знаю. Никто не знает, и теперь все будут ломать голову.
Слушал ли корпевший над картой Нож разговор? Было не похоже. Вдруг он спросил:
– Какой урон у Хозяев Теней?
– Что?
– Я имею в виду армию Тенекрута. Что с ней?
– Он потерял достаточно, чтобы оставить Дежагор на время в покое. Будет зализывать раны. Но вряд ли наши ребята смогут прорвать осаду.
– Значит, эта парочка вмешалась, чтобы удержать равновесие.
– Наши здорово пострадали, по словам пленных. Почти половина убита. Это притом что Хозяевам Теней досталось покруче.
– Но Хозяева Теней все еще могут рассылать патрули? Раз уж вы сумели взять пленных?
– Тенекрут боится нашего наступления. За последнее время ему хватило сюрпризов.
Нож прошелся по комнате. Вернулся к карте, скользнул взглядом по значкам гарнизонов и постов, которые он распределил на полтораста миль к югу. Затем снова принялся расхаживать. Наконец спросил Мэзера:
– Это правда? Или просто Хозяева Теней хотят, чтобы мы так думали? Заманивают?
– Пленные в это верят, – сказал Лебедь.
Нож обратился к Синдху:
– А почему молчит Хаким? Почему мы узнаем об этом от Лебедя?
– Не знаю.
– Выясни. И поговори со своими друзьями. Если все это правда, то нам следовало узнать ее еще до того, как чужой патруль захватил пленных.
Расстроенный Синдху удалился.
А Лебедь спросил друга:
– Ну а теперь, когда его тут нет, скажи нам, что у тебя на уме?
– Не морочат ли нам голову, вот о чем я думаю. Люди Синдху не спускают с Дежагора глаз. И в ту же минуту, когда началась заваруха, они должны были послать гонца. И следующего – когда все закончилось. Двое, может, и не добрались бы, но один – наверняка. Мы надежно защищаем дорогу. Привлекли для этого дела большинство местных бандитов и тех крестьян, что посмелее.
– Думаешь, пленные – подсылы?
Нож снова зашагал по комнате:
– Не знаю. Если да, то почему их подсунули нам? Как по-твоему, Мэзер?
Поразмыслив, Корди ответил.
– Подсылам нечего делать у нас в плену. Если только они не должны сбить нас с толку. Возможно, они говорят правду, но рассчитывают на то, что мы не поверим, так как их рассказ не подтвержден нашими разведчиками. Может, это способ выиграть время.
– Иллюзия, – заметил Лебедь. – Помнишь, что любил повторять Костоправ? Что иллюзии – его любимое оружие.
– Ты не совсем точно цитируешь, Лебедь, – упрекнул Мэзер. – Хотя смысл примерно такой. Кто-то желает, чтобы мы видели то, чего на самом деле не существует. Или не замечали истину.
– Я выступаю, – сказал Нож.
– Что значит – выступаю?
– Иду туда.
– Да ты умом, что ли, тронулся? Смотри, как бы не занесло тебя в погоне за этим хвостом.
Нож вышел. Лебедь резко повернулся к Мэзеру:
– А нам что делать, Корди?
Мэзер покачал головой:
– Я совсем перестал понимать Ножа. Он просто ищет смерти. Наверное, не стоило отбирать его у крокодилов.
– Может, ты и прав. И все же что нам предпринять?
– Отправить гонца на север. И присоединиться к Ножу.
– Но…
– Мы здесь главные, а значит, можем поступать по своему усмотрению.
Мэзер вышел.
– Они оба спятили, – пробормотал Лебедь.
С минуту он разглядывал карту, затем подошел к окну, заметил оживление в лагере Ножа, оглядел брод и кишащих саперов. По распоряжению Госпожи они ставили деревянные опоры для временного моста.
– Все сошли с ума. – Он нервно сунул палец в рот и с силой подвигал им между губами, а потом сказал: – Но я-то, черт возьми, чем от них отличаюсь?

35

– Да чтоб вас! – выругалась я.
Мне сообщили, что жрец Ведны Иман уль Хабн Адр приказал веднаитам покинуть мой лагерь – они будут строить эту идиотскую городскую стену. Вторая неприятность за день – гунниты вышли на работу с опозданием на час.
– Завтра не явятся шадариты. Жрецы все-таки решили испытать мое терпение. Нарайян, позови лучников. Рам, разошли послания, которые было велено приготовить писарям.
Нарайян выпучил глаза. Он не мог сдвинуться с места. Не верил, что я решилась.
– Госпожа?
– Ступай.
Они ушли.
Я расхаживала взад-вперед, стараясь подавить гнев. Нет причин беситься, демарш жрецов – не сюрприз. Они притихли после того, как я разделалась с Талом. Но не сдались. Просто готовили новую акцию, чтобы еще раз прощупать мою оборону.
Я с толком потратила это время, набирая по двести рекрутов в день. Разбила временный лагерь. Начала строительство каменной крепости, которая должна была заменить временные постройки. Часть моих воинов прошла начальный курс обучения. Уговорами и угрозами я добилась денег, оружия и скота от Прабриндра Дра. Этими средствами я была обеспечена полностью.
Кроме того, я значительно продвинулась в занятиях магией. И хотя даже Копченый мог меня не бояться, достигнутые успехи радовали и обнадеживали.
Что тревожило, так это сны и легкая тошнота – от нее никак не удавалось избавиться. Сначала я грешила на качество воды в лагере, но и после моего возвращения в город тошнота осталась. Вероятно, так организм реагировал на недосыпание.
Я упорно сопротивлялась снам. Днем старалась не вспоминать их. Внушала себе, что надо просто перетерпеть эту напасть – она пройдет, как проходят фурункулы. Или однажды подвернется какое-нибудь лекарство.
Я видела, как мои гонцы бегут к городу. Отступать поздно. Необходимо решить вопрос со жрецами.

Рам помог мне облачиться в доспехи. За этой процедурой наблюдала сотня людей. Казармы все еще были переполнены, хотя пять тысяч человек успели переселиться в лагерь.
– Рам, у нас столько новобранцев – даже не знаю, что с ними делать.
– Подними лучше руку, Госпожа, – проворчал он.
Я подняла обе. И вдруг увидела, как сквозь толпу пробирается Нарайян. Он выглядел так, как будто только что столкнулся с привидением.
– В чем дело?
– Здесь Прабриндра Дра. Один, без свиты. Желает встретиться с тобой.
Хоть он и старался говорить шепотом, его услышали. Новость тотчас разнеслась среди воинов.
– Тише! Тише, вы все! Он тут? Где он?
– Я велел Абде провести его окольным путем.
– Очень предусмотрительно, Нарайян. Рам, продолжай.
Нарайян исчез, не дожидаясь, когда Абда приведет князя. Я начала с традиционных приветствий, но Прабриндра прервал меня:
– Оставь это. Нельзя ли распорядиться, чтобы они ушли? Мне бы хотелось переговорить с тобой без свидетелей.
– У нас учебная тревога. Или что-то в этом роде. Эй, ребята, уйдите. Абда, позаботься, чтобы нас оставили вдвоем.
Толпа стала нехотя расходиться. Князь взглянул на Рама.
– Рам пусть останется, – сказала я. – Без него мне не одеться.
– Ты удивлена моим визитом?
– Да.
– Отлично. Кто-то должен был тебя удивить.
Я недоуменно посмотрела на него.
– Как понимать эти разговоры, будто ты уходишь?
– Ухожу?
– Со своего поста. Из Таглиоса. Оставляешь нас Хозяевам Теней.
Таков был скрытый смысл тех слухов, которые я велела распространить, хотя впрямую ничего подобного не говорилось.
– Не понимаю. Я намерена обратиться с речью к некоторым жрецам. Просто разъяснить им кое-что. С чего ты взял, что я решила дезертировать?
– Ходят слухи. Жрецы воодушевились, твердят, что ты сломалась. Мол, стоило им не подчиниться, твердо сказать «нет», как ты решила попрощаться.
Я и хотела, чтобы жрецы так думали. Чтобы поверили, будто их мечта исполняется.
– Коли так, они будут сильно разочарованы.
Он улыбнулся:
– Я должен это увидеть. Всю жизнь они мне причиняют только неприятности.
– Не советую.
– Почему?
Я не могла ему этого сказать.
– Просто поверь на слово. Если придешь туда, пожалеешь.
– Сомневаюсь. Вряд ли они способны навредить мне больше, чем уже навредили. Очень хочется посмотреть, как ты их разочаруешь.
– Посмотришь – и уже никогда не сможешь забыть. Не ходи туда.
– Я настаиваю.
– Ну что ж, мой долг – предупредить.
От присутствия Прабриндра на моей встрече с жрецами для него не будет никакой пользы, зато будет польза для меня. Пожалуй, я сделала все, что могла. Моя совесть чиста.
Рам закончил одевать меня.
– Сходи за Нарайяном, – велела я ему. – Абда, позаботься о князе. Прошу меня извинить.
Я отвела Нарайяна в угол, чтобы пошептаться. Сообщила новость. Обманник слушал с этой своей гадкой ухмылкой – так и съездила бы по физиономии. Но он вовремя перевел разговор на другую тему:
– Приближается Фестиваль, Госпожа. Следует обсудить предстоящее нам путешествие.
– Знаю, твои джамадары хотят посмотреть на меня. Но я завалена делами. Давайте лучше обсудим планы на сегодняшний вечер.
– Конечно, Госпожа. У меня и в мыслях не было давить на тебя.
– Было, было. Все готово?
– Да, Госпожа, готово еще с полудня.
– Они все сделают как надо? Не дрогнут?
– Никогда не знаешь, как поступит тот или иной человек в решающий момент, Госпожа. Но эти люди – бывшие рабы. И очень немногие из них – таглиосцы.
– Отлично. Ступай. Через несколько минут отправляемся.

Площадь называлась Айку Рухади, Перепутье Кхади. В давние времена, когда город был совсем небольшим, здесь находился перекресток дорог. В ту пору местность считалась шадаритской, а теперь это владения Ведны. Площадь была небольшой, всего футов сто двадцать протяженностью. В центре бил фонтан, питаемый водой из ближайшего источника. На площади ждала толпа жрецов.
Тут собрались иерархи всех культов, а также их друзья и знакомые – все, кто желал насладиться унижением зарвавшейся женщины. Даже принарядились по этому случаю. Шадариты были в простых белых рубахах и штанах, жрецы Ведны щеголяли в кафтанах и роскошных тюрбанах. Больше всего здесь было гуннитов. Кармин и индиго, мягкие тона шафрана и глубокие – аквамарина; у этой религии было несколько течений. Последователи Джахамараджа Джа носили черную одежду.
На площади яблоку негде было упасть. По моим прикидкам, сюда пришло от восьмисот человек до тысячи.
– Всякий сколько-нибудь уважаемый жрец сегодня здесь, – сказал мне князь.
Мы вступили на площадь, следуя за полудюжиной барабанщиков, не слишком искусных в своем ремесле. Лишь они выполняли роль моих телохранителей. Рам меня не сопровождал.
Барабанщики расчистили пространство у стены.
– Все идет как задумано, – сказала я князю, надеясь, что впечатляюще выгляжу в своем наряде.
Сидя на черном жеребце, я глядела на Прабриндра Дра сверху вниз, хотя его гнедой был отнюдь не мелок.
Жрецы заметили князя. Когда шепчутся восемьсот человек, шума от них, как от тучи саранчи.
Мы стали за шеренгой барабанщиков, перед самой стеной.
Получится ли?
Века назад мой муж провел этот маневр очень удачно.
– Духовные владыки Таглиоса! – Наступила тишина – с выбором заклинания я не ошиблась и голос звучал отменно. – Спасибо, что пришли сюда. Близятся серьезные испытания. Трудно переоценить угрозу, которую несут Хозяева Теней. Те вести, что мы получаем из их страны, – лишь призраки правды. И у этого города, у вашего народа одна надежда: объединиться перед лицом врага в несокрушимую силу. Если мы останемся разрозненны, поражение неизбежно.
Они слушали. Меня это радовало.
– Рознь – удел обреченных. Кое-кому из вас кажется, что я не очень-то гожусь на роль защитника Таглиоса. Многие здесь одержимы жаждой власти. Религиозные культы грызутся друг с другом. С каждым днем положение ухудшается, а народ отвлечен от его великой миссии. Я решила вырвать корень раздора. Сегодня вечером Таглиос обретет целостность.
Пока они ждали моего отречения, я надела шлем. И зажгла ведьмины огоньки.
Тут жрецы заподозрили неладное. Кто-то вскричал:
– Кина!
Я вытащила меч.
Запели стрелы.

Пока я говорила, отобранные Нарайяном люди построили баррикады на улочках, ведущих к площади. И когда я обнажила меч, воины, занявшие позиции в домах вокруг площади, натянули луки. Жрецы закричали. И попытались бежать. Но баррикады оказались слишком высоки. Тогда толпа повернула ко мне. И моей силы хватило, чтобы держать их в отдалении, не подпускать к перепуганным барабанщикам. А стрелы тем временем находили цели.
Люди метались из стороны в сторону. Падали на землю. Молили о пощаде.
Стрелы разили, пока я не опустила меч.
Я спешилась. Прабриндра Дра стоял с опущенной головой, в лице ни кровинки. Он пытался что-то сказать, но не мог.
– Я тебя предупреждала.
Подошел Нарайян со товарищи.
– Ты послал за повозками?
Телег нужны десятки, чтобы отвезти трупы к неосвященной братской могиле.
Он кивнул. Как и князь, он утратил дар речи.
– Это пустяки, Нарайян, – сказала я. – Доводилось мне творить кое-что гораздо хуже. И еще доведется. Теперь осмотри жрецов, узнай, не отсутствует ли кто-нибудь из высокопоставленных особ.
Я двинулась через усеянную мертвыми телами площадь – надо было сказать лучникам, чтобы отпустили жителей домов.
Прабриндра не сдвинулся с места. Так и сидел, глядя на убитых и страдая от мысли, что своим присутствием одобрил это побоище. Именно так это и будет расценено горожанами.

Меня нашел Рам, бежавший всю дорогу от казарм.
– Госпожа!.. – прохрипел он.
– Что ты здесь делаешь?
– Гонец из Годжи, от Ножа. Скакал целые сутки. Нужно поскорее отправляться туда.
Усеянная телами площадь, где дружки Нарайяна добивали раненых, не произвела на Рама никакого впечатления. Куда охотнее он понаблюдал бы за женщинами, судачащими у колодца.
Я вернулась в лагерь. Поговорила с гонцом. Поначалу злилась на Ножа, но потом решила, что из его поступка можно извлечь выгоду.
Действия Ножа послужат предлогом. Я выведу свои войска прежде, чем весть о расправе на площади распространится среди населения.

36

Вот уже час Прабриндра сидел, глядя на стену своей опочивальни и не реагируя на вопросы сестры. Та была потрясена. Она ничего не понимала.
Наконец князь взглянул на нее:
– Неужели это сойдет ей с рук?
– А ты надеялся, что не сойдет? Говорила тебе: не ходи туда.
– Она должна была отказаться от поста. Но не отказалась! – Он визгливо хохотнул. – У нее и в мыслях этого не было. – Его передернуло.
– Что произошло?
– Она решила проблему жрецов. Не окончательно, но пройдет немало времени, прежде чем… – Его голос зазвучал тише. – Я так же виноват, как и она.
– Да что, черт побери, произошло? Расскажи.
– Она их уничтожила. Всех до одного. Заманила на площадь, заставив поверить, что у них будет шанс осрамить ее. И ее лучники расстреляли толпу. Тысячу жрецов! И я там был. И видел, как она резала глотки.
Радиша решила было, что это дрянная шутка. Такая жестокость просто немыслима!
– Она добилась своего. Прав был Копченый.
Радиша нервно расхаживала, вполуха слушая покаянные речи брата. Итак, случилось невозможное. Ничего подобного еще не было в истории Таглиоса. Его жители просто не способны на такое зверство.
Но какие теперь открываются возможности! Религиозные иерархии разрушены, и пройдет немало лет, прежде чем они восстановятся. Преступление чужачки открывает брату и сестре прямую дорогу к их цели. А эта цель – примат государства над религией.
Князь что-то услышал и смолк. Сестра испуганно повернулась и оторопела.
В комнате перед ней стояла Госпожа. Все в том же диковинном доспехе, но забрызганном кровью. Как она пробралась во дворец, одним богам известно.
– Он тебе все рассказал?
– Да.
– Был новый штурм Дежагора. Он отражен, Хозяева Теней понесли тяжелые потери. Нож отправился на юг, чтобы освободить город, прежде чем враг получит подкрепление. Я намерена присоединиться к нему. У меня нет людей, которым можно поручить здешние дела. Придется этим заняться вам. Прикажите строителям возобновить сооружение крепости. Продолжайте набор рекрутов. Есть надежда решить самые серьезные проблемы в ближайшее время, и тогда из наших врагов останется лишь Длиннотень. Но куда вероятнее, что борьба затянется, и тогда мне понадобятся все ресурсы.
Радиша не могла произнести ни слова. Разве посмеешь спорить с женщиной, умывшейся кровью тысячи человек?
– Я дарю вам шанс, о котором вы так долго мечтали. Не упустите его.
Радиша попыталась ответить, но язык не слушался. Никогда в жизни она не была так напугана.
– Я не рвусь к власти над вашей страной. И нет причин бояться меня, если только вы не намерены мне помешать. Я выполню миссию Отряда, уничтожив Хозяев Теней. А потом заберу плату.
Радиша кивнула, будто кто-то схватил ее за волосы и дернул книзу.
– Вернусь после того, как выясню обстановку в Дежагоре. – Подойдя к Прабриндра, Госпожа положила руку на его плечо. – Не терзайся. Жрецы сами вынесли себе приговор. Ты князь. Князь должен быть твердым и решительным! Будь пожестче, не позволь хаосу завладеть Таглиосом. Я оставлю небольшой гарнизон. Это подкрепит твою власть.
Она вышла. Радиша с братом глядели друг на друга.
– Что мы наделали? – спросил он.
– Поздно убиваться. Попытаемся овладеть ситуацией.
– А где Копченый?
– Не знаю. Я его не видела несколько дней.
– Неужели он был прав? Неужели она действительно Дщерь Ночи?
– Не знаю. Лишь в одном теперь уверена: мы уселись на тигра верхом. И слезть уже не сможем.

37

Я выехала перед рассветом. С собой взяла всех воинов, кроме тех, кто помогал разделаться со жрецами. Они остались в качестве гарнизона. Им было приказано неделю провести в городе, а затем берегом Майна добраться до отдаленного брода Ведна-Бота. Не хотелось, чтобы эти люди общались с теми, кто еще не узнал о бойне.
Всего со мной шло шесть тысяч человек, которые отличались от обычной толпы лишь тем, что имели оружие. Но они были полны энтузиазма и рвались освобождать Дежагор. Я надеялась обучить их на марше.
Нарайян, которому мой замысел явно не понравился, все время о чем-то хмуро раздумывал. На третий день похода, поздно вечером, он подошел ко мне. От Годжи нас отделяло двадцать миль.
– Госпожа?
– Решил поговорить наконец?
Нарайян притворился, что мой вопрос не стал для него неожиданностью. Сожалел ли он о своем скоропалительном решении сделать меня мессией душил? Наверняка он рассчитывал держать Дщерь Ночи под контролем. И конечно же, не мог и мысли допустить, что она пренебрежет его амбициями и планами.
– Да, Госпожа. Завтра Этсатайя, первый день Фестиваля. Мы всего в нескольких милях от Священной рощи. Твоя встреча с джамадарами – дело исключительной важности.
Мы отошли в сторону от людского потока.
– Я и не пытаюсь уклониться. Просто хлопот по горло. Вот ты говоришь, первый день. А я думала, Фестиваль и длится всего один день.
– Трое суток, Госпожа. И самый пик праздника приходится на вторые.
– Я не могу отлучиться на трое суток, Нарайян.
– Знаю, Госпожа. – (Смешно: когда ему что-то нужно, он не скупится на почтительные обращения.) – У нас есть люди, которые могут проследить за движением Отряда. Их задача – идти по дороге. А с твоими лошадьми мы их быстро догоним.
Я старалась не показывать своего истинного отношения к этой затее. Не всегда хочется делать то, что делать нужно. Пока что от собратьев Нарайяна большого толка не было. Но сам он незаменим. Не стоит его расстраивать.
– Хорошо. Распорядись, чтобы эта толпа двигалась куда нужно. И позови Рама, пусть придет с моими вещами.
– Да, Госпожа.
Через полчаса мы оставили Отряд.

Уже стемнело, когда мы добрались до Священной рощи. Видно было плохо, но я почувствовала место. Мне редко приходилось сталкиваться с более гнетущей аурой. Кое-кто из братства душил уже был там. Мы присоединились. Они украдкой поглядывали на меня, но смотреть в глаза никто не решался.
Заняться было нечем, и я рано улеглась спать.
Сны выдались хуже прежних – мерзкие, жестокие, – и не было им конца. Всю ночь до самого восхода я пробиралась ощупью сквозь туман и темный лес. Над головой граяли и хлопали крыльями десятки тысяч ворон.
Нарайян и его друзья расценили их присутствие в моих сновидениях как знак удачи. Эти птицы были любимцами Кины, служа ей вестниками и шпионами.
Существовала ли какая-нибудь связь между ними и теми воронами, что так долго и неотступно следовали за Черным Отрядом? Если верить Костоправу, они пристали к нам, как только мы пересекли Пыточное море, что начинается в семи тысячах миль на север от рощи.
Проснувшись, я сразу ощутила тошноту. Когда попыталась сесть, меня вырвало. Мужчины суетились вокруг, стараясь выказать заботу. Нарайян до смерти перепугался – еще бы, ведь я была его капиталовложением. Если потеряет меня сейчас, он банкрот.
– Госпожа! Госпожа! Что случилось?
– Меня выворачивает наизнанку! – рявкнула я. – Принеси чего-нибудь.
Однако никто не смог мне помочь.
Спустя некоторое время рвота прекратилась, но стоило сделать резкое движение, и к горлу подкатывало. Я кое-как справилась с завтраком. Через час смогла стоять и даже бродить по лагерю, уже не испытывая особого дискомфорта.
Хворь застала меня врасплох. И здорово расстроила, ведь раньше я никогда не болела.
В роще собралось уже человек сто, а то и больше. Они пришли взглянуть на своего мессию, а мессия пребывал не в лучшей форме. Едва ли я произвела на них сильное впечатление. И это понятно, на их месте меня бы тоже постигло разочарование. Все-таки эти люди ждали главного события тысячелетия. А я, человек из плоти и крови, едва ли могла отвечать их чаяниям.
Но Нарайян сумел обосновать свой выбор – судя по тому, что мне не перерезали глотку.
В роще собрались представители всех религий и каст, таглиосцы и иноземцы. Все они имели зловещий вид, от них пахло пролитой за века кровью.
Праздничного настроения не ощущалось. Казалось, они чего-то ждут. Отозвав Нарайяна в сторону, я спросила его об этом.
– До ночи обычно ничего особенного не происходит, – ответил он. – Сегодня прибудет большинство джамадаров. Те, кто уже здесь, займутся приготовлениями. Вечером состоится церемония открытия Фестиваля. Кину известят о том, что завтра – ее день. Будут отправляться ритуалы, пробуждающие ее. Богине предстоит отобрать претендентов. После обрядов начнется пир. По ходу Фестиваля жрецы выступят в роли судей. В этом году процессов немного. Надо решить старый спор между ватагами Инельда и Тваны, и это вызовет большой интерес.
Видя, что я недоуменно сдвинула брови, Нарайян пояснил:
– Иногда ватаги конфликтуют между собой. Люди Инельда – веднаиты, а у Тваны – шадариты. Они обвиняют друг друга в ереси и обмане. Конфликт у них давний, уходит корнями еще ко временам вторжения Хозяев Теней. Инельд и Твана увеличили свои территории за счет чужих земель и установили там свои законы.
Эта давняя история, не слишком привлекательная с точки зрения морали и вполне соответствующая человеческой психологии, служила наглядной иллюстрацией того, что обманники были не только ярыми фанатиками своих культов. Кое-где они управляли преступным миром. Ватаги, о которых шла речь, пришли из густонаселенного края под названием Хачпур, где власть обманников была довольно сильна. Истинная причина вражды – борьба криминальных группировок за территорию.
– Илюк из ватаги Инельда потряс нас всех, заявив, что спор должна решить Кина.
Нарайян произнес эти слова зловещим тоном, и я поняла, что Кина – самая последняя инстанция в судебной системе ее приверженцев.
– Это из ряда вон?
– Все считают, что Илюк блефует. Он полагает, что Кауран, джамадар ватаги Тваны, отступится. Тогда конфликтом займутся жрецы, и они непременно учтут факт отказа.
– А если он не отступится?
– Суд Кины исключает апелляцию.
– Я так и думала.
– Как чувствуешь себя? Полегчало?
– Немного. Мутит, но с этим можно справиться.
– Есть можешь? Надо подкрепиться.
– Может, риса чуть-чуть, только приправ – поменьше.
В Таглиосе обожали пряности. Весь город ими пропах.
Нарайян поручил меня заботам Рама. И стоял над душой все время, пока я ела. Я старалась держать себя в руках, и получилось неплохо. Пока я клевала, делая паузы и удостоверяясь, что очередной проглоченный кусочек добрался до желудка, вернулся Нарайян, а с ним пришла компания жрецов и джамадаров для официального знакомства. Я сосредоточилась на запоминании имен и лиц. Заметив, что лишь четверо носят черный румел, я сказала об этом Раму.
– Лишь немногие, Госпожа, удостаиваются подобной чести. А Нарайян – самый уважаемый среди джамадаров. Он живая легенда. Никто другой не посмел бы привести тебя сюда.
Это что, намек? Чтобы я вела себя осторожнее? Наверняка здесь тоже плетутся интриги.
И кое-кто из главарей может недолюбливать меня хотя бы из-за Нарайяна.
Нарайян. Живая легенда.
Как случилось, что сошлись наши пути? Я не верю ни в судьбу, ни в богов, в общепринятом смысле этих слов, но знаю, что существуют некие силы, управляющие миром. Уверена. Когда-то я сама была одной из таких сил.
Нет сомнения в том, что мое убеждение основано на внушенных мне снах. Она – или оно? – заинтересовалась мною задолго до того, как я этот интерес почувствовала.
Убийство Костоправа – тоже ее рук дело? Чтобы освободить меня от ненужной эмоциональной связи?
Возможно. Возможно и то, что после падения Хозяев Теней мне предстоит сразиться с другим врагом.
Во вне всколыхнулась ярость. Я сумела ее подавить и, позволив Раму докормить себя, отправилась исследовать рощу. Дошла до самого ее центра и впервые хорошенько осмотрела храм.
Оплетенный ползучими растениями, он был почти неотличим от ландшафта. Снаружи никто не поинтересовался, что мне здесь понадобилось. Я не рискнула карабкаться по крутым ступеням, а лишь обошла ее кругом.

Нашелся человек, пожелавший отправиться за Нарайяном. Мне не хотелось входить в святилище без позволения. Джамадар вышел на зов, и вид у него был раздраженный.
– Прогуляемся. Есть кое-какие вопросы. Например, если я войду, никто не рассердится?
Подумав, он ответил:
– Едва ли.
– Кто-нибудь говорит, что я не та, кем ты меня провозгласил? Есть ли у тебя враги, которые по любому поводу стараются навредить?
– Нет. Но есть сомневающиеся.
– Как не быть? Я не соответствую отведенной мне роли.
Он пожал плечами.
Я привела его в то место, где недавно побывала, и сказала:
– В летних походах тебе нужны люди, умеющие хорошо ориентироваться в лесу. Так?
– Да.
– Погуляй вокруг, осмотрись.
Он подчинился. Через некоторое время вернулся, озадаченный:
– Тут держали лошадей.
– Кто еще, кроме нас, прибыл на праздник верхом?
– Несколько человек приехали издалека. Одни – вчера, другие – сегодня. Высокопоставленные обманники.
– Но следы явно не вчерашние. Это место охраняется?
– Здесь бываем только мы. Чужие не рискуют.
– В этот раз, похоже, рискнули. И уехали не тотчас. Слишком много следов для случайного визита.
– Придется сказать об этом остальным. Если в роще побывали чужие, нужен обряд очищения.
Когда мы поднимались по ступеням, он пообещал:
– Такая наблюдательность будет оценена моими друзьями. Ведь никто из наших не заметил следов.
– Если не искать, то и не найдешь.
В храм проникало немного света. Что ж, и на том спасибо. Архитектура мне не понравилась – как будто кто-то воссоздал в камне образы из моих дурных снов.
Нарайян собрал несколько джамадаров и сообщил им о моей находке. Поднялся возмущенный шум, в адрес осквернителей храма полетели проклятия.
Я бродила по храму.
Джамадары обнаружили место, где непрошеные гости варили пищу. Те убрали за собой, но не так-то легко стереть пятна копоти. Судя по этим пятнам, гостили здесь довольно долго.
Появился Нарайян со своей усмешкой:
– Вот теперь самый подходящий момент, чтобы поразить моих друзей, Госпожа.
– И как же это сделать?
– Воспользуйся своим талантом и выясни, кто тут побывал.
– Ну да. Вот так запросто. Найти отхожее место и мусорную кучу – вот на что хватит моего таланта. И то не уверена.
Он посмотрел на меня, недоумевая, с чего я взяла, что тут были и помойка, и нужник, ведь не удалось обнаружить ни человеческого дерьма, ни пищевых отходов. Но вслух ничего не сказал.
– Такая находка о многом бы нам поведала.
Подошел один из джамадаров и сообщил, что найдено достаточно следов продолжительного пребывания людей в храме.
– Их было двое, мужчина и женщина. Женщина спала у огня, а мужчина у алтаря. Похоже, алтарь они не трогали. Госпожа, ты не взглянешь?
– Сочту за честь.
Я не сразу поняла, как им удалось определить, что у огня спала женщина. Один из них показал мне длинную прядь черных волос.
– Ты можешь что-нибудь сказать нам, Госпожа?
– Да. Волосы у нее не вьются. Если это она, а не он.
Некоторые гунниты мужского пола тоже отращивали длинные волосы. Среди шадаритов и веднаитов преобладали кудрявые. Но веднаиты-мужчины носят короткие стрижки. А вот черные волосы – у всех местных жителей, точнее, темно-каштановые, если их помыть.
Золотистые локоны Плетеного Лебедя в этих краях диво дивное.
Мой саркастический тон не остался незамеченным.
– Не рассчитывай на мое умение видеть прошлое или будущее, – заявила я. – Дело в том, что Кина ко мне приходит только во сне.
Это поразило даже Нарайяна.
– Давай осмотрим другое место.
Мне показали, где спал мужчина, и опять они определили пол по длине волос. Нашлась прядь примерно в три дюйма длиной, красивая, каштанового оттенка.
– Припрячь эти волосы, Нарайян. Могут однажды пригодиться.
Вокруг в поисках следов сновали обманники.
– Давай поищем яму, – предложил. Нарайян.
Мы вышли и побродили вокруг. Я разыскала яму. Рыться в ней доверили низшим членам секты. Пока они трудились, я бродила поблизости.
– Госпожа, смотри, что я нашел. – Джамадар протянул маленькую звериную фигурку, сплетенную из стеблей травы. – Обычно этим занимаются, чтобы убить время. Но тот, кто сделал штуковину, был чем-то расстроен.
– Ее сплели просто так, от нечего делать. Она ничего не символизирует. Но если найдутся другие, покажите их мне. Фигурки могут нам кое-что рассказать об этом человеке.
Не прошло и минуты, как появилась вторая вещица.
– Она висела на сучке. Похоже, это обезьянка.
Тут меня осенило.
– Ничего не трогайте. Я хочу видеть плетенки там, где вы их обнаружите.
За несколько часов мы обзавелись приличной коллекцией игрушек. Одни были свиты из травинок, другие из полосок коры. Кто-то томился от безделья. Я знавала человека, который делал нечто подобное, причем не отдавая себе в этом отчета. Но он мастерил зверушек из бумаги.
Большинство фигурок были к чему-нибудь прикреплены. Например, обезьянки висели на ветках.
Четвероногие были неузнаваемы. На некоторых сидели всадники, обязательно вооруженные копьями и мечами.
Должно быть, я издала какой-то возглас. Нарайян окликнул меня:
– Госпожа?
– Во всем этом таится важный смысл, – прошептала я. – Но будь я проклята, если хоть что-нибудь понимаю.
На полянке диаметром футов десять обнаружилась целая толпа фигурок. Кто-то подолгу сиживал тут на камне, прислонившись к дереву, и плел их, а заодно, должно быть, размышлял. Посреди поляны торчал пень.
Едва очутившись на этом месте, я почувствовала, что меня ждет нечто особенное. Но что именно? Если и была догадка, она оставалась в глубинах подсознания.
– Возможно, нам предстоит узнать нечто важное и оно скрыто здесь, – тихо проговорила я. – Поиски прекратить, пусть все вернутся к своим делам.
Я уселась на камень, сорвала пучок травы и стала плести фигурку. Все ушли. Я позволила мыслям плыть в сумеречную страну. И – о чудо из чудес! – кошмары меня не тронули.
Проходили минуты. На деревьях собиралось все больше ворон. Мой интерес к этой полянке был слишком заметен.
С какой целью они наблюдают за мной? Хотят понять, не узнала ли я чего? Например, о тех, кто здесь побывал? Теперь ясно, что птицы не имеют отношения к обманникам. Они как-то связаны с теми мужчиной и женщиной, и душилы напрасно считают появление ворон добрым знаком. Если это и знак, то вряд ли добрый. Птицы – вестники и шпионы.
Вороны. Везде и всегда вороны. Но ведут они себя вопреки собственной натуре. Это орудия. Кто-то боится, что я раскрою тайну. Если и вправду что-то пойму, лучше не подавать виду.
Полянка казалась знакомой, она напоминала то место, где мне довелось пожить. Если пень – это Башня в Чарах, откуда я правила своей империей, то разбросанные камни обозначают непроходимый рельеф – я позаботилась о том, чтобы к Башне вела одна-единственная, опасно узкая тропа.
Моему взору открывались все новые знаки. Они с трудом поддавались расшифровке, словно тот, кто оставил их для меня, знал, что за ним следят. Его окружали вороны? Если дать волю воображению, то разбросанные камни, древесный мусор и травяные фигурки уподобятся Башне и окружающей ее местности. Возможно, пара палок, и камни, и след сапога, и свежий бугорок – не что иное, как напоминание о ситуации, сложившейся лишь единожды в истории Башни.
Я с трудом сохраняла равнодушный вид. Если камни, сучки и все прочее содержат в себе некий смысл, то должны что-то означать и фигурки из травы и коры. Я встала, чтобы лучше видеть окружающее.
И тут появилась еще одна деталь.
Подле пня лежал лист. На нем уместилась крошечная фигурка. Ее создавали с особой тщательностью. Так, чтобы я, обнаружив ее, наверняка поняла смысл всего послания.
Предполагалось, что Ревун, при мне владевший летучим ковром, разбился при падении с Башни. Однако недавно у меня возникло подозрение, что он жив. И послание сообщало, что Ревун каким-то образом участвовал в последних событиях.
Кто бы ни устроил эту мизансцену, он знал обо мне и о моем предполагаемом посещении рощи. Логично допустить, что ему известны и мои теперешние действия, и планы на будущее. Он не распоряжается воронами, но имеет доступ к добываемым ими сведениям. Иной причины для такого хитроумного и сомнительного способа связаться со мной я не вижу.
И еще кое-что.
В той битве, которая, как считалось, стоила жизни Ревуну, участвовало немало колдунов. Большинство их числилось погибшими. Но позднее мне сообщили, что кое-кто просто бежал, имитировав свою смерть.
Я снова осмотрела фигурки. В некоторых угадывались знакомые черты. Три были раздавлены каблуком. Те, кто умер.
Я не пожалела времени на поиски, но все же едва не пропустила нечто важное, то, без чего картина не складывалась. Уже почти стемнело, когда я обнаружила изящную фигурку, несущую под мышкой нечто похожее на голову. Не сразу я поняла заложенный в эту композицию смысл.
«Если не искать, то и не найдешь», – сказала я Нарайяну.
Многие фрагменты мозаики состыковались, как только я поняла: невозможное возможно. Моя сестра жива. Передо мной предстала совершенно новая картина. Я испугалась до смерти.
И страх помешал мне увидеть самую важную часть послания.

38

У Нарайяна было плохое настроение.
– Храм нужно освящать заново. Все, абсолютно все осквернено. Но по крайней мере, они не совершали надругательств умышленно, не марали святых мест. И идол, и реликвии остались нетронутыми.
Я не понимала, о чем речь. У всех джамадаров физиономии были вытянуты. Я взглянула на Нарайяна, сидящего напротив меня у очага. Он воспринял мой взгляд как вопрос.
– Любой неверующий, обнаруживший святые реликвии или идола, украл бы их.
– Может, они боялись проклятия?
У него округлились от страха глаза. Повертев головой, он приложил палец к губам и прошептал:
– Откуда ты знаешь о проклятии?
– С такими вещами, как святыни, всегда связаны проклятия. В этом их первобытная прелесть.
Излишний сарказм. Просто я была не в себе. Хотелось поскорее убраться из этой рощи. Не слишком приятное место. Здесь умерло немало народу, причем не от старости. Земля пропитана кровью и усыпана костями, а воздух еще дрожит от крика. А здешний запах – и физический, и психический – наверняка очень нравится Кине.
– Долго мы еще тут пробудем, Нарайян? Я помогаю, чем могу, но не собираюсь торчать в этой роще всю оставшуюся жизнь.
– О… Госпожа, Фестиваля не будет. Чтобы очистить храм от скверны, требуется несколько недель. Жрецы расстроены, обряды отложены до Надама. Это незначительный праздник. Перед тем как у ватаг начнется сезон отдыха и связь между ними прервется, жрецы напомнят им о необходимости истово молиться Дщери Ночи, почаще призывать ее. Жрецы утверждают, она медлит из-за нашего недостаточного усердия.
Неужели он всю жизнь будет выдавать мне информацию по крупицам? Впрочем, едва ли среди верующих найдется охотник подробно рассказывать о своих праздниках, святынях и тому подобных вещах.
– Тогда почему мы до сих пор здесь? Почему не отправляемся на юг?
– Мы приехали не только ради Фестиваля.
Это правда. Но интересно, каким образом я могла бы убедить этих людей в том, что являюсь их мессией? Об этом Нарайян умалчивает. Ни одна актриса не сыграет роль, не зная из нее ни единого слова.
Вот в чем проблема. Нарайян искренне верит, что я Дщерь Ночи. Верит, поскольку страстно желает, чтобы я ею была. Так что намекать ему насчет репетиции бесполезно. Он убежден, что интуиция должна раскрыть для меня мою сущность.
Но почему-то она не спешит давать подсказки.
Нарайян нервничал: было похоже, что джамадары разочарованы. Тот факт, что я обнаружила осквернение храма, еще не доказывал мою способность оправдать их надежды.
– Как я могу совершать чудеса на земле, утратившей святость? – спросила я шепотом.
– Не знаю, Госпожа. В наших догматах нет указаний на этот счет. Все в руках Кины. Она пошлет знамение.
Знамение? Прелестно. Но мне еще не выпало возможности изучить список примет, которые у этой публики считаются важными. Знаю о воронах: они имеют сакральный смысл, да еще какой! Верующие рады нашествию этих падальщиц на Таглиос, считают их предвестницами Года Черепов. Что еще?
– А на кометы вы обращаете внимание? – спросила я. – На севере в прошлом году видели комету, и еще раньше пролетала. Здесь их наблюдали?
– Нет. Комета – плохое знамение.
– Для меня – уж точно.
– Ее называют Мечом или Языком Шеды – Шедалинка. Она отбрасывает свет Шеды на землю.
Шеда – одно из древних имен верховного божества гуннитов. Его еще зовут Царем Царей Света.
– По словам жрецов, при появлении кометы Кина теряет свою силу, ибо свет небесного тела озаряет небо всю ночь.
– Но луна…
– Луна – светило Тьмы. Луна принадлежит Теням, она создана, чтобы эти отродья Тьмы могли охотиться.
Его речь стала невразумительной. У любой религии есть светлая и темная сторона, есть правая и левая, добрая и злая. Кина хоть и носит атрибуты Тьмы, на самом деле предпочитает держаться в стороне от этой вечной борьбы; она и враг Света и Тьмы, и союзник каждого из них – в зависимости от обстоятельств. В общем, я вконец запуталась, тем более что никто не мог толком объяснить, как в действительности обстоят дела с точки зрения их богов. И веднаиты, и шадариты, и гунниты относились к чужой вере с большим уважением. У большинства гуннитов все божества – не важно, с чем связанные, со Светом или Тьмой, – пользовались одинаковым почитанием. У всех были свои храмы, культы и жрецы. Но некоторые – например, культ Кхади, к которому принадлежал Джахамарадж Джа, – были заражены учением Кины.
Нарайян разглагольствовал обо всем этом, переливая из пустого в порожнее, и его глаза бегали; потом он и вовсе перестал смотреть на меня. Уставившись в огонь, он все говорил и говорил и прятал за болтовней охватившее его уныние. Кроме меня, никто не заметил перемены в нем. За свою жизнь я научилась хорошо понимать людей. Кое-кто из джамадаров тоже нервничал.
Что-то должно случиться. Очередное испытание? Если да, то от этих людей не стоит ждать любезного обращения.
Мои пальцы скользнули к желтому треугольнику на поясе. Последнее время я мало тренировалась – была слишком занята. Я удивилась своему машинальному движению и подумала: «Зачем?» Это оружие вряд ли спасет меня от неприятностей.
Назревала какая-то опасность. И теперь я ее чувствовала. Постаралась сконцентрировать психическую энергию, хоть и мешала аура рощи. Это можно сравнить с попыткой сделать глубокий вдох в душной комнате, где лежит труп недельной давности. Но упорства мне не занимать. Если даже сны не сломили меня, то сейчас я тем более справлюсь.
Я задала вопрос Нарайяну, чтобы вызвать очередной приступ болтливости, сама сосредоточилась на форме и структуре моего психического окружения.
И поняла, что за беда мне грозит.
Когда она нагрянула, я уже была готова.
Он был джамадаром с черным румелом и почти такой же легендарной репутацией, как у Нарайяна. Звали его Мома Шарраил. Когда нас представили друг другу, у меня сразу возникло подозрение, что этот веднаит убивал не во имя Кины, а ради собственного удовольствия.
Его румел мелькнул черной молнией. Я поймала на лету утяжеленный конец, вырвала оружие и, прежде чем джамадар обрел равновесие, накинула плат на его шею. Выглядело так, словно я всю жизнь ничем другим не занималась… или кто-то направлял мою руку. Впрочем, я чуть-чуть схитрила, прибегнув к беззвучному заклинанию, поразившему Шарраила в самое сердце.
Жалости к нему я не испытывала. Пощада была бы ошибкой, такой же роковой, как и полное непротивление.
Никто не вскрикнул, не заговорил. Все были потрясены, даже Нарайян. Боялись смотреть на меня. Непонятно почему я вдруг произнесла:
– Мать недовольна.
Это вызвало тревогу в их глазах. Я сложила румел Шарраила, как учил Нарайян, сняла с себя желтый и надела черный. Никто не посмел оспорить мое самовозвышение.
Да, у этих людей нет сердца. Они потрясены, но не настолько, чтобы смириться.
– Рам.
Он вышел из темноты. Молчал, потому что боялся выдать свои чувства. Думаю, если бы Шарраилу удался его маневр, Рам ринулся бы в бой, даже сознавая, что погибнет.
Я объяснила, что ему следует сделать.
Взяв веревку, он обвязал одним концом колено мертвого джамадара, а другой конец перекинул через ветвь дерева. Труп повис вниз головой над костром.
– Молодец, Рам. А теперь все встаньте в круг.
Нехотя они повиновались. Когда все собрались вокруг огня, я перерезала шейную артерию Момы.
Медленно закапала кровь. Каждая капля, падая в костер, вспыхивала с помощью моих чар. Я схватила Нарайяна за руку и протянула ее к костру, чтобы немного крови попало на раскрытую ладонь. Затем, отпустив джамадара, приказала остальным:
– И вы тоже. Все до одного.
Последователи Кины не любят пролитой крови. На этот счет есть путаное, иррациональное объяснение, каким-то образом связанное с легендой о демонах, которых покарала Кина. Этот вечер должен навсегда остаться в памяти джамадаров именно потому, что теперь их руки обагрены кровью товарища.
Пока длился ритуал, они избегали смотреть на меня. И я рискнула сотворить еще одно колдовство, к моему удивлению вполне удавшееся. Пятна на руках сделались несмываемыми, как татуировки. И если я не сниму однажды заклятие, эти люди остаток жизни проведут с окровавленными руками.
Нравится им это или нет, все они, и джамадары и жрецы, теперь в моей власти. Я их заклеймила кровью. И если раскроется тайна происхождения клейма, им несдобровать. Люди с красными стигматами на ладонях просто не смогут отрицать, что они присутствовали при первом появлении Дщери Ночи.
Теперь ни у кого нет и тени сомнения в том, что я – та, кем меня называет Нарайян.
Сны в ту ночь были яркими, но не зловещими. Меня окутывало тепло – тот, кто стремился превратить меня в свое орудие, радовался моей удаче.
Рам разбудил меня затемно. Мы с ним и с Нарайяном выехали перед самым рассветом. Весь день Нарайян молчал. Он все еще не мог оправиться от потрясения.
Его мечты сбывались. Но он уже не был уверен в том, что хотел именно этого. Он был напуган.
И я тоже.

39

Длиннотень все глубже погружался в омут бессильной злобы. Это ничтожество, колдун Копченый, заупрямился. Ему, видите ли, не хочется попадать в зависимость. Значит, он должен умереть.
По лабиринтам Вершины прокатился вой. Хозяин Теней поднял глаза к потолку. Ему послышалась насмешка в этом звуке. Ревун, будь он проклят. Каким-то непостижимым образом ему удалось обвести Длиннотень вокруг пальца. Кто еще, кроме него, мог освободить Тенекрута?
Предатель! Кругом одни предатели. Ну ничего, Ревун за это поплатится. Еще как поплатится! Его мукам не будет конца.
Но это позже. Нужно уладить кое-какие проблемы. Сломать этого чертова коротышку.
Что же на самом деле произошло в Штормгарде? Логично предположить, что под личиной Жизнедава появляется она. Доротея Сеньяк – в Таглиосе. В этом никаких сомнений. Но она недостаточно сильна, чтобы нанести столь сокрушительный удар по армии Тенекрута.
А этот, что был с ней, несущий Копье? Может, он – реальная сила?
По хребту пробежал холодок страха. Длиннотень поднялся на верхнюю площадку хрустальной башни, чтобы посмотреть на плато Блистающих Камней. Силы пришли в движение. Но его разум не способен уследить за всеми ними.
А может, это была не она? Может, она мертва. Последнее время прирученные им Тени не обнаруживали ее следов. Возможно, осуществив акт мести, она ушла на север. Ведь ей всегда хотелось править империей своей сестры.
Неужели появились новые, неизвестные игроки? Или Жизнедав и Вдоводел не просто призраки, вызванные заклинаниями Сеньяк? По мнению Теней, от нее исходила какая-то сила. Что, если это они внушают ей действовать так, чтобы все считали их только призраками, подобиями? А когда правда откроется, будет слишком поздно.
Мрачные предчувствия. И вопросы мрачные. И ответов на них нет.
В долине среди глыб играл солнечный свет. Ревун выл. И по всей башне разносилось эхо.
Нужно пленить Сеньяк. Она исключительно важна. В ее мозгу – ключи к власти. Ей одной известны Имена. И Истины. Все это послужит ему оружием, чтобы уничтожить даже тот поток тьмы, который вот-вот хлынет с плато.
Но прежде всего – Копченый. Колдун сдаст Таглиос, а может быть, и Сеньяк.
Длиннотень вернулся в комнату, где коротышку терзали муки ужаса.
– Твоему идиотскому упрямству нужно положить конец. И сейчас же! Мое терпение иссякло. Я выясню, чего ты боишься больше всего, и вдоволь накормлю тебя страхом.

40

Армия Ножа делала переходы по двадцать миль. Нож активно вел разведку, его конница не знала отдыха. Людей Синдху он погнал вперед с задачей выяснить судьбу обманников, наблюдавших за Дежагором, но следы тех не были обнаружены. Нож передал новости Мэзеру.
– Что ты думаешь об этом?
Мэзер покачал головой:
– Убиты или схвачены.
И у Лебедя, и у Мэзера были свои разведчики. Те отправились чуть дальше на юг.
– Подтверждено, – заговорил Лебедь, – что Хозяева Теней получили хорошую трепку. Наши ребята пробрались мимо постов и осмотрели лагерь. Он заполнен лишь на две трети. Половина – раненые. Этот Могаба держит их в вечном напряжении, регулярно устраивает вылазки. Не дает перевести дух.
– За нами они следят? Знают, куда мы направляемся?
– Надо полагать, Тенекрут – колдун, – ответил Мэзер. – Не так-то просто стать Хозяином Теней. Кроме того, у них летучие мыши. Костоправ считал, что эти твари им служат. Что-то много их развелось.
– Значит, надо быть настороже. Сколько бойцов они смогут поставить в строй, если решат нас встретить?
– Нет, ты только послушай его, Корди! – сказал Лебедь. – Заговорил как профессионал. «Поставить в строй». Она из него сделает непобедимого полководца.
Нож хмыкнул.
– Их будет слишком много, – продолжал Лебедь. – Если Хозяевам Теней удастся увести их незаметно для Могабы, они, вероятно, выставят против нас восемь-десять тысяч опытных воинов.
– С Хозяином Теней во главе?
– Вряд ли он рискнет уйти, – ответил Лебедь. – Это может для него плохо кончиться.
– Тогда будем продвигаться осторожно и постараемся узнать о них не меньше, чем они знают о нас. Я прав?
Мэзер хмыкнул:
– Говоришь как по писаному. Впрочем, у нас есть одно преимущество. Их разведчики не могут действовать при свете дня. А ночи сейчас короткие.
Нож что-то задумчиво промычал.

Он остановился в тридцати милях к северу от Дежагора. Разведчики сообщили, что Тенекрут передвинул войска на холмы. Случилось это ночью, и защитники города не заметили приближения противника. К тому же оставшиеся в лагере солдаты имитировали подготовку к новому штурму.
– Где они? – спросил Нож.
Разведчики не смогли дать точный ответ. Где-то на дороге, что вьется среди холмов. Ждут. Их от силы тысячи четыре, но на запертую в Дежагоре толпу и этого хватит.
– Ты намерен драться с ними? – спросил Лебедь. – Или твоя задача – окружить их и держать подальше от Могабы?
– А в этом есть смысл, – предложил Мэзер. – Сковать часть войска, чтобы развязать руки Могабе, и он нанесет удар. Как бы передать ему весточку?
– Я пытался, – сказал Нож. – Невозможно. Осада прочна.
– Итак? – спросил Лебедь. – Что нам делать?

Нож собрал командиров конницы и поставил им задачу найти врага. Не встретив прямого отпора, продвинул армию на десять миль к югу и расположился лагерем. На следующее утро, как только летучие мыши исчезли, он построил боевой порядок, но этим и ограничился. Разведчики тем временем тщательно прочесали холмы. Следующие два дня он занимался тем же самым. На третий день к вечеру с севера прибыл всадник. Судя по улыбке Ножа, полученная им новость была хорошей. Но Лебедю и Мэзеру он ничего не сказал.
На четвертый день они выступили. Нож продвигал армию медленно, следя за тем, чтобы отряды не разделились среди холмов. Спешки не было. Перед строем армии шла конница.
Незадолго до полудня встретился противник. Нож не торопил события. Он позволял своим войскам мелкие стычки, но воздерживался от генерального сражения. Всадники обстреливали неприятеля, но тенеземцы не пытались атаковать.
Солнце ушло на запад. И тут по приказу Ножа стычки участились.
Вражеский начальник дал приказ к атаке.
Командиры Ножа получили задачу имитировать отступление, как только враг войдет в раж. Им было велено прекратить игру, если враг остановится. В этом случае воины Ножа должны возобновить атаки.
Игра продолжалась до тех пор, пока Хозяева Теней не потеряли терпение.

41

Я остановила колонну и подозвала к себе Нарайяна, Рама и тех, кто выполнял обязанности командиров.
– Мы на месте. Позади – топи. Я со знаменем буду на дороге, а вы растяните войска в обе стороны.
Мой приказ озадачил Нарайяна и остальных. Никто не понимал, что происходит. Я же сочла полезным оставить их в неведении – до того момента, когда волноваться будет уже недосуг.
Я устроила все как надо, при этом пришлось самой растолковать каждому командиру, что от него требуется. Наконец Нарайян сделал вывод:
– Ничего не получится.
После того как мы покинули рощу, он был настроен скептически. Должно быть, поверил, что впереди нас ждет только плохое.
– Почему? Вряд ли они знают, что мы здесь. Мне удалось сбить с толку летучих мышей и Тени.
То есть мне хотелось в это верить.
Как только все получили задачу, я облачилась в доспехи с помощью Рама и отправилась вместе с ним и Нарайяном на гребень. Увидела то, что и ожидала увидеть, – приближающееся облако пыли.
– Они наступают. Нарайян, поди скажи людям, что меньше чем через час они смогут напиться кровью тенеземцев. И еще передай: как только люди Ножа проскользнут по проходам, ряды должны сомкнуться.
Туча пыли надвигалась. Я проводила взглядом Нарайяна, отправившегося готовить сюрприз. Стало заметно волнение воинов. Меня особенно интересовали мелкие группы всадников на флангах. Если они последуют примеру Джа, неприятностей не избежать.
Люди Ножа почти догнали меня.
Я заняла позицию, ведьмины огоньки засияли на моих доспехах. Со мной поравнялся Рам – он выглядел впечатляюще в латах Вдоводела, которые я специально смастерила для него и также осыпала ведьмиными огоньками. Правда, ворон на его плечах, как у Костоправа, не было – тут от меня ничего не зависело. Но вряд ли тенеземцы обратили бы внимание на эту деталь.
Войско Ножа перешло через гребень. Возникло замешательство, но вскоре командиры сообразили, что я на их стороне. Подскакал Лебедь, его волосы разметались, он хохотал как сумасшедший.
– Очень вовремя, любовь моя! Очень вовремя!
– Вернись к своим людям, наведи порядок. Конницу – на фланги. И наступать!
Он удалился.
Среди надвигающихся на нас врагов были тенеземцы. Начался хаос. Первые ряды пытались остановиться, но сзади напирали. При этом враги старались держаться подальше от Рама и меня.
Где же Нож? Где его конница?
Воины Хозяев Теней беспорядочно атаковали нас. А затем обратились в бегство. Как только это произошло, решился исход битвы. Я дала полную свободу своим войскам, и они погнали врага.
Въехав на возвышенность, я увидела Ножа и его всадников. Они настигали и рубили пеших солдат Хозяев Теней. Моя конница тем временем отрезала отступление чужим флангам.
Лишь немногим удалось уйти. Еще не упала ночь, как все было кончено.

42

Лебедь никак не мог прийти в себя.
– Наш Нож вырос в настоящего полководца. Ты все заранее рассчитал, да?
Нож кивнул.
Я ему верила. Он и впрямь может стать настоящим полководцем – если только этот бой не окажется его первым и последним шедевром.
Лебедь хмыкнул:
– Старина Тенекрут, должно быть, уже знает. Держу пари, у него пена с брыльев летит.
– Очень может быть, – сказала я. – Не исключено, что он принимает ответные меры. Необходимо удвоить караул. Ночь покровительствует Хозяевам Теней.
– И что он может? – спросил Лебедь.
– Не знаю. Но не хочу сюрпризов.
– Потише, Лебедь, – цыкнул Нож. – Война еще не закончилась.
Но если судить по всеобщему ликованию, дело обстояло именно так.
– Расскажи-ка поподробней о тех двух, о Вдоводеле и Жизнедаве, – попросила я.
– Я знаю то же, что и ты. Тенекрут напал на город и наверняка взял бы его. Но тут из-за холмов появились они. Жизнедав бился с ним насмерть. А Вдоводел разил воинов, оставаясь при этом вне досягаемости. Оба исчезли, как только наши отбросили Хозяев Теней. Могаба предпринял вылазку, напрасно рассчитывая на их помощь, и понес тяжелые потери.
Я заметила на соседнем кусте ворону, она сидела совершенно неподвижно.
– Понятно. Тут ничего не поделаешь. Забудем об этом до поры, займемся планами на завтра.
– Разумно ли это, Госпожа? – усомнился Нарайян. – Ночь и вправду на стороне Хозяев Теней.
Он имел в виду, что среди нас есть Тени, подслушивающие разговор, да и летучие мыши носятся над головами.
– У меня припасены кое-какие средства.
Я могла бы справиться с мышами. И с воронами. Но как избавиться от Теней? Все, что в моих силах, – вызвать среди них суматоху.
– Но разве это важно? Он знает, что мы здесь. И знает, что мы придем. Ему нужно только ждать. Или бежать, если ему это больше подходит.
На то, что Тенекрут выберет второй вариант, надеяться не приходилось. У него осталось преимущество – если не в численности войска, то в силе. Мне же требуется время, чтобы восстановить свои способности. И бросать людей в водоворот колдовства я не стану.
Победа придает уверенность, но может навлечь и беду, если переоценить ее значение. Отчасти по этой причине Костоправ проиграл свою последнюю битву. Ему повезло несколько раз подряд, и он внушил себе, что так будет всегда. А удача обманчива.
– Ты прав, Нарайян. Не стоит напрашиваться на неприятности. Поговорим об этом завтра. Передайте мой приказ. Подъем на рассвете. Отдыхайте. Возможно, нам придется повторить сегодняшний трюк.
Воины должны помнить: впереди еще не одно сражение.
Все ушли, остались Рам, Нож и я. Я взглянула на Ножа:
– Хорошая работа, Нож. Очень хорошая.
Он кивнул – сам знал, что хорошая.
– Как к этому отнеслись твои друзья?
Лебедь и Мэзер отправились в расположение гвардии Радиши.
Нож пожал плечами:
– Они играют вдолгую.
– В смысле?
– После того как Черный Отряд уйдет, мои друзья останутся в Таглиосе. Они тут пустили корни.
– Понятно. Будут нам мешать?
Нож усмехнулся:
– Они не хотят мешать даже Тенекруту. Была бы их воля, занимались бы своей таверной и не вставали ни на чьем пути.
– И тем не менее они серьезно относятся к присяге, которую дали Радише?
– Так же серьезно, как и ты к своему договору.
– Коли так, надо постараться, чтобы между нами не было трений.
– Не стоит подкидывать идеи Теням, – проворчал он.
– Верно. Ну, до завтра.
Он встал и вышел.
– Рам, давай проедемся.
Рам застонал. Верховую езду он полюбит, наверное, лет через сто.
На нас обоих по-прежнему были доспехи – приходилось терпеть неудобства. Мы проехали среди мужчин, и я на всю катушку эксплуатировала свой образ. Приковывала к себе внимание, часто останавливалась, благодарила отличившихся в сражении.
Когда представление закончилось, я вернулась на место своего ночлега – оно ничем не отличалось от соседних – и предалась ночным видениям.

Меня опять мутило. Рам очень старался, чтобы это осталось секретом для войска. Я заметила, как Нарайян шепчется с Синдху, но мне было уже все равно.
Синдху смылся, вероятно, чтобы сообщить новость о моем плохом самочувствии Ножу. Подошел Нарайян:
– Может, позвать лекаря?
– А что, поблизости есть лекарь?
На его лице застыло жалкое подобие обычной ухмылки:
– Нет. Ни одного.
Значит, многие раненые умрут, и в основном от самолечения. Костоправ обучал своих помощников на марше, вколачивал в них медицинские знания и был абсолютно прав. Я имела дело с великим множеством солдат, командовала огромными армиями. Болезни, особенно заразные, опасней любого врага. При Костоправе строжайшая гигиена была одной из сильных сторон Отряда.
Боль памяти.
Да чтоб меня! До Костоправа не приходилось ни по кому горевать.
Почти рассвело. Летучие мыши и Тени убрались прочь.
– Нарайян, люди поели? – Черт бы побрал эту тошноту. – Выдвигаемся.
– Куда?
– Позови Ножа, я ему объясню.
Я отправилась с конницей, остальные должны были идти с Ножом. Проехав десять миль на восток, я повернула в сторону холмов. Вороны летели следом. Они меня уже не тревожили. Это не шпионы Хозяев Теней.
Когда мы забрались в холмы миль на десять, я остановилась. Впереди виднелась часть равнины.
– Спешивайтесь. Отдыхайте. Поменьше шума. Холодный завтрак. Рам, за мной. – Я поехала вперед. – Тихо! Здесь могут быть разъезды.
Но мы их не встретили, и я благополучно добралась до того места, откуда открывался полный обзор.
Кое-что изменилось. Когда мы сюда приезжали раньше, на холмах зеленели сады и поля. Теперь здесь, особенно в южной части, бурели участки необработанной почвы. Каналы давали слишком мало воды.
– Рам, позови тех, с красными румелами, Абду и другого – не помню его имени.
Он отправился выполнять поручение, а я занялась рекогносцировкой.
Город был окружен лагерями Тенекрута и осадными сооружениями. Возле северных ворот вырос земляной пандус до верха стены – неприятель не терял времени зря. Дежагор умостился на высоком холме, его окружала стена высотой сорок футов. Насыпь была сильно повреждена; ее чинили, подвозя землю.
Очевидно, в ночь штурма основной удар пришелся на этот участок.
Осаждающие выглядели не лучшим образом. Судя по состоянию их лагерей, дисциплина изрядно ослабла. Что, если воспользоваться этим? Дошла ли сюда весть о вчерашнем разгроме? Понимают ли эти воины, что оказались между молотом и наковальней? Если понимают, то они уже созрели для бегства.
Я не видела среди них Тенекрута. Может, он укрылся к югу от города, в заброшенном лагере с крепостным валом и рвом? Если он здесь, то, похоже, решил не высовываться. Может, у Могабы вошло в привычку его донимать?
Вернулся Рам с Абдой и тем, другим.
– Понаблюдайте за охраной, поищите подступы. Если найдете способ незаметно спуститься туда, вечером мы преподнесем Тенекруту подарок.
Они кивнули и тут же исчезли. Рам, по своему обыкновению, был встревожен. Он никак не мог поверить, что я уже вполне способна позаботиться о себе.
Иногда я сама в этом сомневалась.
Мы проехали вперед, затем повернули на запад. Я припасла сюрприз для Хозяев Теней. Лишь бы хватило магических сил. На подготовку ушла уйма времени, но если ловушка заработает, мыши полетят в нее, как мотыльки на пламя свечи. Над вариантами конструкции я размышляла с того момента, как выехала из Таглиоса. Можно кое-что подправить, и тогда в ловушку будут попадать и вороны.
Останутся только Тени.
До сих пор мы не сталкивались с ними, но по слухам, доходившим из Тенеземья еще в период завоевания, они умели не только шпионить, но и убивать. Слишком необычно и внезапно умирали правители и полководцы, без всяких видимых причин. Может быть, смерть двух Хозяев Теней лишила остальных этого оружия. А может быть, теперь, чтобы убивать, Тени вынуждены объединять свои силы. Я на это надеялась – но не слишком.
Итак, я настроила ловушку и поспешила туда, где рассталась с Рамом. Там меня дожидались и остальные. Рам отчитал меня; я выслушала кротко, поскольку успела по-сестрински привязаться к нему. Обо мне давно никто так не заботился.
Когда Рам закончил свою тираду, вмешался Абда:
– Мы нашли две тропы. Обе не без изъяна. По той, что получше, могут ехать всадники. Мы сняли часовых. Я держу там несколько человек на случай смены караула.
Он поступил правильно – смена караула могла причинить нам неприятности.
Появился Нож в сопровождении Нарайяна и Синдху.
– Вы неплохо провели время, – сказала я.
Посмотрев на лагерь, раскинувшийся внизу, Нож что-то пробормотал. Я посвятила его в свой план.
– Не рассчитываю успеть много. Моя задача – ошарашить Тенекрута, деморализовать его войско и дать осажденным понять, что наша армия рядом.
Нож взглянул на заходящее солнце и снова заворчал.
К нам присоединились Лебедь и Мэзер.
– Выдели людей, Нож, и пусть они отправляются. Абда, покажи им дорогу. Господин Мэзер возглавит пехоту. Лебедь, Нож, Нарайян и Рам, останьтесь, хочу с вами поговорить.
Мэзер и Синдху занялись делами. Мы отошли, чтобы не мешать. Я спросила:
– Лебедь, ведь это твои люди сообщили о суматохе в лагере противника? Расскажи, что знаешь.
Он объяснял, а я задавала вопросы, на половину из них не получая ответа. Не совсем то, чего я ожидала.
– В игре участвует третья сторона, – вдруг произнес Лебедь.
– Да. – Рядом были вороны, и я не могла назвать имен. – Нападавшие выглядели как Жизнедав и Вдоводел?
– Точно.
– Если они появятся вновь, люди могут запаниковать. Принеси доспехи, Рам.
Пока шел разговор, Нарайян беспокойно расхаживал из стороны в сторону, не сводя глаз с города.
– Они засуетились, – вдруг сказал он.
– Заметили нас?
– Вряд ли. Судя по их поведению, неприятностей не ждут.
Я пошла взглянуть. Потом решилась высказать догадку:
– Новость дошла. Они перепуганы. Командиры пытаются что-то предпринять.
– Ты в самом деле хочешь ударить? – поинтересовался Лебедь.
– Не сильно. Только для того, чтобы Могаба узнал о приходе друзей.
День шел на убыль. Я распорядилась накормить людей холодной пищей и сняться с лагеря. Появился Рам с жеребцами и доспехами.
– Два часа до темноты. Неплохо бы что-нибудь предпринять, пока нас видно.
– Четыреста-пятьсот воинов приближаются с юга, Госпожа, – сообщил Нарайян.
Я проверила. Издалека точно не определить, но больше похоже на рабочую команду, чем на вооруженное подразделение. Странно – подобная часть была мною сформирована к северу от города.
Ко мне обратился Синдху:
– Они узнали о вчерашнем событии. Потрясены.
Я вопросительно подняла бровь.
– Мне удалось подобраться к ним и подслушать разговоры. Они что-то готовят. Что именно, я не узнал.
А наш Синдху, оказывается, смельчак.
– Случайно, ты не услышал, где можно найти Тенекрута?
– Нет.
Я раздала указания и отослала командиров. Мы с Рамом надели доспехи. Все это время он молчал. Раньше, помогая мне облачиться, он болтал о каких-нибудь пустяках, и это действовало успокаивающе.
– Воды в рот набрал?
– Думаю. Обо всем, что произошло за пару месяцев. И не понимаю.
– Чего ты не понимаешь?
– Что?
– Если мир в самом деле так плох, разве не пора наступить Году Черепов?
Ох уж этот Рам. Соображает он медленно, но верно. А сейчас переживает своего рода кризис веры. Толчком послужили события в роще, хотя семя сомнений было посеяно значительно раньше. Его гложет тревога оттого, что Кина теряет авторитет.
Я же, черт бы меня побрал, позволила Костоправу пробить мою защитную броню. Расслабилась, размякла. Переполняющие меня чувства слишком сильны, чтобы не обращать на них внимания.
Может, я переоцениваю мой внутренний стержень? Может, я что-то вроде устрицы? Костоправ не удивился бы, если бы это подтвердилось. Еще до того, как мы узнали друг друга, он писал о Госпоже так, словно видел в ней нечто особенное.
А эти люди, что сейчас мечутся под холмом, забрали его у меня. Убили его мечты и искалечили мои. Плевать мне на Год Черепов и на Кину. Я жажду возмездия.
– Перестань, Рам. – Я подошла ближе, положила руку ему на грудь и посмотрела в глаза. – Не тревожься, не рви сердце. Поверь, я постараюсь, чтобы все получилось.
Черт бы его побрал, он действительно мне верит! И смотрит преданными собачьими глазами.

43

Прабриндра Дра воспользовался советом Копченого. Он перечитал старые книги о первом походе Черного Отряда. Это была история смертей и жестоких разочарований, но ни в одной из книг он не нашел упоминания о том, что Отряд вернулся с севера. Чем дольше князь изучал их, тем больше сомневался в версии, которую ему навязывал Копченый.
Подошла Радиша:
– Истреплешь книги.
– Не истреплю. Больше читать не придется. Копченый ошибается.
– Но…
– Дело не в Госпоже. Готов поклясться – и клянусь, – что она не намерена стать Дщерью Ночи. Тут что-то другое. Пришлось все это перечитать несколько раз, чтобы улеглось в голове, зато теперь я понимаю: будь Копченый прав, те или иные обстоятельства непременно подтвердили бы это, как бы ни старались летописцы затушевать их. Эти люди были именно теми, за кого себя выдавали.
– Правда? – удивилась Радиша. – А разве они не хотели вернуться в Хатовар?
– Хотели, но не знали, что найдут там. И как будут развиваться дальнейшие события. А в самом деле, интересно, как?
– Может, еще узнаем. Если кто-то и способен одолеть Хозяев Теней, так это она.
– Госпожа? – Князь улыбнулся. – Эта может. Пусть нынче и спокойно, но меня самого подмывает отправиться на юг. Больше никто не сует мне палки в колеса.
– Выкинь эти мысли из головы.
– Какие мысли?
– Люди тебя боятся, верно. Но страх скоро пройдет. Не дожидаясь, когда это случится, постарайся завоевать их уважение.
– Нет уж, я предпочту уехать и раз в жизни сделать то, чего мне хочется, а не то, что укрепит мою власть.
Спор, больше похожий на перебранку, был в самом разгаре, когда появился Копченый. Войдя в комнату, он уставился на брата и сестру.
А те смотрели на него.
– Ты где пропадал, хороняка? – сердито спросила Радиша.
Князь жестом велел ей умолкнуть.
– Что случилось, Копченый? У тебя ужасный вид.

Колдун был растерян, мысли текли слишком медленно. Он никак не ожидал встретить сразу обоих. Требовалось время, чтобы взять себя в руки.
Он открыл было рот.
Перед его мысленным взором возник Длиннотень, к горлу подступили ужас и боль. Нет, он не в силах ничего рассказать. Остается лишь подчиниться Длиннотени. И молиться.
– Где тебя носило?! – снова рявкнула Радиша. – Знаешь, что произошло в твое отсутствие?
Трясется от ярости. Отлично. Это ее отвлекает.
– Не знаю.
Радиша рассказала. Новость не обрадовала Копченого.
– Она их убила? Всех?
У него появился шанс настоять на своем, но надо было нажать как можно энергичнее – а не было ни сил, ни воли. Хотелось только одного: лечь и уснуть. Он мучился бессонницей с тех пор, как…
– Всех, кто имел какой-то вес. Теперь она может вить из Таглиоса веревки. Когда вернется в город.
– А разве она не в городе? – (Длиннотень даже не ввел его в курс событий.) – Где же она?
– Наверное, уже в Дежагоре.
Медленно, слово за словом, он постигал то, что рассказывала Радиша. Пока его не было, случилось много всего. Может, Длиннотень сам не имел сведений? Из-за чего ситуация могла выйти из-под контроля? Кто остановил наступление Тенекрута на Дежагор?
Пока длился рассказ, князь не произнес ни слова. Сидел, притворяясь сонным. Дурной признак. Этот человек наиболее опасен, когда выглядит равнодушным.
Нет, колдун не станет делать того, что от него ждут. Во-первых, нет ни малейшего желания. Во-вторых, это опасно. Малейшая ошибка, и…
Снова в сознании возникло лицо Хозяина Теней. От страха Копченый едва не потерял самообладание. Судорожно сглотнув, он сказал:
– Нужно что-то делать. Обуздать ее, прежде чем она поглотит весь народ…
Прабриндра открыл глаза. В них не было ни тени приязни.
– Я последовал твоему совету, Копченый. Прочитал эти книги, шесть раз прочитал. И они убедили меня.
Колдун чуть не подпрыгнул от радости.
– Они убедили меня, что ты – мешок с дерьмом. Отряд не имеет никакого отношения к тому, что ты тут наплел. Я на ее стороне.

44

Я сотворила чары, чтобы сбить Тени с толку, хотя было еще светло. Но закончим мы уже в темноте.
Конница уже на позиции. Воины-тенеземцы вроде ничего не подозревают, спокойно занимаются своими делами вместе с рабочими. Часть и тех и других – числом до тысячи – скрылась меж холмов, ушла с моей дороги.
Какое настроение у Тенекрута? Наверняка не радостное. Его не могут не расстраивать потери. Четыре тысячи человек как корова языком слизнула, и это, конечно же, ослабило осаду.
Нож растянул пехоту, чтобы прикрыть уход конницы. Я крикнула Раму:
– Пора!
Рам кивнул, не сказав ни слова. С некоторых пор он молчалив.
Верхом на жеребце я поднялась на холм, чтобы меня можно было видеть отовсюду. Рам последовал моему примеру. Я надеялась, что он не оплошает. Не упадет с лошади, например. Это могло испортить весь спектакль.
Я обнажила меч, и он облился пламенем. Прогремели трубы. Всадники прорвали заслон. Благодаря Ножу шадариты стали умелыми воинами. Меня порадовало их выступление.
Внизу все перемешалось, и воцарился хаос.
Казалось, тенеземцам нипочем не организовать отпор. Еще одна случайная победа была мне не нужна. Наступила кромешная тьма, и я наконец опустила меч. Протрубили отбой. Противник стал преследовать мою конницу.
Вскоре появился Нож:
– Что теперь?
– Пришло донесение. Нам, пожалуй, лучше отступить. – (В обнесенном стеной лагере возле города возникло мертвенное сияние.) – Пока до нас не добрался этот огонь.
Я отменила заклинание, создававшее свечение вокруг меня и Рама, спешилась и возглавила отход.
Навстречу попался Синдху, посланный Нарайяном, чтобы передать вопрос от Ножа.
– Хочу, чтобы вы с Нарайяном и ваши друзья присоединились ко мне, – сказала я ему. – Уведите конницу. За ней должна уйти пехота. Завтра отдохнем.
Мне и самой позарез был нужен отдых. Изнеможение не отпускало, меня постоянно клонило в сон. Сил давно не осталось, я держалась только благодаря воле. И боялась сломаться в критический момент.
Не было времени расположить всю пехоту на склоне, и я отправила большинство солдат обратно, приказав разбить лагерь. Я была бы совсем не прочь уйти на отдых вместе с ними, но ночь еще не закончилась. Долина сияла, словно над ней поднялась зловещая зеленая луна. Свечение становилось все ярче.
– Ложись! – выкрикнула я и шлепнулась в грязь.
Шар, излучающий жуткий свет, врезался в холм, с которого я наблюдала за битвой. Земля, растения – все расплавилось, потекло лавой. Воздух наполнился дымом. Появились языки пламени, но они быстро гасли. Моих товарищей охватил страх.
У меня же была причина для веселья: Тенекрут промахнулся на двести ярдов, поскольку не знал, где я нахожусь. Летучие мыши угодили в мою ловушку, Тени были сбиты с толку. Иногда от мелкого фокуса куда больше толку, чем от мощного огненного шара.
– Уходим, – сказала я. – Ему нужно время, чтобы подготовить второй. Рам, надо снять доспехи, в них слишком неудобно.
Так мы и сделали. Мимо проезжали всадники, устало переговаривались вполголоса – они были довольны собой. Еще бы! Там, внизу, они задали противнику славную трепку.
По одному подходили друзья Нарайяна. К тому моменту, когда двинулась пехота, их было уже около восьмидесяти.
– В основном это мои ватажники, – пояснил Нарайян. – Прибыли в Годжу на мой зов. Как ты намерена действовать дальше?
– Ложись!
Тенекрут разбрасывал свои шары наугад. Лежа рядом с Нарайяном и чувствуя, как камни впиваются в живот и в грудь, я пробормотала:
– Надо проникнуть в лагерь и добраться до Хозяина Теней.
Мне не было видно лица Нарайяна. Может, оно и к лучшему. Моя идея его не обрадовала.
– Но…
– Такой шанс выпадает лишь единожды. Обо всем, что здесь происходит, Длиннотень узнает почти тотчас же. Его ресурсы еще не исчерпаны. Как только он поймет, что Тенекрут попал в беду, будут приняты меры.
– Скорее всего, пошлет Ревуна.
– Следовательно, мы должны попытаться.
Нарайян пытаться не желал. Проклятье! Если он откажется, то его душилы – и подавно.
Но он сам себя загнал в ловушку. Ведь я была для него Дщерью Ночи, и ради его же собственного блага спорить со мной не стоило. Нарайян проворчал:
– Мне это не нравится. Но раз уж необходимо так поступить, предоставь это нам, а сама не ходи. Слишком велик риск.
– Пойду. Ведь я мессия, не забыл? И мой испытательный срок еще не закончился. Мне нужна поддержка твоих людей, а для этого необходимо продемонстрировать силу.
Мне не хотелось идти. Хотелось лечь и провалиться в сон. Но роль требовала полной самоотдачи.
Он отобрал двадцать пять человек, в чьих способностях был уверен. Остальных отпустил. Они присоединились к толпе, направлявшейся к лагерю. Счастливчики.
– Синдху, возьми четверых и разведай, что впереди. Только поосторожнее, и не губи никого без крайней необходимости.
Нарайян выделил и головной дозор, и фланговое охранение; остальные, и мы с Рамом в том числе, двинулись плотной группой. Нарайян был асом в тактике малых подразделений.
Вокруг носились Тени, все еще не замечая нас. Но я не слишком надеялась на их слепоту. Будь я Тенекрутом, велела бы им притвориться незрячими.
Вокруг все еще царил хаос. Тенекрут по-прежнему бомбардировал холмы. Может, его Тени и не знали, где мы, но ведь ушли далеко не все мои войска.
Вернулся Синдху:
– Впереди мокро.
До заката было сухо, и дождь не выпадал.
– Там вода? – спросила я.
– Да.
– Странно. – Но до утра не удастся выяснить, что это означает. – Будь осторожен.
Мы продолжили движение, и вскоре я оказалась по щиколотку в жидкой грязи.
Причина сумятицы отчасти прояснилась. Тенеземцы старались держаться от холмов подальше. Когда они подходили к городу слишком близко, в них метко стреляли лучники. Но постепенно в осаждающем войске восстанавливался порядок.
Синдху все-таки пришлось убить несколько часовых.
Тенекрут прекратил бомбить холмы. Нарайян высказал догадку:
– За его часовыми присматривали Тени.
Но это было не так. Мое приближение вызвало панику, охватившую и караульных. Похоже, Тенекрут все же почуял нас каким-то образом. Едва Синдху заподозрил, что мы идем навстречу неприятностям, я послала к нему человека с приказом броском продвинуться вперед.
Я была в ста ярдах от старого огороженного лагеря, Синдху находился у его разбитых ворот. Он передал через гонца, что путь, похоже, чист. Может, нам и вправду удастся добраться до Тенекрута?
И тут воцарился ад.
С полсотни огненных шаров взмыли, разрывая ночную мглу. В их свете стало видно, как сотня людей подкрадывается к лагерю. Таглиосцы, черные великаны. Кое-кто из них был в шаге от моих душил.
Я взглянула в глаза тому, кто их вел.
Это был Могаба. В тридцати футах от меня.
У него возникла такая же идея, как и у меня.

45

Длиннотень бросил взгляд на стол, где в чаше с ртутью отражалось перепуганное, дрожащее лицо Копченого, его раба. Ревун витал над столом и диву давался – им вдвоем едва хватило сил, чтобы связаться с плюгавым колдунишкой.
Раб ничего не сообщил. Сеньяк не только вне пределов досягаемости, ее даже увидеть не удалось. Она отправилась на юг, вероятно в Штормгард. Длиннотень простер руку к чаше, и ртуть всколыхнулась. Хаотично смешались краски, в них исчезла физиономия Копченого.
Ревун хихикнул:
– Ты бы с лаской, а не таской – быстрее бы вышло. Беречь надо инструменты, а не ломать их почем зря. Ему теперь не доверяют.
– Учить меня вздумал?!
Длиннотень осекся. Ревун не принадлежит к числу его беспомощных челядинцев, он обладает почти такой же силой. Угрозами его не проймешь, нужно успокаивать, задабривать. Не таской, а лаской…
– Давай узнаем, как дела у нашего союзничка в Штормгарде.
Они объединили силы. Хотя Длиннотень был способен простирать свои чары на огромные расстояния, при помощи Ревуна он быстрее установил связь со Штормгардом.
Отзывался Тенекрут нерегулярно, и уже было ясно, что хлопот у него полон рот. Но лишь теперь Длиннотень узнал, насколько эти хлопоты горьки и неудобоваримы.
– Да будь оно все проклято! Четыре тысячи потеряно в битве! Остальные в панике! И еще неизвестно, сколько удрало сегодня! – Тенекрут теперь надеялся на последнее отчаянное средство; если оно не поможет, осада рухнет. – На этот раз сюда явилась Сеньяк, собственной персоной. Это она, точно! Сумела частично вернуть былую силу.
– Или кто-то помог ей с этим.
Черт бы побрал Ревуна! Вечно находит другие объяснения и еще больше все запутывает. С каким удовольствием Длиннотень прикончил бы его! И растянул расправу на столетие, никак не меньше.
– Как бы то ни было, она там. И она опасна. Но устранить эту угрозу – в наших возможностях. Ты доделал ковер?
– Доделал.
– Даю тебе трех толковых людей из моей личной гвардии. Замани ее сюда, и в ближайшие века нам скучать не придется.
Длиннотень внутренне напрягся. Согласится ли Ревун? Не такой уж он и простак.
Посылать его на это дело рискованно. Он может сбежать вместе с Сеньяк. Знания, которыми она обладает…
Но предупрежден – значит вооружен. С Ревуном полетят трое надежных людей.
– Смотри не оплошай, иначе останется единственный вариант. Придется выпустить кого-нибудь из великанов с плато.
Ревун сразу обмяк, из его глотки вырвался леденящий вой. Затем колдун рассмеялся:
– Считай, что она уже в наших руках. У меня тоже есть к ней счет.
Наконец Ревун убрался вместе со своим тряпьем и вонью. Провожая его взглядом, Длиннотень подумал: не устроить ли ему пытку водой и мылом?
Он послал за тремя лучшими бойцами из своей гвардии и проинструктировал их, затем снова попытался связаться с Тенекрутом. Тот не отвечал. Слишком занят – или мертв. Длиннотень вернулся в хрустальную башню.
Вороны, облепившие ее, глядели вниз. Надо с ними разобраться – раз и навсегда. А после он отправит в Дежагор Тени.

46

Наша встреча Могабу удивила гораздо больше, чем меня. Судя по жуткой гримасе, он испытывал крайнее неудовольствие в сочетании со столь же крайним удивлением. Обычно он не выдавал своих чувств.
Миг спустя лицо стало спокойным. Он направился ко мне. Но тотчас рядом со мной оказался Рам, заступив Могабе путь, а слева материализовался Абда. Нарайян хорошо заботился о моей безопасности.
Впереди Синдху сказал несколько крепких слов по поводу нежданной иллюминации и приказал своим людям идти дальше. Выбора не было: или решительный удар, или верная смерть.
– Госпожа, – сказал Могаба, – мы думали, что ты погибла.
У этого гиганта не было ни унции жира, зато мускулатура – как у героя из легенд. Чернее даже Ножа, один из наров, потомков первого Черного Отряда, этот богатырь был прирожденным военачальником. Костоправ завербовал наров в Гиэ-Ксле, по пути на юг, и сформировал из них особое подразделение. С тысячей таких воинов я смогла бы уничтожить Хозяев Теней, едва до них добравшись.
Но вряд ли в живых осталось больше двадцати наров. И все они преданы Могабе.
– В самом деле? Я куда крепче, чем тебе кажется.
Его люди ворвались в лагерь вместе с моими, чтобы добраться до Тенекрута прежде, чем он опомнится. Наверное, это они заставили сработать осветительную магию. На месте Тенекрута я ждала бы в первую очередь удара от осажденных, а не от тех, кто пришел их вызволять.
– Копье у тебя?
Вопрос застал меня врасплох. Скорее можно было предположить, что он захочет поговорить о снятии осады или о том, у кого из нас больше прав называться Капитаном.
– Какое копье?
Он улыбнулся. С явным облегчением.
– Знамя. Мурген потерял его.
Что-то темнит. Я перевела разговор в деловое русло. Время дорого, тенеземцы могут вот-вот вмешаться в нашу беседу.
– Какие у тебя потери? У меня нет опытных воинов и мало обученных. Тревожить Хозяев Теней я могу, но освободить вас силенок не хватит.
– У нас все плохо. Едва выдержали последний штурм. Откуда у тебя войско? Кто ехал рядом с тобой? Мурген видел, как погиб Костоправ.
– Враги Хозяев Теней – мои друзья.
Уж лучше говорить загадками, чем выкладывать все как есть.
– Почему бы тебе и твоему другу не разделаться с Хозяевами Теней?
Правду сказать было невозможно. Я солгала:
– Мой друг не здесь.
– А кто же был там сегодня?
– Тот, на кого можно напялить эти доспехи.
Его губы растянулись в улыбке, обнажив ряды белых острых зубов.
– Давай решим вопрос насчет должности Капитана. Ты же не планируешь отпустить меня?
Все это время мы говорили на языке Драгоценных городов, так как оба не хотели, чтобы в нашу беседу кто-нибудь вник.
В лагере поднялся переполох. Я кликнула Нарайяна. В любой момент нас могли атаковать с запада тенеземцы.
– Нет такого вопроса. Есть давным-давно установленный порядок: когда Капитан умирает, его место занимает Лейтенант.
– По традиции должность Капитана выборная.
Мы оба были правы.
– Синдав! – позвал Могаба. – Ничего не выйдет. Уходим.
Стрелки и баллисты со стены прикрывали его отступление.
– Что ж, Госпожа, мы теперь знаем, кто на чем стоит.
– Уверен? Моим врагом становится лишь тот, кто сам того желает. У меня одна-единственная цель: уничтожить Хозяев Теней.
Обочь меня пробегали мои воины, обочь Могабы – его. На нас катился вражеский вал.
Одарив меня на прощание улыбкой, Могаба повернулся и направился к городу. Я заметила свисающие с крепостной стены веревки.
– Быстрее, Госпожа! – попросил Рам.
Я поспешила.
Группа тенеземцев догоняла нас, очевидно считая легкой добычей. На холме какой-то наблюдатель догадался пугнуть их ревом горна. Они убавили прыть, и мы растворились во тьме лога.
Когда все собрались, я спросила Нарайяна:
– Мы были близко?
– Добрались бы, если бы те его не спугнули. Синдху оставалось меньше десяти футов.
– Где он?
Синдху отсутствовал. Было бы очень жаль лишиться такого помощника.
Нарайян усмехнулся:
– Цел и невредим. Мы потеряли только двух душил. Синдху и еще несколько в суматохе отстали от нас и убежали в город.
Вот сейчас я была рада его улыбке!
– Быстро соображаешь, Нарайян. Думаешь, у Синдху там найдутся друзья?
– Найдутся. Вообще-то, я и хотел, чтобы он связался с твоими друзьями. С теми, кто не в восторге от Могабы.
Могаба меня не слишком беспокоил. Не в том он положении, чтобы причинить неприятности. Лучший способ излечить его от амбиций – позволить ему повариться в собственном соку. Можно делать вид, будто я ищу способ освободить город, а тем временем обучать моих людей, пока они не почувствуют себя солдатами. И пусть Могаба поработает на меня, ослабляя врага.
Но этот план небезупречен. Тенекрут имеет союзников, способных прийти ему на помощь.
Дежагор и его окрестности ничего особенного собой не представляют, но все же город имеет символическую ценность. На юге лежат густонаселенные земли, их жители чутко следят за ходом событий. Судьба Дежагора способна решить судьбу империи Хозяев Теней. Если они потеряют город, то мы, возможно, двинемся на юг, рассчитывая, что угнетенное население восстанет.
Моя голова была занята этими мыслями, пока я собиралась с силами для путешествия через холмы, в лагерь.
Я чувствовала, что сама не справлюсь. Мне нужен был Рам.

47

Всадники остановились, чтобы осмотреть холм у дороги.
– Задала она им работенку, – заметила женщина.
Считаные недели назад вершина была голой, а теперь ее покрывал каменный фортификационный лабиринт. Похоже, строительство шло днем и ночью.
– Она всегда выполняет задуманное.
«Как удалось Госпоже забраться так далеко на юг? – подумал Костоправ. – И что ей здесь нужно?»
– Да, она такая, черт бы ее побрал.
Ведьма коснулась его нежно, как возлюбленного. Теперь она так делала часто. И внешнего сходства с Госпожой у нее было предостаточно. Костоправ с трудом перебарывал соблазн.
Она улыбнулась. Знала, чем он занят, – ищет себе оправдания. Победа близка.
Костоправ сжал зубы и уставился на холм, давая ведьме понять, что равнодушен к ней. Та снова дотронулась. Он хотел что-то сказать о конфигурации укреплений, но вдруг обнаружил, что язык не подчиняется. И растерянно посмотрел на спутницу.
– Всего лишь предосторожность, любовь моя. Цитадель твоего сердца еще не капитулировала, но однажды это случится. Давай навестим наших друзей. – И она пришпорила жеребца.
Вороны, кружа над ними, указывали путь. Душелов хотела привлечь к себе внимание. И это ей всегда удавалось – она была красивой, яркой женщиной.
Костоправ все понял, когда она заговорила с каким-то встречным – так, будто знала его. Ведьма выдавала себя за Госпожу. Разумеется, ей нужно, чтобы он помалкивал.
Его-то никто не замечал. Когда они пробирались сквозь толпу людей и животных, сквозь пыль и шум, сквозь запахи пота и навоза, одни лишь насекомые проявляли к нему интерес.
В этом столпотворении можно улизнуть. Если она ослабит бдительность и отвлекутся вороны. Разве найдут его в такой толчее?
Она ехала впереди, вверх по склону холма, направляясь к уже почти законченным сооружениям. Время от времени останавливалась, чтобы с кем-нибудь перекинуться словечком; речь всегда шла о пустяках. Если она и вправду хочет выдать себя за Госпожу, то неверно понимает роль. Госпожа была холодна и властна; лишь в особых случаях она меняла свое поведение.
А может, ведьма так делает нарочно? Ну да. Хочет, чтобы весть о возвращении Госпожи поскорее облетела округу.
Что же она затеяла?
Совесть внушала: надо что-то предпринять. Но ничего путного не приходило в голову.
Костоправа никто не узнавал, и это ранило его самолюбие. Всего несколько месяцев назад его чествовал весь Таглиос, титуловав Освободителем. Новость об их прибытии летела впереди. Когда они добрались до цитадели, навстречу вышел человек. Сам Прабриндра Дра! Неужели он руководит строительством? Не похоже на него. Обычно он держался в тени, подальше от жрецов.
– Не ожидал, что вы вернетесь так быстро, – сказал князь.
– Мы одержали небольшую победу к северу от Дежагора. Хозяева Теней потеряли четыре тысячи человек. Всю операцию спланировал Нож и сам же ее провел. Я решила оставить его в должности командующего. Вернулась, чтобы заняться пополнением войска и обучением новых подразделений. Ты здесь успел сделать немало. Похоже, жрецы отказались от намерения помешать тебе?
– Благодаря твоим стараниям. – Он выглядел озабоченным. – Но у тебя уже не осталось друзей. Некому прикрыть спину. – Князь то и дело бросал взгляд на Костоправа и, похоже, недоумевал. – Твой Рам сегодня выглядит странновато.
– Легкое расстройство кишечника. Что с набором рекрутов?
– Идет, но медленно. Большинство добровольцев помогают здесь, на строительстве. Многие колеблются, ждут, когда у них не останется выбора.
– Извести их о нашей победе и о том, что кольцо осады можно разорвать. Тенекрут очень слаб, он не получает помощи от Длиннотени. Остатки его армии держатся только на страхе.
Костоправ взглянул на редкие облака, скользящие по небу с востока, со стороны моря. Облака как облака, однако, разглядывая их, он вдруг испытал нечто вроде озарения. Вот же сука хитрая! Ее замысел стал совершенно ясен.
Там, за Майном, Госпожа дерется с Тенекрутом, но в сезон дождей переправа невозможна. Здесь тычок, там толчок – игра будет продолжаться до тех пор, пока Госпожа не лишится возможности вернуться из-за реки. Сезон дождей уже близок, у нее в запасе от силы два месяца. Через этот срок Госпожа окажется в одной западне с Хозяевами Теней. А у Душелов будет пять месяцев, чтобы прибрать здесь власть к рукам, не опасаясь вмешательства. Если только случайно не откроется, что она не та, за кого себя выдает. Ее вороны будут следить за южными дорогами, перехватывая посланцев Госпожи.
Сука! Мерзавка с черной душой!
Князь, взглянув на него, нахмурился. Заметил смятение. Но внимание Прабриндра было слишком занято собеседницей.
– Может, еще раз встретимся в роще?
– Было бы чудесно. Однако теперь угощать буду я.
Князь чуть улыбнулся:
– Если только тебе позволят. Тот случай не забыт.
– Не я же начала.
О чем это они? Было какое-то происшествие с Госпожой? Что за сад? Душелов многое утаивала. Она говорила только то, от чего ныло сердце Костоправа.
Он почувствовал чей-то взгляд и заметил притаившегося в тени Копченого. Лицо колдуна было искажено ненавистью. Выражение исчезло, как только коротышка понял, что обнаружен. Задрожав, он скрылся.
Вслед за ним отправились вороны. Ну конечно. За Копченым ведется постоянная слежка, Душелов знает о каждом его шаге.
– А мои покои готовы? – спросила она. – Дорога была длинной и пыльной. Мне нужно два часа, чтобы привести себя в человеческий вид.
– Не все доделано, но ты уже можешь пользоваться ими. Мне распорядиться насчет лошадей? Нужна ли еще какая-нибудь помощь?
– Да, разумеется. Ты такой любезный. – Она состроила князю глазки, и тот покраснел. – Хотелось бы кое-кого увидеть. – Она назвала несколько имен, незнакомых Костоправу. – Пришли их ко мне. Рам их развлечет, пока я буду занята.
– Хорошо.
Князь кликнул слуг и поручил им привести тех, чьи имена прозвучали.
Душелов подала знак, Костоправ спешился и передал своего коня слугам. Князь пошел впереди, за ним – Душелов, последним – Костоправ. Все у нее идет как по маслу, угрюмо подумал он. Вороны, надо отдать им должное, добыли немало сведений.
Уже в покое он понял, почему его назвали Рамом, а не Освободителем. В зеркале Костоправ увидел не себя, а огромного темнокожего волосатого, как горилла, шадарита.
Душелов заколдовала его.

Люди, которых она вызвала, явно принадлежали к низшей касте. Кожа да кости, маленькие и суетливые, они не решались смотреть Костоправу в глаза. Кроме своего имени, каждый коротышка произносил несколько слов речитативом, но понять их было невозможно. Зато он понял почтительное обращение – и был озадачен. Дщерь Ночи? Что это значит? Слишком много событий происходит одновременно, и невозможно ни разобраться с ними, ни контролировать их ход.
– Я хочу, чтобы вы следили за Копченым, – сказала этим людям Душелов. – Чтобы он постоянно был на виду по меньшей мере у двоих. Меня особенно интересует, бывает ли он на улице Погасших Фонарей. Если он туда направится, остановите его. Любым способом. Хотя сомневаюсь, что ему не терпится попасть на тот свет.
Люди слушали и теребили разноцветные тряпицы, торчащие из набедренных повязок. Один из них произнес:
– Как скажешь, Госпожа, так и будет.
– И никак иначе. Приступайте. Найдите его и не спускайте глаз. Он опасен.
Люди поспешили прочь. Им было очень неуютно в ее присутствии.
– Боятся тебя, – сказал Костоправ.
К нему вернулся дар речи, как только они с Душелов остались наедине.
– Еще бы не боялись. Меня тут считают дочерью их богини. Ну и запах! Почему бы тебе не вымыться? Я распоряжусь, чтобы принесли чистую одежду.
В тот день мытье и чистая одежда были единственной радостью.

48

Выспаться так и не удалось. Опять мучили кошмары. Я бродила по подземным пещерам, тонула в зловонии. В подземелье потеплело – старики гнили заживо. Гнили, но не умирали. Попадаясь им на глаза, я слышала, как они зовут меня, обвиняют. Как я ни старалась, мне не удавалось приблизиться к моей цели, что бы она собой ни представляла.
Та, что пыталась сделать меня своим орудием, теряла терпение.
Меня разбудил Нарайян:
– Прости меня, Госпожа. Важное известие, – сказал с таким видом, словно увидел привидение.
Я села. И тут меня стало рвать. Нарайян вздохнул. Его друзья поспешили заслонить меня от воинов. Нарайян встревожился: вдруг я умру и оставлю его с носом?
Меня это не волновало. Зато невыносимой была мысль, что я не умру и всю жизнь буду вот так мучиться. Что же это со мной? Тошнота стала привычной по утрам; днем я ее почти не замечала.
На хвори нет времени. Уйма дел. Завоевывать миры.
– Помоги встать, Рам. Я испачкалась?
– Нет, Госпожа.
– Ну, хоть на этом спасибо богине. Так в чем дело, Нарайян?
– Следует больше заботиться о себе. Ты можешь идти, Госпожа?
Рам привел лошадей. Я собралась с силами и при помощи телохранителя взобралась на жеребца, и мы направились к холмам. Когда покидали лагерь, я заметила, что Нож, Лебедь и Мэзер, голова к голове, о чем-то толкуют. Нарайян не мог ехать верхом, но бегал вприпрыжку, когда хотел.
Лучше увидеть, чем услышать. Он прав. Я могла и не поверить устному докладу.
Равнина была затоплена. В северном и южном ее концах с холмов неслись шумные потоки.
– Теперь понятно, куда направлялись отряды строителей. Они изменили русла обеих рек. Какая здесь глубина?
– Не меньше десяти футов.
Я попыталась прикинуть, как высоко может подняться вода. Холмы обманчивы. Наша равнина ниже, чем земля за ними, но ненамного. Вряд ли высота воды превысит шестьдесят футов. Правда, этого может хватить, чтобы затонул город.
Могаба попал в серьезный переплет. Единственный выход – строить лодки и плоты. Тенекруту не придется расходовать войско, чтобы держать его связанным по рукам и ногам.
– О боги! А куда делся противник? – У меня возникло неприятное ощущение, словно моя нога попала в медвежий капкан.
Нарайян позвал дежурного разведчика. Тот доложил, что войско тенеземцев разделилось на две части и отправилось на север и на юг вскоре после восхода солнца.
Мысленно я сверилась с картой.
– Нам нужно бежать, – сказала я Нарайяну. – И быстро. Не то к полудню от нас останется мокрое место. Садись позади меня. Солдат, ты поедешь с Рамом, держись покрепче. Там есть еще люди?
– Несколько человек, Госпожа.
– Им придется самим позаботиться о себе. Вперед!
Мы представляли собой незабываемое зрелище, это уж точно: прилично держаться в седле умела только я. А меня так тошнило, что дважды приходилось останавливаться. Но все же мы прибыли в лагерь раньше катастрофы.
Нож уже приготовил войско к отходу. Теперь я поняла, о чем он говорил с Мэзером и Лебедем. Он услышал про воду и понял, к каким последствиям это может привести. Он ждал указаний.
– Отправь конную разведку на север и юг. Припугни их.
– Уже сделано. По двести всадников в каждом направлении.
– Отлично. Ты – чудо.
По дороге я придумала один трюк. Хотела уже выбросить его из головы как слишком авантюрный, но теперь решилась. Ничего другого не остается – у нас слишком мало времени.
Я успела заметить, что на севере довольно пыльная земля.
– Пехоту – в холмы. Всем конникам наломать веток, пусть тащат их по своему следу. Идем на восток. Отправь гонца к стрелкам: как можно дольше держать противника за пояс. Пусть отступают на восток и увлекают его за собой, сколько смогут.
Моя уловка не годится для темного времени суток, да и маловато шансов, что сработает в светлое. Тени вскоре сообщат своему хозяину Тенекруту, что его провели. Но за это время мы успеем ускользнуть.
Если он погонится за мной, Могаба со своим войском выберется из кольца. Вряд ли Тенекруту этого хочется.
Нож зря не терял времени. Лебедь и Мэзер помогали ему, мечась по лагерю. Наши разногласия могли подождать.
По мере того как войско продвигалось среди холмов, воцарились спокойствие и строгий порядок. Люди верили, что мы с Ножом выведем их. Вперед понеслись всадники. Пыли от них – как от целой орды.
Нож, Лебедь, Мэзер, Нарайян и я вели наблюдение с небольшой возвышенности.
– Если Тенекрута в принципе возможно одурачить, наш трюк сработает, – сказала я. – Он увидит, что мы ускользаем, обеспокоится и попытается догнать.
Лебедь воздел скрещенные пальцы, а Нож спросил:
– Наши действия?
– Идем на север через холмы.
– Он клюнул, – сказал Мэзер.
А Нож заметил:
– Похоже, ради скорости он бросит всех, кто не в лучшей форме.
– А ты учишься, – кивнула я. – И становишься циником.
– Работа циничная.
– Да. Все поняли?
Лебедь потребовал объяснить.
– Тенекрут оставит своих раненых и вспомогательные войска, чтобы они не замедляли продвижение. Им не миновать того места, где северная дорога упирается в холмы. Там-то мы их и накроем. Нарайян, отправь разведчиков вперед.
Теперь Нарайян был мною доволен. Назревала огромная бойня. И это сулило приход настоящего Года Черепов.

49

Копченый пробирался в потемках, озираясь и тихо бранясь. Они снова здесь! Никак от них не избавиться! Каждый его шаг известен наперед.
Чем дольше он откладывал выход на связь, тем сильнее давил на сознание образ Длиннотени. Страх перед ним так глубоко въелся в Копченого, что стал частью его натуры. Да и как тут не бояться? С ним сотворили нечто чудовищное – завладели его душой. Каким-то образом Длиннотень внедрил в нее частицу себя, и теперь Копченый – его раб, его орудие.
Голос, звучавший внутри его, перешел на визгливый крик. Если не избавиться от слежки, Копченый поневоле выдаст связных.
Он притворялся, что не замечает соглядатаев, хотя те и не думали прятаться. Что, если она все знает и хочет напугать его, чтобы он даже не приближался к связным? Такое возможно. Как и то, что из-за провала тех, с кем должен встретиться, ничего не изменится.
Он пошел. Тени двинулись за ним.
Копченый пытался улизнуть, надеясь на превосходное знание Таглиоса. Сколько себя помнил, он предпочитал темные переулки и потайные пути. Никто не изучил лабиринты дворца так, как он, да и в городе ему был знаком каждый закоулок.
Он превзошел сам себя. Но, выйдя из трущоб, где дважды заблудился, пытаясь запутать след, Копченый заметил, что его уже поджидает один из соглядатаев, прислонившись к стене дома.
Человек ухмыльнулся.
И образ Длиннотени заполнил сознание Копченого. Хозяин сердится. Его терпение вот-вот лопнет.
Копченый перешел улочку:
– Да будьте вы прокляты! Как вам удается меня выслеживать?
Соглядатай сплюнул, снова усмехнулся:
– От Кины не улизнешь, колдун.
Кина! К сонму опасностей добавилась новая.
– Сколько ни беги, не скроешься. Как ни крутись, с крючка не слезешь. Можно запереться в комнате без окон, можно говорить шепотом, но от Кины ничего не утаишь. Она слышит каждый твой вздох.
У Копченого мороз пошел по коже.
– И так было всегда.
Копченый повернулся, чтобы убежать.
– Но выход есть.
– Какой?
– Выход есть. Сам подумай. Будешь якшаться с Длиннотенью – и твои друзья-таглиосцы прикончат тебя, как только об этом узнают. А если не прикончат, то это сделает Длиннотень, когда ты станешь не нужен. Но выход есть. Ты можешь вернуться домой. И стряхнуть с себя ужас, который пожирает твою душу.
Копченый был так напуган, что его не удивила речь незнакомца. Уличная шпана говорит совсем не так.
– Вернуться? – Он был готов на все, лишь бы вырваться из паутины. – Но как?
– Приди к Кине!
– О нет! – Он чуть не завопил. Неужели, чтобы спастись от одного поработителя, необходимо отдаться другому? – Нет!
– Дело твое, колдун. Но лучше не станет, даже не надейся.
Копченый побежал. Гонятся за ним или нет – ему теперь было все равно. Бег чуть успокоил. Добравшись до цели, Копченый сообразил, что не видел летучих мышей с тех пор, как покинул дворец. Это что-то новое. Где же они, посланцы Хозяев Теней?
Он вбежал в высокое обшарпанное здание, быстро поднялся по лестнице наверх и замолотил в дверь.
– Входи, – прозвучало внутри.
Он сделал шаг и замер в проеме.
Прислонившись к стене, в комнате стоял тот, с кем колдун разговаривал на улице. Вокруг лежало восемь трупов. Задушены.
– Богиня не хочет, – сказал человек, – чтобы твой хозяин узнал о том, что ее дочь находится здесь.
Копченый взвизгнул, как крыса под каблуком, и бросился бежать. Вслед ему летел смех.

В комнате с мертвецами единственный живой съежился и превратился в беса Жабомордого. Бес хихикнул и растворился в воздухе.

Копченый успокоился, пока добирался до дворца. Вернулась способность думать. У него осталась одна стрела. Да, она способна поразить его самого с той же легкостью, что и врагов, но выбирать не приходится. В кромешной мгле хочешь не хочешь, а побежишь на единственный огонек.
Кине он не сдастся.

50

С наступлением сумерек я напала на арьергард Длиннотени и полностью его уничтожила. Бойня удалась на славу. Если кто и сумел уцелеть, то лишь потому, что моя конница была занята в другом месте. Еще не опустилась ночная тьма, а все уже было кончено.
– Старик Тенекрут узнает с минуты на минуту, – пообещал Лебедь. – Сначала, конечно, обгадится со страху, а потом рассвирепеет. Нужно валить отсюда, пока он до нас не добрался.
Лебедь был прав. По дороге через холмы я предлагала заняться отрядом, выставленным на юге. Но Лебедь убедил, что подобраться незамеченными не удастся. Ночь покровительствует Тенекруту, он узнает, где мы находимся и куда направляемся. Если не оторвемся, он обязательно подстроит засаду.
В столь отчаянном положении он может попросить помощи у Длиннотени. Не исключено, что тот уже принял меры. При любом раскладе их вражда отходит на задний план, уступая место ненависти ко всему миру. В сущности, причина их ссоры – дележ трофеев, которые еще не захвачены.
– Мы можем остаться здесь и прикинуться людьми Хозяина Теней? – спросил Нож.
– Нет, моих чар на такое не хватит. Лучше всего идти на север, пока враг не прекратит преследование, а потом изматывать его. И мы вполне успеем обдумать следующие действия.
Нарайян волнуется из-за того, что может пропустить свой Фестиваль. Хоть я и прошла первое испытание, он сомневается в моем желании стать Дщерью Ночи. Поход на север успокоит его. Да и войску нужно отдохнуть, восстановить силы и порадоваться одержанной победе.
– А те, что в городе? – спросил Нож.
– Сейчас опасность им не грозит. Тенекруту пока не до них.
Нарайян заворчал – в городе остался Синдху.
– Могаба справится, – пообещала я. – У него неплохо получается.
Никому, кроме Нарайяна, на север идти не хотелось. Но спорить не стали.
Определенно я завоевала авторитет.

51

Копченый в магическом ремесле не хватал с неба звезд и сам это признавал, однако кое в чем ведал толк. И, будучи предупрежден, не оставался безоружен.
Если этой женщине известен каждый его шаг, значит у нее есть источники информации, о которых он не знает. Надо укрыться от них хотя бы на несколько мгновений.
Колдун несся по дворцу, стараясь не попасться на глаза хозяевам, которые его разыскивали. Юркнул в одну из комнат, защищенных от чужих чар, запер дверь на засов.
Очевидно, защита была не столь надежна, коль скоро ему дали понять, что женщине известно все. Если так, она способна проникнуть и сюда. Следовательно, она сильнее, чем полагал Копченый. Гораздо сильнее. Она и в самом деле Дщерь Ночи. И князь, дурак, ослеплен ею. Они вроде опять встречаются вечером?
Только Копченый может остановить ее. А позже, если повезет, он освободится от Длиннотени.
Перед его мысленным взором возникло лицо Хозяина Теней. Сразу обмякли ноги. Изо всей силы тряхнув головой, Копченый прогнал морок и торопливо проверил защиту.
Он нашел крошечное отверстие, в которое мог проникнуть какой-нибудь коварный дух. Или Тень, что, собственно, одно и то же.
Он заткнул дыру. Затем произнес заклинание, израсходовав остаток своих колдовских сил. Теперь недругам нужно очень постараться, чтобы его обнаружить. Успокоившись, взял бутыль с ртутью и серебряную чашку. Копченый спешил, и чаша была уже почти полна, когда он с ужасом подумал, что все-таки опоздал.
Кто-то пытался открыть дверь. Копченый дернулся было к ней, но спохватился и сосредоточился на том, чтобы установить связь с Вершиной. Получилось! И даже быстрее, чем он ожидал. Видимо, Хозяин Теней тоже хотел контакта.
В дверь уже вовсю колотили, раздавались крики. Колдун не реагировал. На поверхности ртути появилось жуткое лицо. У Длиннотени шевелились губы, но Копченый не слышал слов. Звук не доходил. Хозяин Теней был слишком далеко, а колдовские силы Копченый израсходовал. Коротышка отчаянно зажестикулировал, чтобы привлечь внимание Длиннотени. Он дивился собственной безрассудной смелости, но и ситуация была отчаянной, требующей крайних мер.
Схватив бумагу и чернила, Копченый нацарапал записку. Снаружи ломились в дверь. Проклятье! У этой женщины молниеносная реакция.
Он показал записку Длиннотени. Тот прочел дважды, потом взглянул Копченому в глаза и кивнул. Похоже, Хозяин Теней удивился. Он произнес фразу – медленно, чтобы Копченый угадал слова по движениям губ.
Дверь сдавалась под натиском. Одновременно в комнату пытался проникнуть кто-то еще, сражаясь с затычкой в крошечном отверстии.
Между дверью и косяком образовалась щель.
Прежде чем затычка вывалилась, Копченый успел получить половину сообщения. В комнате заклубился густой дым, в котором появилась страшная клыкастая морда. Со зловещей решимостью глядя на Копченого, чудовище двинулось к нему. Тот, заорав, отскочил и опрокинул стол с чашей.
В тот момент, когда демон набросился на него, дверь распахнулась. Копченый с визгом провалился в пропасть боли и ужаса.

Лишь разок заглянув в комнату, стражники бросили таран и убежали. А князь рискнул войти – и увидел тварь, разрывающую Копченого на части.
За спиной брата появилась Радиша:
– Что за чертовщина?!
– Не знаю. Но тебе лучше держаться подальше.
Он огляделся в поисках оружия и схватил длинную щепку, отколовшуюся от двери. И тотчас осознал всю нелепость ситуации.
Монстр обернулся к нему и растерялся – такого поворота он явно не ожидал. Он висел в воздухе, не шевелясь, и таращился.
Прабриндра метнул обломком двери, как копьем. Тварь метнулась к потолку и скрылась, оставив за собой запахи вина, корицы и горчицы.
– Что это было?! – рявкнула потрясенная Радиша.
Прабриндра подскочил к колдуну. Пол был сплошь забрызган его кровью и усеян лоскутами одежды. Сам он валялся в углу, похожий на свернувшийся клубочком утробный плод.
Князь опустился на колени:
– Он жив. Беги за помощью, долго ему не протянуть. – И попытался оказать раненому первую помощь.

52

По Вершине раскатился протяжный вопль, и на него сбежалась челядь, скукожась от страха: что бы ни взбесило хозяина, злость будет сорвана на слугах.
– Вон! Убирайтесь и не смейте… Нет, стоять! Войдите.
Длиннотень вдруг успокоился. В трудных ситуациях он умел держать себя в руках. Именно в такие минуты его мозг работал быстро и точно. Не бывает худа без добра.
– Принесите чашу для связи, и ртуть, и фетиш, принадлежащий моему гостю и союзнику. Мне нужно с ним поговорить.
Слуги кинулись выполнять распоряжение. Длиннотени был приятен их страх. Страх – это власть. То, чего ты боишься, управляет тобой…
Он подумал о Тенях и о плато Блистающих Камней. И снова вскипела ярость. Длиннотень подавил ее, как перед тем подавил страх. Однажды у него наконец дойдут руки и он заставит плато подчиниться. И больше ему нечего будет бояться.
Слуги принесли все заказанное еще до того, как он приготовился к сеансу связи.
– А теперь – вон. И не суйтесь сюда, пока не позову.
Он запустил процесс, но не дотянулся до того, кто был ему нужен. Еще одна попытка, и еще. Четвертая, пятая. В нем опять закипал гнев.
Наконец Ревун откликнулся.
– Где ты был?
– В полете. – Голос Ревуна звучал очень тихо, Длиннотень с трудом различал слова. – Пришлось приземлиться. Плохие новости. Она снова утерла нос нашему приятелю. Несколько тысяч убитых.
Длиннотень пропустил это мимо ушей. Проблемы Тенекрута его не волновали:
– Она там? Со всем своим войском?
– Где же ей еще быть?
– Ты уверен? Видел ее? Мои Тени ведут поиск, но пока безуспешно. Ночью сообщили, что могут только предполагать: она где-то в тех краях.
– Нет, ее саму я не видел, – ответил Ревун. – Но слежу за движением ее армии и жду возможности нанести удар. Полагаю, удастся это сделать сегодня ночью.
– Я только что получил весть из Таглиоса, от колдуна. С его стороны это было чертовски смело. Все наши связные задушены. По его словам, она там. А с ней шадарит, ее тень. Она знает, что Копченый – наш шпион. Он не успел договорить, на него набросился какой-то демон и разорвал в клочья.
– Не может быть! Два дня назад она была здесь.
– Ты ее видел? Своими глазами?
– Нет.
– Вспомни. Она всегда любила иллюзии и мистификации. Есть доказательства, что к ней вернулся ее дар. Возможно, это произошло раньше, чем ей самой хотелось. Похоже, она нас обманула: внушила, что находится в одном месте, а на самом деле была в другом. Таглиосец сказал, наших шпионов истребили, чтобы они не сообщили о ее присутствии в городе.
На это Ревун ничего не ответил.
Какое-то время оба молчали, размышляя. Наконец Длиннотень заявил:
– Не понимаю, зачем она двинула на нас войска. Хотела убедить, что находится на нашей территории? Я ведь ее знаю, да и ты тоже. Если для нее так важно внушить нам, что она там, где ее нет, то и для нас это не менее важно. В Таглиосе что-то происходит, и ей не хочется, чтобы мы об этом узнали. Что, если она напала на след Копья? Кто-то унес его с поля битвы, с тех пор о нем никаких вестей.
– Если я отправлюсь к ней, мы можем потерять Дежагор и Тенекрута. Его чары ослаблены, а мозги отупели, как нож, которым дробили камень.
Длиннотень тихо выругался. Ну ничего, однажды нужда в Тенекруте отпадет, как и нужда в защите от северных орд. Но пока кто-то должен сдерживать их натиск.
– Сделай же что-нибудь с ней, и можешь лететь на все четыре стороны.
От такого карлик не откажется.
– Поскорей захвати ее. Если она будет и дальше упражняться в своих талантах, то восстановит свою силу. И тогда такое начнется – ад покажется раем.
– Считай, что это уже сделано, – донесся слабый шепот. – Она твоя.
– Когда имеешь дело с Сеньяк, надо быть готовым к любым неожиданностям. Не обещай, но поймай, черт возьми. Доставь сюда. – Длиннотень с размаху погрузил кулак в ртуть, и связь прервалась.
Он дал волю ярости. Швырялся вещами, громил все вокруг, пока наконец не успокоился. Затем поднялся в свою башню; оставшись один, взвыл от ненависти к плато, скрытому ночной тьмой.
– Зачем ты терзаешь меня? Зачем? Оставь в покое!
Если бы не сила, таившаяся там и готовая вырваться в любую минуту, он мог бы самостоятельно разобраться со всеми проблемами. А так вынужден прибегать к помощи бестолковых посредников, не способных выполнить как надо даже пустяковое поручение.
Он подумал о таглиосском колдуне, которого превратил в свое орудие. Копченый послужил неплохо, но тоже не справился до конца. Жаль, что он продержался так недолго.
Жаль.

53

Через два дня моя конница присоединилась к нам севернее Дежагора, где я расположилась лагерем. Общий настрой был бодрым. Никто и не помышлял об отступлении. Ну как убедить их, что фортуна обманчива? Меня не слушали. Люди верят в то, во что им хочется верить. В данном случае – в нашу непобедимость.
Таким же самомнением заразились Нарайян и Нож. Прикажи я, и они, не задавая вопросов, повернули бы обратно на юг. Соблазн и меня одолевал, но не бывает худа без добра. Я себя плохо чувствовала, и это помогало мыслить трезво.
Мне предложили устроить очередную западню для Тенекрута. Пришлось объяснить, что поймать этого колдуна невозможно. Вот если бы удалось изолировать его, мы бы смогли заманить в ловушку его войско. Но не его самого.
Нарайян шепнул мне на ухо:
– Дело не в везении, Госпожа. Нам помогла Кина. Ее дух теперь свободен. Это предзнаменование. Близится Год Черепов. Своих врагов она делает слепыми. Кина на нашей стороне.
Я хотела сказать ему, что человек, рассчитывающий на помощь богов, очень рискует остаться без этой помощи, но промолчала. Обманники фанатичны; при всех своих злодеяниях и кровожадности они искренне верят в богиню и в свою миссию.
Для них эта вера – не просто удобный предлог творить зло. Да и я, измученная кошмарами, с трудом противилась искушению вступить в ряды ее почитателей. Для меня, в отличие от Нарайяна, она представлялась не конкретной богиней, а силой, питающейся духом смерти и уничтожения.
– А зачем нам вообще Тенекрут? – спросил Нож. – Убрать его – и дело с концом.
– Отлично. Гениальная идея. Может, если мы очень сильно этого захотим, в один прекрасный день он и вправду отправится на небеса.
Его улыбка была совсем не похожа на раболепную ухмылку Нарайяна. Она обезоруживала, потому что улыбался Нож крайне редко. Он протянул руку, помог мне встать:
– Может, пройдемся?
С ним надо держать ухо востро. Подозреваю, дело не в моем неотразимом обаянии. У него могут быть свои планы, о которых я не имею ни малейшего представления.
Мы отошли в сторону. И Нарайян, и Лебедь, и Рам наблюдали за нами, и у каждого в глазах читалась ревность.
– Я слушаю.
– Наш главный враг – Тенекрут. Убьем его – умрет и его армия.
– Возможно.
– У меня есть глаза и уши. И мозги тоже. Когда мне любопытно, я задаю вопросы. Я знаю, кто такой Нарайян. И знаю, для чего ты ему нужна. Догадываюсь, в кого они хотят тебя превратить.
Тоже мне новость. Наверняка добрая половина войска разделяет его мнение. Хотя, возможно, они не верят, что Рам и Нарайян достойны своей легендарной славы.
– И что?
– Я видел Синдху в деле. Нарайян, я считаю, мастеровитее.
– Это верно.
– Тогда отправь его к Тенекруту. Этот Хозяин Теней даже пикнуть не успеет.
Да, задушить колдуна – самый верный способ избавиться от него. Сила Тенекрута – в искусном владении голосом, на втором месте – жестикуляция. Нож, меч и даже любые метательные снаряды бесполезны, он успеет сотворить защитные чары голосом или руками. Нарайян способен решить эту проблему, молниеносно сломав Тенекруту шейные позвонки.
– Звучит заманчиво. Остался, правда, маленький нюанс. Как Нарайян подберется к Тенекруту, чтобы накинуть румел?
– Гм…
– Нарайян в своем деле такой же мастер, как и я была когда-то в своем. Гений. Я наблюдала за ним. Само воплощение смерти. Но приблизиться к Тенекруту он не сможет, потому что не учился на невидимку.
Нож хмыкнул:
– Держу пари, он мечтает научиться этому у тебя.
– Не сомневаюсь. Ты неплохо придумал. И учел все сложности. Очевидно, знаешь, как их преодолеть. Так расскажи мне. Сомневаюсь, что твой план осуществим, но я готова выслушать.
– Существуют разные типы убийц. Безумец-одиночка, который даже собственную жизнь ни в грош не ставит. Интриган-заговорщик, одержимый жаждой власти, – уничтожив тирана, такой сам становится тираном. И профессионалы.
О чем это он? Я попросила объяснить.
– У каждого типа убийц есть недостатки. Если их выявить и устранить, успех гарантирован. Я приглядывался к тебе. Ты профессионал. Былой силы не имеешь, но, похоже, недооцениваешь себя. По крайней мере, замаскировать отряд, чтобы подкрасться к Тенекруту, у тебя получилось.
Кроме того, колдуна можно успокоить. Чтобы не ждал от нас нападения. Если создадим иллюзию, будто охотимся не на кого-то конкретно, он не будет ждать нападения на собственную персону. Я прав?
– К делу.
– К делу. Тенекруту не следует знать о том, что между тобой и Могабой существуют какие-то трения. Поэтому основные силы должны быть брошены на освобождение города. А тем временем небольшая группа атакует главаря.
– Как, расскажи.
– Непосредственным убийцей будет Нарайян. А тебе придется замаскировать группу или сделать невидимой. В ней будет Рам – это его долг. Я – потому что никто лучше меня не владеет оружием. Пойдет и Лебедь – его участие будет означать причастность к государственной власти Таглиоса. Было бы неплохо и Мэзера прихватить – у него личная привязанность к Бабе. Но Корди нужен здесь, чтобы держать армию в узде. Он уравновешенный, и мозги у него работают правильно. Лебедь слишком эмоционален, часто поступает необдуманно. Кого взять еще – скажет Нарайян.
– Двоих рукохватов, – произнесла я словечко из жаргона душил.
Нож бросил на меня взгляд. Похоже, был удивлен, насколько глубоко я погрузилась в этот мир.
Какое-то время мы шли молча. Наконец я произнесла:
– Ты сегодня сказал больше, чем за все время нашего знакомства.
– Я говорю, когда есть что сказать.
– В карты играешь?
К югу от экватора мне картежники не встречались. Здесь состоятельные люди играли в домино и другие скучные настольные игры, с костями или палочками, которые надо трясти в кружке и бросать на ровную поверхность.
– Немного. У Корди и Мэзера были колоды, но истрепались.
– Знаешь, что такое шальная карта?
Он кивнул, Я остановилась, опустила голову, зажмурилась и постаралась сотворить жуткую иллюзию. Над нами в вышине появилась крылатая ящерица, огромная, вдвое больше орла. Она спикировала.
У ворон острое зрение. Для птиц они довольно сообразительны, но все же не семи пядей во лбу. И коль скоро они запаниковали, вразумительного отчета хозяйка от них не получит.
– Твоя работа? – спросил Нож, наблюдая за бегством птиц.
– Эти вороны шпионят для одной из шальных карт в нашей игре. – Я рассказала о найденных в роще вещах и о том, что они могли означать.
– Мэзер и Лебедь поминали Ревуна и Душелова, причем недобрым словом. Но и о тебе они отзывались неласково. А что здесь нужно этим колдунам?
Когда я закончила, вернулись вороны. Нож легко разобрался в интригах старой империи. Похоже, у него был опыт.
Вороны возобновили слежку. Я их больше не пугала, такие шутки могли вызвать подозрение. На губах Ножа играла довольная улыбка.
Возвращаясь, мы заметили, что нас заждались; все это время за нами чутко наблюдали. Каждый волновался по-своему.
– Впервые в жизни я рад тому, что Корди и Лебедь спасли меня от крокодила, – прошептал Нож.
Я взглянула на него. Пожалуй, он не кривил душой. Еще ни разу я его не видела таким оживленным.

54

Прабриндра Дра медленно повернулся перед зеркалом, любуясь своим отражением.
– Ну как?
Радиша оглядела его новый наряд из яркого шелка, расшитого самоцветами. Князь был неотразим.
– Когда это ты успел превратиться в павлина?
Он наполовину выдвинул из ножен меч особой выделки – символ его высокого статуса.
– Красив, да?
Меч и вправду был шедевром таглиосских мастеров. Искуснейшей работы рукоять и навершие украшены рубинами и изумрудами, инкрустированы золотыми и серебряными символами религий страны. Клинок прочен, остер, удобен – не будь рукоять слишком тяжела и неухватиста, меч вполне годился бы для боя. Впрочем, для боя этот жезл власти и не предназначался.
– Шикарный. И ты с ним выглядишь как полный идиот.
– Возможно. Но мне это доставляет удовольствие. Да и ты, будь Мэзер здесь, вела бы себя как круглая дура. Разве не так?
У Радиши сузились глаза. С тех пор как братец увлекся Госпожой, он себе на уме. Прабриндра что-то готовит. И впервые в жизни не желает делиться с сестрой своим замыслом.
Она не высказала эти упреки, ограничившись замечанием:
– Напрасная трата времени. Идет дождь. Никто под дождем не гуляет по паркам.
– Он скоро кончится.
Возможно. В эту пору года дожди коротки. Настоящие, ливневые, зарядят только через месяц. И все же…
Чутье подсказывало Радише: ему не следует идти туда сегодня.
– Ты слишком много вкладываешь. Не торопись. Не облегчай ей работу.
Князь ухмыльнулся, подумав о Госпоже. Как ни опасна эта женщина, при встрече с ней почему-то хочется улыбаться.
– Не настолько уж я очарован, чтобы отдать ей дворец.
– Я не это имела в виду. Чужачка изменилась – она совсем не такая, как до отъезда. И мне это не нравится.
– Весьма тебе признателен! Но я контролирую ситуацию. Моя истинная любовь – Таглиос. А Госпожа влюблена в Отряд. И если она что-то затевает, то с единственной целью – гарантировать нашу приверженность договору.
– И этого может быть достаточно. – Отношение Радиши к Отряду висело над пропастью между мнениями Копченого и князя.
– А что Копченый? – спросил Прабриндра.
– Еще не пришел в сознание. Лекари говорят, он утратил волю к жизни.
– Скажи этим пиявкам, что в их интересах привести его в чувство. Мне нужны ответы. Что за тварь на него напала, зачем понадобилось его убивать? Наш колдун во что-то впутался. И это опасно для нас.
Эту тему брат с сестрой обсуждали уже не единожды. В последние дни Копченый вел себя подозрительно. И пока не откроется правда, над их головами будет висеть меч.
– И все-таки, что скажешь о моем наряде?
– Всяк увидевший тебя решит, что перед ним князь самых что ни на есть голубых кровей, а не зеленщик, рядящийся во что попало и называющий себя князем.
– Ты права, – ухмыльнулся Прабриндра, – хоть и иронизируешь. Раньше меня вообще не волновало, как я выгляжу. Просто не хотелось ни на кого произвести впечатление. Ну, пора идти.
– Давай я пойду с тобой? Только сегодня, ладно?
Князь состроил мину, догадавшись, что означает эта просьба. Сестра хочет посмотреть, как он будет выкручиваться.
– А что, это может быть забавно. Хочется посмотреть на ее реакцию. Иди одевайся.
Что это, интуиция? Радиша решила, что недооценивала своего брата. Если он и очарован, то уж точно не слеп.
– Я быстро.
Но быстро не получилось. Пришлось дать подробные указания людям, которые ухаживали за Копченым и охраняли его.

55

Костоправ, облаченный в наряд шадарита, опирался на копье с отрядным знаменем. Усталый и подавленный, он не надеялся на бегство. Хотя готов был при малейшем шансе совершить попытку, послав все к черту.
Под бумажными фонарями, непринужденно болтая и смеясь, сидели Прабриндра Дра и Душелов, а вокруг суетились слуги. Увлеченные общением, эти двое забыли обо всем на свете. Радишу, нежданную гостью, они игнорировали.
По пути в рощу Костоправ роптал, дескать, они слишком много времени тратят на князя, а войском занимаются недостаточно. В ответ Душелов со смехом сказала ему, что нет причин ревновать. Для нее он – единственный, а князь – всего лишь политика.
Костоправ уже не в силах был сопротивляться. Душелов довела его до отчаяния – еще немного, и он сдастся. А после того как это произойдет, она сможет вить из него веревки.
Может, и впрямь сдаться? Может, записав на свой счет победу, она уймется и отправится на север? Там есть где разгуляться, и нередко она рассуждала вслух о своем грядущем возвращении.
Быть ее спутником – тяжкое испытание. Для нее Костоправ не просто трофей. Иногда ей самой в тягость взятая на себя роль; она признавалась, что внутри у нее живет Душелов. В такие минуты, когда к ней возвращался человеческий облик, Костоправ становился уязвим. Хотел утешить ее, не сомневаясь, что она не лжет, не притворяется. Ведь все попытки соблазнить его были прямолинейны.
Он погрузился в свои мысли и не сразу заметил, что за ним наблюдает Радиша. Простой телохранитель вряд ли заслуживал столь пристального внимания. Не то чтобы она не сводила глаз, но взгляд был цепким и напряженным.
Заметив, он сначала растерялся, потом испугался, а потом ему стало любопытно. Чем вызван такой интерес? Может, что-то не так с обликом?
Откуда ему знать? Ведь он ни разу не видел того, за кого его сейчас принимают.
Мысли перенеслись к Госпоже. Что она сейчас делает, с кем и как связана? Осталось ли в ней то, что достойно мести Душелов? А вдруг спутнице нужно не только соблазнить его и разбить ему сердце? Вдруг ей хочется, чтобы и Госпожа нашла себе кого-нибудь, – и тогда сыщется способ уведомить ее, что Костоправ все-таки выжил?
Странные они, эти сестры. Столько усилий ради суетной мести. Хотя как посмотреть. Любовь для них, почти богинь, возможно, значит куда больше, чем для простых смертных.
Радиша, черт бы ее побрал, просто пожирает глазами. И хмурится, словно пытается вспомнить, где могла видеть это лицо.
Терять Костоправу было нечего. Он подмигнул.
Она приподняла брови, и все. Больше в его сторону не смотрела. Притворилась, что заинтересована беседой брата с женщиной, которую тот считал Госпожой.
Костоправ вернулся к своим невеселым мыслям. Поглощенный ими, не заметил, как вороны, одна за другой, стали улетать.

Душелов была намного сильнее сестры, но в отличие от той не старалась выставить себя в выгодном свете. В карете было скучно и тихо. Костоправ, сидевший рядом с кучером и не выпускавший из рук копья, гадал, о чем там внутри идет беседа. Накрапывал дождь, и князь с сестрой не отказались проехаться.
Морось как нельзя лучше соответствовала настроению Костоправа.
Возница хлестнул лошадей, карета тронулась. Когда она поравнялась с въездом в переулок, Костоправ заметил краем глаза сияние. В тот момент, когда он повернул голову, ослепительный огненно-розовый шар размером с кулак вылетел из переулка, ударился в левую дверцу кареты и взорвался. Вслед за ним примчался другой, он попал в передок и рассыпался яркими сполохами. Лошади вырвались из упряжи и понеслись прочь. Третий шар угодил в заднее колесо. Карета сильно накренилась, угрожая опрокинуться. Костоправ спрыгнул, с силой оттолкнувшись ногами, – и это остановило падение экипажа. Когда он приземлился, карета резко качнулась обратно.
Невидимый со стороны аллеи, Костоправ распахнул дверцу. Душелов и Радиша были в обмороке, ошеломленный князь сознания не потерял. Костоправ вцепился в его франтовской наряд, потряс.
Наверху что-то кричал кучер.
Костоправ обогнул дымящуюся карету сзади – и уткнулся в нечто похожее на летящий узел тряпья. Он всадил копье, которое так и не выпустил из рук.
Раздался душераздирающий вой. У Костоправа кровь застыла в жилах.
С Ревуном было еще трое. Они набросились на Костоправа. Из кареты с трудом выбрался князь со своим щегольским мечом. Ударом сзади он свалил одного из нападавших.
Ревун орал, бешено размахивая руками. Костоправ еще раз ковырнул его копьем. На улице воцарился сущий ад. Костоправа швырнуло на стенку кареты; показалось, что не выдержали ребра. Кругом все гремело и тряслось, словно он в горах угодил под камнепад; эхо уносилось вдаль и возвращалось, как по глубокому ущелью. «Неужели снова?» – такой была его последняя внятная мысль. Ведь он едва успел оправиться от тяжелого ранения.

Когда Костоправ пришел в себя, вокруг напуганными мышами суетились люди. Радиша на коленях стояла возле брата. Собралась толпа, нападавших оттащили в сторону. Двое из них не подавали признаков жизни, третий был серьезно ранен.
Костоправ встал на колени, ощупал ребра. Больно, но кости вроде целы. Он отделался ушибами.
Протолкавшись к Радише, спросил:
– Как он?
– Вроде это просто обморок. Ран я не вижу.
Она не смотрела на Костоправа. Вдоль по улице неслись крики – приближалась запоздалая помощь.
Костоправ заглянул в карету. Душелов исчезла.
И Ревун тоже.
– Он забрал ее?
Радиша подняла глаза, тут же округлившиеся от изумления.
– Ты? А я-то думала, кого мне напоминаешь?..
Так… Чары спали, Костоправ обрел прежний облик.
– Где она?
– Что за тварь на нас напала?
– Это Ревун. Маг, такой же сильный и гнусный, как и все Хозяева Теней. Сейчас они заодно. Это он ее забрал?
– Похоже на то.
– Да чтоб его! – Костоправ ухватился за копье, чтобы удержаться на ногах. – Эй, вы! Ну, чего вылупились? Убирайтесь! Расходитесь по домам. Здесь вы только мешаете. Отставить! Кто-нибудь видел, что произошло?
Нашлось несколько свидетелей.
– Этот, который улетел… Куда, в какую сторону?
Очевидцы указали направление.
Пользуясь копьем вместо костыля – и ребра побиты, и колено распухло, – Костоправ захромал по переулку.
Но тот был пуст. Ревуна и след простыл, а вместе с ним исчезла Душелов. Возвращаясь, Костоправ вдруг понял, что это означает для него. Он наконец обрел свободу. По крайней мере на время.
Прабриндра Дра уже сидел. Зеваки, до которых дошло, что на их князя было совершено нападение, бесновались. Оглашая окрестности проклятиями и угрозами, они обступили раненого врага.
– Назад! Он нужен живым! Да утихните вы! – рявкнул Костоправ. – Сказано было – разойтись по домам. Это приказ!
Теперь его узнали.
– Это же Освободитель!
Прозвище закрепилось за ним в те времена, когда он во главе Отряда защищал Таглиос.
Некоторые ушли, но кое-кто остался, отойдя в сторону.
Крики спешивших на подмогу слышались все ближе.
Прабриндра Дра с удивлением смотрел на Костоправа. Тот протянул руку, помог встать. Князь шепнул:
– А что, перемена облика – часть вашей великой стратегии?
– Позже.
Должно быть, князь решил, что Костоправ все это время специально маскировался под Рама.
– Ты можешь идти? Надо поскорей убраться отсюда, не то будут новые неприятности.
Прибыла помощь – несколько человек из дворцовой стражи. Кто-то догадался послать за ней.
– Госпожу похитили? – спросил князь и растерянно пробормотал: – Наверное, это и было целью нападения, иначе бы нас всех просто перерезали.
– Это всего лишь моя догадка. Но их ждет сюрприз. Пойдем.
Они двинулись в окружении стражников.
– Где был ваш любимчик-колдун, когда все это происходило? – спросил Костоправ.
– А при чем тут он? – буркнула Радиша.
– При том, что эта кучка дерьма уже которую неделю шпионит для Хозяев Теней. Порасспросите его.
– Я сам бы этого хотел, – ответил князь. – Но на него напал демон и едва не прикончил. Копченый в коме. И вряд ли очнется.
Костоправ взглянул на князя:
– Надо, чтобы наш пленник пришел в себя. Он может рассказать что-нибудь интересное.
Но этого не случилось. Раненый помощник Ревуна умер в тот момент, когда за ним никто не присматривал.
Костоправ командовал – и дивился самому себе. Возможно, сказались месяцы беспомощности. А может, интуитивное понимание: он скоро вновь станет хозяином своей судьбы.
Должно быть, князь прав: нападавшим нужна была Госпожа. Значит, Хозяева Теней потеряли ее след и приняли за нее Душелов. Костоправ мрачно усмехнулся. Вот будет сюрприз, когда они поймут, какого тигра поймали за хвост.
Интересно, сколько времени Душелов будет играть с ними в кошки-мышки? Лучше бы подольше…
Не рассчитывай на это. И поспеши. И уж постарайся выпавший тебе шанс использовать на все сто.

Костоправ закончил рассказ. Брат и сестра выглядели совершенно потрясенными. Первой пришла в себя Радиша – она была покрепче.
– Однажды Копченый нас предостерег: не все, что происходит, доступно глазу. Возможно, в этой игре есть участники, о которых мы не знаем.
Все взгляды были обращены на колдуна, по-прежнему лежавшего без чувств.
– Князь, ты сегодня неплохо орудовал своей железкой. Не откажешься еще разок пустить ее в ход? Если он об этом попросит?
– Никаких проблем. Копченый столько наворотил – ужасно хочется его добить, не дожидаясь, когда он все выложит.
– Не такой уж он законченный негодяй. Хотел как лучше, но угодил в ловушку. Когда такому типу что-то втемяшится в башку, он ни за что не признает свою неправоту, какие доказательства ни предъявляй. Он внушил себе, что мы мерзавцы, замыслившие чудовищное злодеяние. Наверное, разубедить его невозможно. Даже на эшафоте он будет верить, что умирает смертью героя и мученика, до конца пытавшегося спасти Таглиос. Надеюсь привести его в чувство, но когда он очнется, будь рядом и держи меч наголо. Это на тот случай, если он вздумает сыграть с нами какую-нибудь шутку. Одержимый колдун, даже обессиленный, смертельно опасен.
Костоправу потребовался час, чтобы вытащить Копченого из забытья и получить от него ответы.
Позже князь спросил:
– Что же делать? Он клянется, что раскаивается, но нам не вырвать его из хватки Хозяев Теней. Я не хочу его убивать, но ведь он колдун. Мы не удержим его взаперти.
– Могу снова ввести его в кому. Но вам придется его кормить и пеленать, как грудного младенца.
– А он поправится?
– Тело починю. Но души, искалеченные дьяволом, я лечить не умею.
Былая трусость Копченого теперь казалась отчаянной храбростью.
– Сделай, что можешь. Когда будет время, мы решим его судьбу.

56

Слуги Длиннотени никак не могли меня отыскать. Казалось, он уже не способен бороться со мной. От летучих мышей толку было мало. В сущности, та часть мира, по которой мы крались ночью, была для них закрыта.
Я велела остановиться в миле от места, где, по словам разведчиков, расположился лагерем Тенекрут. За короткое время мы преодолели огромное расстояние. И нуждались в отдыхе.
Нарайян устроился рядом. Теребя свой румел, он прошептал:
– Госпожа, я в растерянности. Наиболее сознательная часть моего «я» глубоко уверена: наша богиня желает, чтобы я это сделал, и это будет величайшим из деяний, совершенных мной во славу ее.
– Но?
– Я боюсь.
– Так говоришь, будто стыдишься этого.
– Я еще никогда не испытывал страха.
– Но ведь и жертва не рядовая. Да и ставки сейчас повыше тех, к которым ты привык.
– Знаю. Это-то и заставляет меня сомневаться в успехе. Достоин ли я миссии, возлагаемой на меня? И даже в нашей богине сомневаюсь.
Вот в этом ему особенно неудобно признаваться.
– Она величайшая из обманников, Госпожа. И порой забавы ради обводит вокруг пальца даже собственных приверженцев. И хотя мне оказана высочайшая честь и доверено деяние исключительной важности, для меня, никогда не бывшего жрецом, не тайна, что предзнаменования отнюдь не сулят удачу.
– Ты о чем? – Я пока не заметила никаких предзнаменований, ни хороших, ни плохих.
– Вороны, Госпожа. Сегодня их не видно.
Я этого не заметила. Настолько привыкла к их присутствию – всегда уверена в том, что они следят. Но Нарайян был прав: вороны исчезли.
На то, конечно же, была причина. И наверняка важная. Невозможно представить, чтобы их хозяин или хозяйка выпустили меня из-под наблюдения хотя бы на минуту.
Исчезновение ворон – не моих рук дело. Уж кому, как не мне, это знать. Сомнительно также, что их убрал Длиннотень.
– Я не заметила их пропажи, Нарайян. Любопытно. Пожалуй, это лучшее знамение за последнее время.
Насупившись, он посмотрел на меня.
– Не беспокойся, друг мой. Ты ведь живая легенда. Будущий святой. Отлично справишься со своей задачей.
Я перешла с диалекта на таглиосский:
– Нож, Лебедь, вы готовы?
– Веди нас, о любовь моя! И я пойду за тобой хоть на край света. – Когда Лебедь нервничал, он ударялся во флирт.
Я осмотрела собравшихся. Нож, Лебедь, Рам, Нарайян и двое рукохватов. Всего семеро. Как заметил Лебедь, минимальное число в группе поиска. Необыкновенно пестрая компания. Причем каждый считает себя хорошим человеком, а всех остальных, за исключением разве что Лебедя, – отъявленными злодеями.
– Тогда пошли.
Пока я не слишком расфилософствовалась.
Нам не нужно было обговаривать детали: все отрепетировано. Болтать по пути я запретила, чтобы не спугнуть Тенекрута.

Лагерь выглядел неряшливо. Полная анархия. Если бы не Тенекрут, моей разношерстной группы поиска хватило бы разгромить это убогое войско в пух и прах. Войско понимало, чего оно стоит, и обреченно ждало конца.
Мы прошли в считаных ярдах от часовых, которые сидели лицом к огню и переругивались. Язык был похож на таглиосский, и когда они не слишком горячились, можно было понять, о чем речь.
Они и впрямь были деморализованы – с завистью говорили о тех, кто уже дезертировал. Было похоже, что дезертиров много и оставшиеся готовы последовать их примеру.
У Нарайяна была своя задача. Он никому не доверил найти свою цель. Крадучись, спустился в ложбину, где мы его ждали. Еле слышным шепотом сообщил:
– Там, слева, на огороженной площадке держат пленных таглиосцев. Несколько сотен.
Я задумалась, нельзя ли их как-нибудь использовать? Например, для отвлекающего маневра. Но в этом не было особой нужды.
– Ты говорил с ними?
– Нет. Они могли бы нас выдать.
– Верно. Не следует отвлекаться.
Нарайян отправился вперед. Он нашел для нас другое укрытие. Я уже чувствовала близость Тенекрута. Для такого могущественного колдуна аура у него была слабенькой. Но мне этого хватило, чтобы убедиться в его присутствии.
– Он там.
– В большом шатре? – спросил Нарайян.
– Думаю, да.
Мы приближались крадучись. Я сразу поняла, что в шатре нет телохранителей. Может, Тенекрут уверен, что никто не защитит его лучше его самого. А может, просто не любит спать в чьем-либо присутствии.
В десяти футах от шатра мы очутились в кромешной тени. По ту его сторону горел одинокий костер, других источников света не было. Я обнажила меч.
– Нож, Лебедь, Рам, прикроете нас в случае чего.
Проклятье! В случае чего от нас останется мокрое место. Все это прекрасно понимали.
– Госпожа! – запротестовал Рам, угрожающе повысив голос.
– Стой, где стоишь, Рам. И не спорь со мной.
До этого мы уже успели поссориться – он был чертовски упрям.
Я пошла вперед, со мной бесшумно двинулись Нарайян и двое помощников. Нам было страшно.
В двух футах от шатра я остановилась и легко, словно масло, рассекла ткань мечом. Помощник Нарайяна раздвинул края. Он проскользнул внутрь после Нарайяна, следующей была я, замыкал второй помощник.
Внутри было темно. Нарайян дотронулся до нас, требуя остановиться. Терпеливый охотник, мне бы его выдержку.
Меня торопила луна, которая вот-вот должна была появиться на небосклоне и рассеять тьму. Когда мы приближались к шатру, небо на горизонте уже подернулось слабым сиянием.
Нарайян пошел. Он и рукохваты двигались медленно, осторожно, уверенно, ничего не задевая. Казалось, они вовсе не дышат.
Мне пришлось напрячь все мое сверхъестественное чутье, чтобы не споткнуться.
Я ощущала присутствие Хозяина Теней, но определить, где он находится, никак не удавалось.
А Нарайян, похоже, знал направление.
Впереди должна быть загородка. Свет костра сюда не достает, а как он сейчас был бы кстати.
Свет появился совершенно неожиданно. Всего лучик, но его было достаточно, чтобы нам открылась ужасная истина.
Слева в позе лотоса сидел Тенекрут и наблюдал за нами. Его лицо казалось мрачной звериной маской.
– Добро пожаловать, – поприветствовал он змеиным шепотом, настолько тихим, что едва можно различить слова. – Я заждался.
Значит, мне не удалось обмануть Тени.
Он словно угадал мои мысли:
– Не Тени, Доротея Сеньяк. Просто мне известен твой образ мышления. И скоро я добуду все сведения, что хранятся в твоей голове. Самонадеянная сука! Надеялась одолеть меня с помощью трех безоружных человечков и одного меча?
Я молчала. Говорить было нечего. Нарайян двинулся с места. Я незаметно для Тенекрута подала ему знак – знак душил. Он замер. Если Хозяин Теней уверен, что мои помощники не вооружены, то у нас еще есть шанс.
– Возомнил, что знаешь меня? – процедила я. – Ты глубоко заблуждаешься.
Эх, был бы он поближе, в пределах досягаемости Нарайяна…
Мать Тьмы, Кина, услышь! Это я, твоя дочь, взываю к тебе! Помоги мне, мама.
Не шелохнувшись, он ударил чем-то невидимым. Я отлетела на десять футов и застонала от боли.
Нарайян и его помощники проявили поразительную выдержку. Они не кинулись на Тенекрута, но и не рванули ко мне, потому что это отдалило бы их от жертвы. Они лишь чуть-чуть продвинулись вперед, отчего их диспозиция стала более выигрышной, не будучи при этом замеченной противником.
Тенекрут медленно встал. Вид у него был незавидный. Он провел ладонью по костылю, на который опирался.
– Да, я покалечен. И нет надежды на излечение, потому что единственный союзник бросил меня в беде. Он считает, что я пережил свою полезность, и если мне помочь, то после придется об этом пожалеть. И благодарить за это я должен тебя! – Он простер руку, и едва видимая веревка из индигового пламени зазмеилась ко мне от его пальцев.
Тенекрут сделал притягивающее движение, и веревка поволокла меня к нему.
Боль была ужасной, я едва держалась, чтобы не заорать. Тенекруту хотелось, чтобы я разбудила воплями весь лагерь, – распустившиеся солдаты увидят, что он поймал меня, обойдясь без их помощи.
А еще ему хотелось поиграть со мной в кошки-мышки.
Вдруг стена за его спиной вспучилась. Два ножа распороли ткань – и к нам влетел Рам. Тенекрут обернулся. Рам врезался в него, и Хозяин Теней отшатнулся к Нарайяну.
Нарайян и его помощники были стремительны, как мангусты. Румел обвил шею Тенекрута, да с такой невероятной быстротой, что поневоле заподозришь магию. И прежде чем колдун остановился, люди Нарайяна развели его руки в стороны.
Пурпурная змейка метнулась от меня к одному из помощников Нарайяна. Глаза юноши широко распахнулись; подавив крик, он пытался удержать руку Тенекрута, но хватка ослабла.
Колдун воспользовался этим, чтобы метнуть веревку в Нарайяна. У того глаза полезли из орбит, румел выскользнул из ладоней. А Тенекрут уже повернулся ко второму рукохвату.
Рам подскочил к Хозяину Теней сзади и, схватив за шею и задницу, поднял над головой. Тенекрут и его хлестнул огнем, но великан словно не почувствовал боли. Припав на колено, он со всего маху обрушил Тенекрута на другое.
Я услышала жуткий хруст. И если бы не Нарайян с его румелом, всю округу огласил бы душераздирающий вопль. Румел обвил шею колдуна, когда тот летел вниз. Упав вместе с Тенекрутом, душила затянул петлю и не дал крику вырваться из горла.
Пока Рам и Нарайян удерживали Хозяина Теней, в шатер спокойно вошел Нож и воткнул клинок в сердце нашего недруга.
– Я знаю, вы тут все специалисты, однако лучше не рисковать.
Такого, как Тенекрут, убить нелегко. Нож поступил разумно. Задушенный, с несколькими колотыми ранами и сломанным позвоночником, Тенекрут продолжал бороться. И Рам, и Нарайян, и оба помощника с трудом удерживали его. Я приблизилась и помогла Ножу колоть и резать.
Лебедь стоял у входа в шатер и оторопело смотрел на происходящее. Бедолага. Война и насилие – не для него.
Чтобы Тенекрут угомонился, пришлось разделать его на дюжину кусков. Залитые кровью с головы до пят, мы стояли и глядели на результаты своего труда. Слышалось лишь тяжелое дыхание. Не верилось, что дело сделано. Нарайян, который шутил редко, прервал молчание.
– Ну что, Госпожа, теперь я у душил вроде как святой?
– Трижды святой. Твое имя обессмерчено, однако пора сматываться. Каждый прихватывает по куску мяса.
Лебедь издал хриплый вопрошающий возглас.
– Надо сжечь Тенекрута и развеять пепел, – объяснила я. – Лишь тогда мы будем уверены в его смерти. Даже из этой каши колдун способен возродиться с помощью кого-нибудь вроде Длиннотени.
Лебедя вырвало. К телесному недомоганию прибавились муки совести: он же не внес никакого вклада в нашу победу.
Я подхватила голову Тенекрута. Проходя мимо Лебедя, подмигнула ему и пожала руку, чтобы не слишком переживал.
Над горизонтом светилась макушка луны – как будто там вставало огромное оранжевое чудище. Полнолуние уже завтра. Я дала знак поторапливаться.
Мы прошли полпути к границе лагеря, как вдруг тишину растерзал ужасающий рев. Что-то промелькнуло на лике луны. Еще один вопль огласил ночь. В нем была слышна смертная мука.
Рам толкнул меня:
– Надо бежать, Госпожа. Надо бежать.
Вокруг нас, встревоженные шумом, поднимались воины Хозяев Теней.

57

Подойдя к городским казармам, Костоправ взглянул на луну. И четырех часов не прошло, а уже весь Таглиос знает, что Хозяева Теней покушались на жизнь князя. Город охвачен негодованием.
А еще всем теперь известно, что Освободитель жив, что он лишь инсценировал свою гибель, дабы обмануть врагов и спровоцировать их на роковую ошибку. Военный городок осаждают толпы добровольцев, готовых ураганом пройтись по Тенеземью и не оставить там ни одной живой былинки.
Этот энтузиазм ненадолго. С необученной и плохо вооруженной ордой много не навоюешь.
И тем не менее Костоправ велел добровольцам собраться у крепости, строительство которой было начато Госпожой. Так будет лучше для них самих. Костоправ понимал, что сейчас они не слышат голоса разума, и сказал то, что им хотелось услышать, а затем отошел в сторону.
Прежде чем они доберутся до Годжи, большинство остынет. Сейчас их обуревает ярость, но жажда мести – не тот ресурс, что необходим для военной кампании против Хозяев Теней.
Костоправа сопровождал Прабриндра. Князь и сам был возмущен, но ему гнев не застилал глаза.
Исполнив свой долг перед теми, кто почитал его чуть ли не как божество, Костоправ разыскал лошадей, которые были запряжены в карету. Пока их готовили, он бегал по казармам, добывая снаряжение и продовольствие. Никто ни о чем не спрашивал. Добровольцы глазели на него как на привидение.
Он извлек из тайника лук и колчан с черными стрелами. Душелов привезла их из Дежагора вместе с его доспехами.
– Я получил их в подарок давным-давно, еще когда был простым лекарем, – объяснил он князю. – Они сослужили мне хорошую службу, и я решил приберечь их для особого случая. Похоже, этот случай настал.
Через час оба покинули город. Князь высказал сомнение, что правильно поступил, не послушавшись сестру – та убеждала не якшаться с Костоправом. Выслушав его, Костоправ проворчал:
– Еще не поздно повернуть назад, потом не будет времени на колебания. Но прежде ты это сделаешь, скажи, куда Госпожа отправила своих лучников.
– Каких лучников?
– Тех, что расстреляли жрецов. Я ее знаю, она бы их при себе не оставила. Наверняка отослала подальше.
– В Ведна-Боту, охранять брод.
– Тогда нам… мне, если ты возвращаешься, нужно туда.
– Я с тобой.

58

Мы никак не могли выбраться из лагеря Тенекрута. Настоящая западня.
Что же предпринять?
– Стань Киной. – Огромный, заботливый, медлительный Рам, оказывается, соображал куда быстрей меня.
Значит, и в этот раз надо создать иллюзию, хотя и посложнее ведьминых огней на латах.
Через минуту мы оба преобразились. Тем временем тенеземцы окружили нас плотным кольцом, хоть и не выказывали азарта охотников, затравивших беспомощную дичь.
Я высоко подняла голову Тенекрута. Ее узнали. Усилив волшебством голос, я объявила:
– Тенекрут мертв. Вы мне не нужны, но если хотите, можете присоединиться к нему.
Тут Лебедя осенило, и он взревел:
– На колени, свиньи! На колени перед своей повелительницей!
Воины молча смотрели на него. Выше всех почти на фут, белый как снег, с гривой золотистых волос – сущий демон в человеческом обличье. Затем они перевели взгляд на Ножа, тоже обладавшего весьма экзотической внешностью. Потом на меня и на голову Тенекрута.
– На колени перед Дщерью Ночи! – приказал Рам.
Он стоял так близко, что я чувствовала его дрожь. Парень был до смерти перепуган.
– Среди нас Дитя Кины! Молите о пощаде! – Лебедь схватил ближайшего и заставил опуститься на колени.
До сих пор не понимаю, почему тенеземцы поверили в наш блеф. Но один за другим они падали на колени. Нарайян и рукохваты запели молитву из обиходных – я такие слышала во время обрядов Гунни и Шадара. Отличались только рефрены: «Смилуйся, Кина», «Благословенна будь твоя дочь, истово любящая тебя», а еще «Прииди ко мне, Мать Ночи, пока кровь еще теплится в моем языке».
– Пойте! – вопил Лебедь. – Пойте, мерзавцы!
Он был в ударе. Носился среди воинов, заставлял упрямцев падать на колени и молиться. В его действиях начисто отсутствовала логика. Человек в здравом уме вряд ли посмеет так грубо обращаться с врагами, имеющими тысячекратное численное превосходство. Но мысль о том, что нас можно запросто порвать в клочья, даже не пришла им в голову.
– Какие же мы все придурки, – с удивлением заметил Нож. – Но надо дожимать, иначе они очухаются.
– Воды мне, и побольше.
Держа над собой голову Тенекрута, я потребовала тишины:
– Дьявол мертв! Хозяин Теней повержен. Богиня дарует вам свою милость, хоть вы, а прежде ваши отцы, деды и прадеды и отворачивались от нее, отвергали ее и хулили. Но теперь вашим сердцам открылась истина. Кина благословляет вас. – Еще одно усилие, и моя голова облилась пламенем. – Теперь вы свободны, но не бывает бесплатных даров.
Нож принес мех с водой.
– И кубок, – прошептала я. – Воду пока припрячь.
Я продолжала нагнетать истерию – так проще, чем взывать к голосу разума. Тенеземцы были морально истощены и запуганы, они ненавидели Хозяев Теней. Нарайян затянул новую молитву. Нож принес кубок из шатра Тенекрута. Я колдовала. Это были сложные чары, но и на сей раз мне, вопреки ожиданиям, сопутствовал успех.
Я знала, что в кубке вода. Пригубила – вода.
– Пью кровь моего врага.
И для тенеземцев эта вода выглядела как самая настоящая кровь, когда Нарайян с помощниками стали мазать ею им лбы. Вдобавок я позаботилась о том, чтобы пятна стали несмываемыми. Теперь мои пленники на всю жизнь мечены кровью.
Они и с этим смирились. Большинство. Остальные взяли ноги в руки и разбежались по домам.
Заклеймив несколько сотен, я велела подойти командирам вражеского войска. Несколько десятков повиновались, а остальные рассеялись. Привилегированное сословие охотнее подчинялось Хозяевам Теней, чем простонародье.
– У свободы, как и у всего на свете, есть цена, – сказала я командирам. – Вы теперь принадлежите мне. У вас долг перед Киной, и она требует его отдать.
Что это за долг, они не спросили. Наверное, жалели, что остались.
– Продолжайте осаждать Дежагор, но не сражайтесь с теми, кто там заперт. Попытаются сбежать – берите в плен. Всех берите, кроме тех, что зовутся нарами. Эти люди – враги богини.
Впрочем, именно этим и занимались до сих пор воины Хозяев Теней.

Наводнение нанесло огромный ущерб продовольственным запасам города. Могаба не делился съестным с населением. Свирепствовали болезни. Вспыхнул мятеж, и Могаба сбросил сотни людей с крепостной стены в воду. Озеро пестрело утопленниками.
Из-за своих драконовских методов Могаба потерял авторитет, его воины стали дезертировать. Потому-то в лагере Тенекрута и оказалось столько пленных.
За все это время со стороны огороженной площадки не донеслось ни звука. Может, пленные не знают о происходящем? Боятся привлечь к себе внимание? Я отправила Ножа, чтобы он их выпустил и объяснил, где найти Мэзера.
Если бы не тенеземцы, я бы отнеслась к повороту событий как к чему-то нереальному.
Они же этот поворот восприняли безропотно. На рассвете все отправились на холмы, на свои прежние позиции.
Рядом возник Нарайян, сияя широченной ухмылкой:
– У тебя еще есть сомнения, Госпожа?
– Сомнения? Насчет чего?
– Насчет Кины. В том, что она помогает нам.
– Да, кто-то помогает, это точно. Я не видела ничего подобного с тех пор, как мой муж… И не поверила бы, не будь я сама свидетельницей.
– Они уже целое поколение живут под гнетом Хозяев Теней. Выполняют приказы и ничего не смеют делать по собственной воле. За любое ослушание подвергаются жесточайшим экзекуциям.
Так-то оно так, но ведь сейчас они все-таки нашли в себе силы, чтобы встать на мою сторону. Не исключено, Кина приложила к этому руку. Я не собиралась заглядывать дареному коню в зубы.
Большая часть пленных исчезла. С некоторыми оставшимися я уже побеседовала.
– Позови Синдху и Мургена, – велела я Нарайяну.
Они явились. Синдху был таким же, как всегда, – огромным, надежным и немногословным. Он сообщил о своих наблюдениях. По его словам, у нас здесь есть друзья, готовые остаться и послужить своей богине. Еще рассказал о Могабе:
– Он из тех упрямцев, которые держатся до последнего. Ему плевать, что голод и болезни превратили Дежагор в сущий ад.
– Могаба хочет, чтобы его имя вошло в Анналы, – предположил Мурген. – Он ведет себя как Костоправ в самые трудные для Отряда времена.
Мургену было около тридцати, и мне он напоминал Костоправа: высокий, худощавый, с неизбывной печалью на лице. Когда-то он был знаменосцем Отряда и помогал Костоправу вести Анналы. При благоприятном стечении обстоятельств лет двадцать назад такой человек вполне мог стать Капитаном.
– Почему ты дезертировал? – Каковы бы ни были отношения между ним и Костоправом, Мурген не слыл трусом.
– Я не дезертировал. Одноглазый и Гоблин поручили найти тебя. Надеялись, что я проберусь, но ошиблись. И сами не смогли мне помочь.
Одноглазый и Гоблин – старые и не очень могучие чародеи, постоянно грызущиеся друг с другом. Не считая Мургена, они единственные братья Черного Отряда, вместе с ним пришедшие с севера, последние из тех, кто выбрал Костоправа Капитаном, а меня – Лейтенантом.
Мы поговорили. По словам Мургена, люди, которых мы приняли в Отряд по дороге на юг, не любят Могабу.
– Он пытается втянуть Отряд в войну за веру. Для него мы не боевое братство отверженных, а банда воинствующих религиозных фанатиков.
Вмешался Синдху:
– Эти люди поклоняются богине, Госпожа. Они не безумцы, но мятежная ересь порой опаснее безбожия.
А этот с чего вдруг взялся мне подыгрывать?
Сколько я с ними ни беседовала, трудно было понять, куда они клонят. Ни один атеист не способен разобраться в тонкостях вероисповедания. Довольно трудно представить, что они действительно верили в чушь, которую считали своей религией. В таких ситуациях всегда кажется, что меня просто разыгрывают.
Всего, что наговорили эти двое, мне было не переварить. Я честно старалась, но уже утро, и – не важно, спала я или нет – пора начаться тошноте.
Она не заставила себя ждать.

59

Невидимые соглядатаи Длиннотени сообщили о приближении Ревуна задолго до того, как тот совершил посадку. Длиннотень заждался в условленном месте; он уже тревожился. Неужели этот мелкий мешок с тряпьем в последний момент предал?
Если верить Теням – нет. Он обязательно прилетит. Уже скоро.

Ревун двигался медленно. Никогда в жизни он не испытывал такой боли, таких долгих мучений. Боль туманила сознание; он держался только благодаря воле и колдовской силе. Он знал лишь одно: надо двигаться, нельзя сдаваться. Сдашься – и камнем упадешь на землю и сдохнешь в этой проклятой глуши.
Он ревел, пока не сорвал горло. Яд растекался по старческому телу, пожирал заживо, усиливал боль.
Это конец. Спасти его может лишь тот, кто больше всех желает ему смерти.
Над горизонтом засверкали хрустальные крыши башен Вершины.

По сообщениям Теней, Ревун в считаных лигах, но едва передвигается. С ним женщина, больше никого.
Так, картина прояснилась. Сеньяк оказалась сильней, чем считали ее враги, и Ревуну пришлось туго. Ну и пусть, лишь бы доставил ее сюда. Выживет – хорошо, помрет – не жалко. После того как женщина окажется в руках Длиннотени, Ревун будет не нужен. Вполне достаточно ее знаний.
Издалека прибыли Тени и бодро сообщили свежие новости. Не дослушав до конца, Длиннотень разразился проклятиями.
Тенекрут убит! Приверженцами той безумной богини, за которую выдавала себя Сеньяк!
Ну почему за хорошей вестью не приходит столь же хорошая? Почему радость всегда идет рука об руку с бедой?
Штормгард потерян. Войско Тенекрута испарится, как утренняя роса. Еще до захода солнца от всей имперской армии останется в лучшем случае половина. Жалкий огрызок Черного Отряда покинет город и, возглавляемый безумным командиром, пойдет дальше своим неисповедимым путем.
Однако теперь у Длиннотени есть Сеньяк. Ходячее хранилище всех интриг и козней, когда-либо измышленных лукавыми умами. Обладателю такого сокровища не страшен любой враг. Длиннотень станет могущественнее, чем она, станет равным ее мужу, когда тот был на вершине славы. В ее голове спрятаны знания, которые никогда не понадобятся ей самой. Она жесткая лишь снаружи, а внутри – кисель. Зато он – не размазня. Ничем не погнушается, чтобы достичь вожделенной цели. Империя Длиннотени затмит и Владычество, и империю преемников Госпожи. Весь мир ляжет к его ногам.
Ревун теперь калека, а может, и не жилец. Нет больше у Длиннотени достойных соперников.
Мимо пролетела ворона, на вид самая обыкновенная, но, заметив ее, Длиннотень спохватился. Предавшись мечтам, он забыл, пусть и на миг, о существовании той, которая все-таки способна ему помешать. Она разгуливает на свободе.
Появился вихляющий ковер Ревуна, его спуск сопровождался горловым клокотанием. Последние несколько десятков футов он пролетел вертикально, как сброшенный камень. Длиннотень снова выругался. Ну вот, сломан еще один инструмент.
С ковра скатилась женщина и замерла на земле – спит мертвым сном, понял Хозяин Теней. Скатился и Ревун, но, прекратив кувыркаться, не прекратил шевелиться. Его били судороги, и он скулил, то и дело пытаясь кричать.
У Длиннотени мороз прошел по коже. Маленького колдуна точит изнутри невероятной мощи яд, и это не чары Доротеи Сеньяк, ей такое не под силу. В одиночку Ревуну с отравой не справиться. Что же это за чудовище появилось в мире?
Длиннотень опустился на колени, прикоснулся ладонями к Ревуну, чтобы умерить мучения. Затем, проникнув внутрь, вступил в борьбу с ядом. Мучения чуть ослабли; он продвинулся глубже. Ощутив поддержку, Ревун напряг собственные силы. Вот так, вдвоем, колдуны гасили боль, пока к раненому не вернулась способность думать и действовать осознанно. Он прошептал:
– Копье! У них Копье! Я не сразу понял. Ее телохранитель дважды меня пырнул.
Новость оказалась настолько ошеломляющей, что Длиннотень даже выругаться не смог.
Копье не утеряно! И оно у врагов!
– Понимают ли они, чем владеют? – проскрипел он. – Раньше не понимали. Только тот сумасшедший Капитан в Штормгарде знал ему цену. Если им известна правда…
– Не знаю! – провыл Ревун. Его снова корчило. – Умоляю, не дай мне умереть!
Копье!
Длиннотень отнял у них одно оружие, а они нашли другое. Фортуна, сука, опять повернулась задом.
– Не дам, – пообещал Длиннотень.
Хотя именно этого он желал до сих пор. Но раз у них Копье, пусть Ревун еще послужит. И он крикнул слугам:
– Перенесите его в покои. И поспешите! А ее заприте в подземелье. И пусть рядом будут Тени.
Длиннотень выругался. Еще очень не скоро он сможет воспользоваться ее знаниями. Предстоит долгая борьба за жизнь Ревуна.
Яд, которым отравлен колдун, самый сильный из известных. Если верить легендам, он принадлежит другому миру.
Хозяин Теней посмотрел на юг, на равнину, мерцающую в утреннем свете. Когда-нибудь…
Копье пришло из глубокой древности. И это детская игрушка в сравнении с оружием, что в этой бездне таится, готовое послужить любому, у кого хватит смелости завладеть им.
Когда-нибудь.

60

Я потратила шесть дней на подготовку к взятию Дежагора. От трех огромных армий Тенекрута осталось меньше шестисот воинов, из которых половина по разным причинам была малопригодна. Я расставила их по берегу озера, а между ними распределила своих людей. Затем приказала Мургену вернуться в город.
Он этого не хотел, и я его прекрасно понимала, потому что Могаба мог расправиться с ним. Однако кто-то должен был пойти к тем, кто остался жив, и передать, что они могут покинуть Дежагор. Мургену было велено сообщить эту новость всем, кроме преданных Могабе бойцов.
В моем окружении никто не мог понять, зачем я это делаю, а я не вдавалась в объяснения. Не нужно им знать мои планы. Их дело – выполнять мои приказы.
В ту ночь, когда уехал Мурген, несколько десятков таглиосских солдат сбежало из города. Новости, принесенные ими, были печальны. Болезни лютуют, Могаба казнил еще несколько сот жителей и некоторых воинов. Не ропщут только нары.
Могаба узнал о возвращении Мургена и, подозревая, что тот виделся со мной, начал за ним охоту. За знаменосца вступились отрядные колдуны, отчего только прибавилось вражды.
Назревает мятеж. Если он вспыхнет, то это будет впервые за всю историю Отряда – в Анналах не упомянуто ни единого случая. Впрочем, может и не вспыхнуть – при таком массовом дезертирстве.
Нарайян с каждым часом все сильнее нервничал из-за отложенного Фестиваля, боялся, что я попытаюсь от него уклониться. Приходилось успокаивать:
– Еще уйма времени. У нас есть лошади. Мы поедем, как только управимся здесь.
Меня же волновало происходящее на юге. Я приказала разузнать, какое впечатление произвела весть о смерти Тенекрута. Пока что доходившие до нас сведения были крайне скупы.
Перед тем как мы с Рамом и Нарайяном отправились на север, ночью еще шестьсот человек из войска Могабы покинули Дежагор и перебрались к нам – кто вплавь, кто на плоту. Я распорядилась, чтобы их приняли как героев, и пообещала им хорошие должности в новых подразделениях.
У входа в мой лагерь их приветствовала голова Тенекрута. Разумеется, пустая – мозг был извлечен и уничтожен. В будущем она должна стать нашим тотемом взамен пропавшего знамени Отряда.
Шестьсот человек за одну ночь. Вот Могаба-то разъярится. Но верные ему люди вряд ли еще раз допустят подобное.
Я собрала командиров, всех, кого смогла.
– Нож, мне надо кое-что уладить на севере. Нарайян и Рам едут со мной. Хотелось бы получше узнать ситуацию на юге, но приходится довольствоваться тем, что есть. Сомневаюсь, что Длиннотень скоро очухается. Выставьте патрули, а сами сидите в глухой обороне. Я приеду через две недели. Самое большее через три, если загляну в Таглиос и сообщу о наших успехах. К нам примкнуло немало ветеранов, так что можете заняться переформировкой армии. Подумайте насчет тенеземцев, среди них есть желающие пополнить наши ряды. Эти люди могут пригодиться.
Нож кивнул. Он всегда был скуп на слова.
Лебедь смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то вроде душевной страсти. Я подмигнула, как бы намекая, что его время еще придет. Зачем я это сделала? Никакого смысла сажать его на короткий поводок. Пусть остается с Радишей, я не возражаю.
Возможно, он мне просто нравился. Как-никак, лучший в этой шайке. Но снова наступать на грабли мне не хотелось. Как говорится, дай сердцу волю, попадешь в неволю. Так что лучше держать сердце под замком.
Едва мы выехали, настроение Нарайяна заметно поднялось. А вот мое – нет, но с его братством у меня были связаны кое-какие планы.
Тенекрут мертв, однако борьба только начинается. Предстоит сразиться с Длиннотенью и Ревуном и с войском, которое они соберут. И даже если на поле битвы мы одержим победу, нельзя забывать о Тенелове и его цитадели. Если верить слухам, она попрочнее моей Башни в Чарах и ее укрепляют каждый день.
Я не рвалась в бой. До сих пор мне везло, однако Таглиос к подобной войне не был готов.
Благодаря удачным операциям у меня появилась возможность увеличить и обучить мои легионы, без спешки провести разведку, подыскать способных командиров. Смогла я и попрактиковаться в магии, чтобы вернуть утраченные способности.
Самые неотложные задачи выполнены, и Таглиосу ничего пока не угрожает. Основа заложена, мой авторитет теперь неоспорим, и вряд ли в ближайшем будущем жрецы и Могаба доставят неприятности. Если действовать осторожно, можно сделать из душил проводников моей воли, обзавестись невидимой рукой, умерщвляющей любого, кто посмеет мне мешать.
Будущее рисуется в розовом свете. Самой большой занозой остается Копченый. Но и эту проблему можно решить…
В общем, все замечательно. Просто прекрасно. Если бы не сны и не тошнота. Они донимают меня все больше и больше.
Да еще дражайшая сестрица.
Надо быть сильной, Госпожа. В конце концов всегда побеждает воля. Так говаривал мой муж, считавший, что его воле подвластно все.
И он верил в это, пока я не убила его.

61

Костоправ на рысях въехал в расположение гарнизона чуть выше брода Ведна-Бота. Эта переправа популярностью не пользовалась, так как действовала считаные месяцы в году, и здесь через Майн переходили в основном местные жители.
Он спешился и вручил поводья воину, который застыл с разинутым ртом, узнав среди всадников Прабриндра Дра.
Князю, чтобы слезть с коня, понадобилась помощь. Это путешествие стало для него настоящей пыткой. К мольбам о привале Костоправ был глух. Ему-то что, для него верховая езда – дело привычное.
– Ну как можно выбрать такой образ жизни? – простонал князь.
Каким-то чудом у него сохранилось чувство юмора. Костоправ проворчал:
– Иногда приходится торопиться. Но не всегда так сильно.
– Я бы лучше стал фермером.
– Походи, разомнись.
– А мозоли? Только хуже будет.
– Мозоли я смажу. После того, как найдем здешнее начальство и поговорим с ним.
Солдат теперь держал обоих коней и таращился по-прежнему. Уже и другие узнали нежданных гостей. Новость ласточкой заметалась по лагерю, ныряя в палатки. Из единственного домика вышел офицер, на ходу запахивая одежду. Его глаза полезли из орбит, и он пал ниц перед князем.
– Встань! – буркнул Прабриндра. – Не до церемоний.
Офицер поднялся, бормоча приветствия.
– Обо мне забудь, – проворчал князь. – Вот он – главный, я просто за компанию. Ответь ему.
Офицер повернулся к Костоправу:
– Польщен честью, Освободитель. Мы считали тебя покойником.
– Я и был покойником. И мне нужно снова им стать на время. Мы с князем присоединяемся к твоему отряду. За нами пока не следят, но далекое злое око ведет напряженный поиск.
В том, что слежки нет, он был уверен, – в пути на глаза не попалось ни одной вороны.
– И когда соглядатаи доберутся сюда, они не должны отличить нас от твоих воинов.
– Так вы скрываетесь?
– Можно сказать и так.
Костоправ объяснил ситуацию. Правду частично скрыл, частично исказил, но ясно дал понять, что их с князем преследует могущественный враг, им необходимо тайно добраться до Дежагора и примкнуть к Госпоже, и возможно, от успешного сохранения инкогнито зависит судьба всего Таглиоса.
– В первую очередь позаботься о том, – сказал он офицеру, – чтобы никто из твоих людей не разговаривал с посторонними. Наше присутствие – запретная тема. У врагов повсюду уши. И глаза, которые не обязательно принадлежат человеку. Бродячая собака, птица, Тень – все они способны передавать информацию. Это необходимо довести до каждого. О нас – ни слова. Мы возьмем другие имена и станем рядовыми воинами.
– Я не совсем понимаю, Освободитель.
– Вряд ли это можно объяснить. Пусть доказательством того, о чем я тебе рассказал, послужит само наше появление здесь. Я возвратился с того света, я вырвался из плена, я хочу присоединиться к основной части войска. Одному мне не справиться, даже если изменю свою внешность. Есть ли среди твоих подчиненных умеющие ездить верхом?
– Несколько человек. – Офицер вконец растерялся.
– Наших лошадей необходимо вернуть в новую крепость. Неплохо бы это сделать до того, как начнется охота. Они выдают нас с головой. Конники должны изменить облик и проехать весь путь без единой остановки.
В пути Костоправ ни словом не обмолвился о своих планах – боялся подслушивания. Однако сейчас князь мгновенно уловил суть дела.
– Так ты решил отправиться с этим отрядом в Дежагор?
– Да. И мы с тобой будем в нем солдатами.
Князь застонал:
– Но ходить пешком я привык еще меньше, чем ездить верхом.
– А у меня растянута лодыжка. Мы пойдем спокойным шагом. – Говоря, Костоправ шарил взглядом – не подслушивает ли кто.
Он снова взялся за офицера. Надо было крепко-накрепко внушить ему, что лучники должны помалкивать о своей задаче, пока отряд не примкнет к армии Госпожи. Малейшая оплошность может стоить жизни всем. В конце концов офицер поверил, что Хозяева Теней своим людям и демонам наказали уничтожить его, князя, Костоправа и всех, кто окажется рядом.
Пожалуй, отчасти это было правдой.
Офицер нашел добровольцев, поручил им отогнать жеребцов и объяснил, что сделать это нужно быстро, при этом никому не сказав о том, где укрылись Костоправ и князь.
Когда они уехали, Костоправ вздохнул:
– Чувствую себя почти в безопасности. Добудь мне тюрбан и все прочее, что шадариты носят. Еще надо чем-нибудь лицо и руки затемнить. Князь, ты больше похож на гуннита.
Через полчаса их уже можно было принять за обычных лучников, если не замечать акцента. Костоправ решил зваться Нарайяном Сингхом – половина шадаритов носили это имя. Князь назвался Абу Лаль Кадрескра. Он полагал, что это избавит его от излишнего внимания окружающих. Имя говорило о том, что в нем смешана кровь Гунни и Ведны, а значит, он незаконнорожденный сын гуннитки.
– Никто, пребывая в здравом уме и памяти, не подумает, что Прабриндра Дра способен опуститься так низко.
– Пожалуй, – хмыкнул Костоправ. – Отдохни немного. Вот тебе лошадиная мазь. Мы скоро выступим.
По́лтора суток спустя в угрюмом молчании, готовые ко всему на свете, лучники пересекли реку. Костоправ испытывал страх и одновременно радостное волнение. Интересно, как примет его Госпожа, ведь она считает его мертвым?
Он боялся и ждал этой встречи.

62

Длиннотень не спал шесть дней, борясь с колдовским недугом, который пожирал плоть и душу Ревуна. Он одержал победу, когда уже перестал в нее верить. И рухнул без сил.
Тенелов – очень старый город. В незапамятные времена выросший в грозной тени Блистающего Камня, он стал хранилищем древних знаний, часть которых остается скрытой для всех, часть известна лишь Длиннотени, который ограбил городские библиотеки и избавился от ведавших то, что удалось узнать ему.
Среди легенд, зародившихся на равнине задолго до появления города, была и легенда о Копьях Страсти. В великой битве Света и Тьмы Кина сожрала короля демонов, чья душа хранилась в его мече. Меч был переплавлен на наконечники для восьми Копий. И пока Кина спит, фрагменты души демона не смогут воссоединиться.
Была еще и легенда о древках. Два сделаны из берцовых костей самой Кины после того, как она погрузилась в свой вечный сон. Еще одно было когда-то фаллосом Регента Тьмы, отрубленным Киной в той же грандиозной битве. Остальные изготовлены из дерева, в котором богиня братской любви Рави-Лемна спрятала свою душу незадолго до того, как напали Волки Тьмы и пожрали ее тело. Это случилось уже после того, как в мире появился человек. Кина украдкой проследила за Рави-Лемной, а потом вырвала дерево из земли и наделала из него древков для стрел и копий. Если бы Богам Света удалось воссоздать Рави-Лемну из содержимого желудков ненавистных волков, то душой она бы не обладала. Пока Кина спит, им до души не добраться.
Каждый из Вольных Отрядов Хатовара – с тех пор как они ворвались в мир, чтобы вызвать Год Черепов, – охотился за одним из Копий. Но кто их направлял?
На этот вопрос Длиннотень с уверенностью ответить не мог. Был ли это бродячий призрак спящей Кины? Или Боги Света, стремившиеся возродить Рави-Лемну? Дети царя демонов, томящиеся, пока Рави-Лемна спит, в этих наконечниках? Регент Тьмы, влюбленный и рассерженный отказами?
Летописцы зафиксировали возвращение всех Отрядов, за исключением одного – Черного. Утратив свое прошлое, он бесцельно бродил на протяжении веков, пока наконец не был избран Капитан, которому захотелось узнать о корнях братства.
Длиннотень ничего не слышал о Копьях, однако Ревун и Душелов имели кое-какие сведения. Но никто не подозревал, что знамя Черного Отряда, пропавшее в битве при Дежагоре, было чем-то большим, нежели реликвия, сохранившаяся с прежних времен.
И вот оно появилось в Таглиосе – в руках какого-то телохранителя.
Возвращение Копья стало одной из самых насущных задач Длиннотени. Как только Ревун выздоровеет, он отправится за Копьем. А Длиннотень тем временем вытянет все сведения из своей пленницы.
Но первое, что он сделает, когда залечит раны Ревуна, это отоспится.

63

Пять дней у Жабомордого ушло на розыски хозяйки. Потом он улучил момент, когда хозяин Вершины отвлекся, и проник в крепость. При этом бес трясся от страха: Длиннотень – могущественный колдун, в мире демонов его панически боятся.
Жабомордому сопутствовала удача. Волшебная оборона была сосредоточена на южной стороне, чтобы не допустить вторжения Теней. Бес нашел хозяйку в темном подвале. Ее одурманенный разум тоже был заточен, как в темницу, в глубины мозга.
Жабомордый пребывал в сомнениях: то ли бросить ее, то ли выручить и тем самым, быть может, заслужить освобождение. Как ни крути, а в очерченный хозяйкой круг обязанностей не входит ее спасение.
Он устроился рядом и прокусил ей горло. Прополоскал рот кровью и влил ее, смешанную со слюной, обратно.
Понемногу она пришла в себя, сообразила, что происходит, и позволила Жабомордому закончить. Он закрыл рану.
– Это был Ревун. Где я?
– В Вершине.
– Почему?
– Тебя приняли за сестру.
Она с горечью рассмеялась:
– Значит, я хорошая актриса.
– Да.
– А где она?
– Последний раз ее видели возле Дежагора. Я искал тебя неделю.
– И с тех пор ее так и не обнаружили? Значит, она стала сильнее. Как насчет Костоправа?
– Я искал только тебя.
– Найди его. Он должен вернуться. Нельзя допустить, чтобы он добрался до моей сестры. Любой ценой предотврати их встречу.
– Мне запрещено лишать их жизни.
– Найди другой способ. Все, что угодно, только бы они не встретились.
– Нужна ли тебе помощь?
– Я справлюсь… А что, ты можешь здесь разгуливать?
– Не везде. Некоторые места заколдованы, и никому, кроме Длиннотени, туда хода нет.
– Обыщешь крепость и расскажешь, кто чем занят. А после найдешь Костоправа и мою сестру.
Бес вздохнул: вот она, господская благодарность.
Она заметила его недовольство:
– Сделаешь это – и свободен. Навсегда.
– Годится! Уже бегу.

Душелов ждала своих похитителей. Вот уж будет сюрприз так сюрприз! И все это время она слышала, как на равнине что-то шепчет мгла. Она разобрала некоторые слова – и ощутила вкус страха, того самого, что не давал житья Длиннотени.
Но она не могла пассивно ждать, как тарантул в засаде. Длиннотень и Ревун спят. Надо идти.
Даже камень, из которого сложена Вершина, был защищен от колдовства прочнейшими чарами. Он скорее расплавится, чем поддастся.
Душелов проплавила себе лазейку.
Нижние ярусы цитадели тонут во мраке. Это странно: Длиннотень боится темноты. Душелов взбиралась медленно, опасалась засад, но они не встретились по пути.
Приближаясь к источнику света, она все сильнее нервничала. Неужели в крепости никого нет? Что-то не так.
Она протягивала вперед невидимые щупальца чувств, но ничего не улавливала. Дальше, выше. Опять никого. Где же воины? Их тут должны быть тысячи, непрестанно движущихся, как муравьи по своим дорожкам.
Душелов узнала, где выход. Чтобы до него добраться, нужно спуститься по лестнице. На полпути ее атаковала свора мелких коричневокожих людей с жуткими алебардами в руках, в деревянных латах и диковинных, богато украшенных шлемах в виде звериных голов.
У нее наготове был колдовской трюк – такой мощности, что заберет все оставшиеся силы, но пробьет в мировой ткани дыру. Она нанесла удар. Полетели искры – десять тысяч красок и оттенков.
Через дыру, расширяя ее, полез кто-то огромный, уродливый, голодный. От звуков, издаваемых им, стыла кровь. Сталь отскакивала от его морды, не оставив даже царапины. От его рычания в жилах стыла кровь. Прорвавшись невесть откуда, он обрушился на гарнизон крепости. Воины завопили в ужасе. У них не было шансов – тварь двигалась гораздо проворнее человека.
Душелов вышла наружу, во мглу, окутавшую Вершину.
– Теперь вам есть чем заняться, – с ненавистью процедила она, глядя на север.
Предстоял долгий путь.

64

Мост, который я приказала построить, еще не был завершен, но мы, спешившись, все-таки прошли по нему, а лошадей воины провели вброд. Мое решение носило символический характер – хотелось подбодрить строителей.
Нарайяну это понравилось, а Рам остался равнодушным, заметив лишь, что неплохо пересечь реку, не замочив ног. Он еще не понимал, как важен мост.
Из-за моей тошноты мы ехали до Годжи дольше, чем я рассчитывала. Время поджимало. Нарайян был готов запаниковать, но мы сумели добраться до Священной рощи вечером накануне Фестиваля. Смертельно уставшая, я сказала Нарайяну:
– Займись приготовлениями. Я на ногах не держусь.
Он с тревогой посмотрел на меня. А Рам произнес:
– Госпожа, все-таки надо показаться лекарю. И как можно скорее.
– Покажусь обязательно, нет больше сил терпеть. Как только мы тут закончим, отправимся на север.
– А дожди?
Скоро наступит сезон дождей. Если задержимся в Таглиосе, то вернемся к Майну, когда начнет подниматься вода. И так уже который день идут ливни.
– Будет мост. Хоть бы и пешком, а на другой берег переберемся.
Нарайян коротко кивнул:
– Я поговорю со жрецами. Рам, проследи, чтобы она отдохнула. Обряд посвящения может быть трудным.
Я впервые услышала о том, что мне, как и всем претендентам, необходимо пройти обряд посвящения. Меня это разозлило, но из-за усталости я не стала спорить. Просто лежала, а Рам готовил тем временем еду – он раздобыл дров и риса. Несколько джамадаров пришли выразить мне почтение, Рам их прогнал. Жрецы не появлялись. К тому времени на меня накатила такая апатия, что я даже не поинтересовалась у телохранителя, как понимать отсутствие жрецов.
Краем глаза я уловила движение, кто-то наблюдал за мной. Откуда он тут взялся? Повернувшись, я успела заметить его лицо, прежде чем он исчез.
Это не душила. Я не видела его с кануна битвы, которая забрала у меня Костоправа. Жабомордый – кажется, так его зовут. Бес. Что он тут делает?
Я не могла его поймать, слишком была слаба. Не забыть о нем – вот, пожалуй, все, что в моих силах. Поев, я сразу уснула.

Меня разбудили барабаны. Гулкие барабаны, те, в которые бьют кулаками или ладонями. Бум! Бум! Бум! Беспрерывно. Рам сказал, что так будет до завтрашнего утра. К этим барабанам присоединились другие, еще более гулкие. Я смотрела на них с грубого лежака, который соорудил для меня телохранитель.
Один барабан находился поблизости, человек бил в него обтянутыми кожей колотушками четырехфутовой длины. Грохот летел отовсюду, даже из храма. Рам заверил меня, что храм очищен и заново освящен.
Освящен, не освящен, какая разница. Мне в жизни не было так плохо. Ночь состояла из кошмаров, в них весь мир проела чудовищная проказа. Запах гнили как будто в ноздрях стоял. И мутило от этого невыносимо.
Рам предвидел мое плачевное состояние. Должно быть, наблюдал за мной, пока я металась на лежаке. Он на скорую руку соорудил ширму и спрятал меня от зевак.
Когда пришел Нарайян, худшее было уже позади.
– Госпожа, если ты и сейчас откажешься от лекаря, я сам потащу тебя в Таглиос. Ну нет же причин подвергаться такой опасности!
– Я не откажусь. Клятвенно обещаю.
– Верю. Ты очень важна. Ты – наше будущее.
В храме запели.
– А почему теперь все по-другому?
– Слишком много людей. Обязательные церемонии, ритуалы посвящения. Но тебе до вечера ничего делать не придется. Отдыхай. А если обряд отнимет много сил, сможешь отдохнуть и завтра.
Понятно. Ничего от тебя не зависит, знай отлеживай бока. Это само по себе утомительно. Уже и не вспомнить, когда я в последний раз вот так бездельничала.
Едва отпустила тошнота, я решила поупражняться в магии.
Кажется, будто способности возвращаются по собственной воле. Я уже почти готова потягаться с Копченым.
Хорошие новости уравновешиваются плохими – так устроен мир. Весь азарт пропал, когда, оторвав взгляд от сложенных ковшиком ладоней, я поймала себя на том, что погрузилась в кошмары прямо посреди бела дня.
Вокруг меня была роща и в то же время одна из жутчайших картин из моего сна. И роща, и этот пейзаж казались не совсем реальными – и одновременно едва ли не более материальными, чем весь остальной мир.
Из пещер смерти я перенеслась в долину смерти. Так бывало редко, разум связывал эту долину с битвой, в которой Кина пожирала орды демонов. По равнине прыгал огромный черный монстр, его движения были хорошо поставлены, они напоминали танец гуннитов. Каждый шаг сотрясал окрестности. Я чувствовала эту дрожь, она была реальной, как при землетрясении.
Монстр был голым. И человекоподобным, хоть и о четырех руках и восьми грудях. Каждая рука держала нечто явно смертоносное, на шее болталось ожерелье из детских черепов. А на поясе висели связки чего-то похожего на сушеные бананы – вначале я решила, что это отрезанные пальцы рук, но, когда чудовищная женщина приблизилась, оказалось, что это отрубленные и вполне дееспособные фаллосы.
Нагой череп был больше похож на яйцо, чем на человеческую голову. И вообще она бы смахивала на гигантское насекомое, если бы не пасть, как у плотоядного зверя. По подбородку стекала кровь. В огромных глазах пылал огонь. Ей сопутствовал застарелый запах падали.
Этот жуткий призрак перепугал меня до смерти.
Из какого-то закутка памяти вынырнул Костоправ с обычным самоуверенно-саркастическим выражением на лице.
Хлопотливая старушка готовится принять ванну после векового сна. Может быть, даже успеет почистить зубы. 
От неожиданности я вздрогнула и заозиралась. Что, если не внутренний голос произнес эти слова?
Нет, я одна. Просто эта мыслишка в духе шуток Костоправа.
Снова посмотрев вперед, я обнаружила, что призрак исчез. И снова вздрогнула.
Остался запах. Он не был воображаемым. Кто-то шедший мимо вдруг остановился и принюхался. А потом с озадаченным выражением лица поспешил прочь.
Неужели так будет всегда? Эти кошмары во сне и наяву?
Меня опять передернуло. Как страшно! Моя воля слишком слаба, чтобы противостоять подобной силе.
В тот день запах возвращался несколько раз. Призрака, слава богам, не было.

Явился Нарайян – сказать, что время пришло. Я не видела его с утра, а он не видел меня. Встретив его странный взгляд, я спросила:
– В чем дело?
– Тут нечто такое… Может, аура? Да. Ты ощущаешь все так, как должна ощущать Дщерь Ночи. – Он смутился. – Посвящения начнутся через час. Я говорил со жрецами. Они были в замешательстве: еще ни одна женщина не входила в наш сокровенный круг. В конце концов решили: ты пройдешь ту же процедуру, что и все.
– Надеюсь, это не…
– Когда Кина испытывает посвящаемых, они стоят перед ней обнаженными.
– Понятно.
Не сказать, что меня возмутило услышанное. Скорее, смутило, ведь я ужасно выглядела. Ни дать ни взять жертва голода: руки и ноги – как хворостины, живот раздут. Мы отвратительно питались с тех пор, как ушли от Дежагора.
Я поразмыслила. В сущности, у меня нет выбора. Если откажусь раздеться, вряд ли мне позволят уйти из рощи живой.
А душилы мне нужны. Им предстоит кое-что для меня сделать.
– Ну, раз надо…
У Нарайяна отлегло от сердца:
– Тебе не нужно обнажаться перед всеми.
– Правда? Только перед жрецами и джамадарами, и остальными посвящаемыми, и всеми, кто будет так или иначе участвовать в представлении?
– Посвящаемых будет всего шесть – минимальное число, по традиции. Кроме них, один высокопоставленный жрец, его помощник и джамадар, главный душила на церемонии. Ему велено устранить любого, кто посмеет оторвать взгляд от пола. Этих трех можешь выбрать сама, если пожелаешь.
Странно.
– С чего вдруг такая забота?
– Я не должен этого говорить, – перешел на шепот Нарайян. – В вопросе, являешься ли ты Дщерью Ночи, мнения разделились. Те, кто верит, полагают, что ты убьешь и жреца, и его помощника, и главного душилу, после того как Кина укажет на своего избранника и обряд закончится. И они хотят, чтобы риску подверглось меньше людей.
– А как насчет остальных претендентов?
– Они забудут о том, что видели.
– Понятно.
– Я буду среди молящихся как твой поручитель.
– Угу. – Интересно, а что случится с ним, если я провалюсь? – Кто эти трое – меня не волнует.
– Отлично, Госпожа, – усмехнулся он. – Тебе нужно подготовиться. Рам, помоги поставить ширму. Госпожа, вот это облачение ты будешь носить, пока не предстанешь перед богиней. – Он вручил мне белый узел.
«Облачение» выглядело так, словно им пользовались целый век, причем ни разу не стирали и не латали.
Я начала готовиться.

65

Внутри храм изменился. На стенах мутным красным пламенем горели факелы, на уродливых барельефах корчились тени. Появился огромный идол, очень похожий на монстра, что мне привиделся, – но этот имел головной убор, богато украшенный золотом, серебром и каменьями. Глаза – неограненные рубины, клыки – из хрусталя.
Под левой, приподнятой, ногой лежали три головы. Жрецы оттаскивали в сторону труп, когда вошла моя группа посвящаемых. Похоже, жертву, перед тем как обезглавить, подвергали пыткам.
Справа от меня лежало десять человек и столько же – слева. Между группами посвящаемых был проход в четыре фута шириной. Я узнала Нарайяна по спине. Двадцать человек беспрерывно молились.
– О Кина, приди в мир, чтобы излечить своих детей. Мы ждем тебя, наша Великая Мать. – Это произносилось быстрым речитативом.
Я была последней. Главный душила занял место в проходе позади меня, в руках у него был черный румел. Подозреваю, что ему поручалось ликвидировать струхнувших претендентов, а вовсе не тех молящихся, которые поддадутся искушению взглянуть на меня.
Между молящимися и помостом, на котором стояла богиня, было двадцать футов пустого пространства. Отрубленные головы лежали на уровне глаз стоящих. Две из них, казалось, наблюдали за нашим приближением. Третья смотрела на пятку Кины, причем нос едва не касался когтей ноги.
Справа от меня, у высокой стойки с несколькими золотыми сосудами, стояли два жреца.
Церемония началась. Посвящаемый подступал к черте на полу, сбрасывал одежду, переходил к другой метке, падал ниц и бормотал молитву. Она была немудреной – посвящаемый просил, чтобы Кина приняла его поклонение. Последний претендент – то бишь я – обратился к ней как ее дочь.
Едва я произнесла ритуальную фразу, поднялся ветер. И в храме появилось нечто постороннее: холодное, голодное, пахнущее мертвечиной. Ничего подобного раньше не случалось, судя по тому, как подскочил, точно ужаленный, помощник жреца.
Все, кто проходил обряд посвящения, встали и преклонили колени, положив ладони на бедра. Главный душила забубнил свою ритуальную тягомотину на языке, не похожем ни на таглиосский, ни на молитвенный язык душил. Он представил нас идолу так, словно это была сама Кина. И пока верховный жрец, подвывая, читал заклинания, его помощник лил темную жидкость из высокого, с узким горлышком сосуда в другой, похожий на соусник. Умолкнув наконец, главный жрец сделал загадочные пассы над «соусником», поднял его, показывая богине, и прошел к концу шеренги посвящаемых, чтобы приставить сосуд к губам будущего душилы. Посвящаемый, не открывая глаз, сделал глоток.
Следующий пил с открытыми глазами. Он поперхнулся, но жрец на это никак не отреагировал. Так же было еще с двумя претендентами.
Наступила моя очередь.
Нарайян – лжец. Подготавливая меня, он утверждал, что весь обряд построен на иллюзии. Ничего подобного. В сосуде кровь, к которой добавили какое-то зелье; смесь пахнет травой и имеет горький привкус. Эта кровь – человеческая? Не знаю. Но не случайно же мы увидели, как из храма утащили труп. Нам дали прозрачный намек.
Я вытерпела. Прежде мне ничего подобного пить не приходилось, но со мной случались вещи и похлеще. И я никогда не колебалась и не отступала. Я сказала себе, что вот-вот овладею самой смертоносной силой в этой части мира.
Нечто потустороннее снова пришло в движение. Оно, наверное, могло бы подчинить меня.
Главный жрец передал сосуд помощнику, который поставил его на стойку и затянул песнопение.
Вдруг погасли факелы.
В храме воцарилась кромешная мгла. Я насторожилась, предположив, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Но не было слышно суеты и тревожных возгласов, и я решила, что это элемент обряда.
Тьма продержалась полминуты. В середине этого промежутка раздался крик, полный отчаяния и ярости.
Свет появился так же внезапно, как и исчез.
Я была сражена.
Поверить глазам было трудно.
Осталось только пять претендентов. Идол пришел в движение. Та нога, что была на весу, опустилась и размозжила одну из голов. Теперь была приподнята другая нога, она опиралась на труп человека, только что стоявшего вторым слева от меня. В воздухе покачивалась голова, которую идол держал за волосы. А прежде чем погас свет, эта же рука держала связку костей. На губах, подбородке и клыках темнела кровь, а глаза пылали.
Как это им удалось? Может, внутри у идола механизм, двигающий его конечностями? А убийство совершили жрец с помощником? Если так, им не откажешь в резвости.
Но жрецы, похоже, тоже в шоке. Главный метнулся к груде одежды, кинул мне первый попавшийся балахон и мигом вернулся на место. Затем, пробормотав короткую молитву, вскричал:
– Она явилась! Она снизошла! Слава Кине, приславшей свою Дщерь, чтобы та встала с нами плечом к плечу!
Я прикрыла наготу.
Нормальный ход ритуала был нарушен. Результат привел жрецов в экстаз, но при этом сбил с толку. Они не понимали, что делать дальше.
А что можно сделать, когда сбывается давнее пророчество?
Мне не приходилось встречать жреца, который бы искренне надеялся на своем веку лицезреть чудо. Для этой публики чудеса как вино – чем старее, тем лучше.
Жрецы решили сократить ритуал и перейти непосредственно к празднованию. Это означало, что претенденты сделаются посвященными, миновав стадию испытания Киной. А еще это означало, что больше не будет человеческих жертв. Сама о том не ведая, я спасла жизнь двадцати пленникам обманников, которых собирались в эту ночь подвергнуть пыткам и умертвить. Жрецы их освободят, чтобы мир узнал о реальном существовании душил и о появлении их мессии. И те, кто не поторопится прийти к Кине, будут уничтожены в Год Черепов.
Славная компашка, сказал бы Костоправ.
Нарайян отвел меня к нашему костру, приказав Раму гнать без разговоров всякого, кто сунется. Он рассыпался в извинениях по поводу того, что не подготовил меня лучше, и посидел рядом, глядя на огонь.
– Так он наступил? – спросила я через некоторое время.
Он понял.
– Да, наступил. Он наконец реален. Никаких сомнений.
Я помолчала, не мешая ему думать, затем спросила:
– Что они сделали с идолом, Нарайян?
– Ты о чем?
– Как удалось привести его в движение в темноте?
Он пожал плечами, взглянул на меня, усмехнулся и сказал:
– Не знаю. Раньше такого не случалось. Я видел не меньше двадцати посвящений, и всякий раз одного претендента приносили в жертву. Но идол не двигался.
Я растерялась. Помолчав, спросила:
– Ты ничего не почувствовал тогда? Не показалось, что там есть кто-то еще?
– Да. – Он дрожал, хотя ночь не была холодной. – Попытайся уснуть, Госпожа. С рассветом нужно отправиться в путь. Я хочу показать тебя лекарю.
Я легла. Очень не хотелось попасть в страну кошмаров, но я была слишком истощена – и физически, и эмоционально. Последнее, что увидела, это Нарайяна, сидящего на корточках и глядящего на огонь.
Тут есть над чем подумать, Нарайян. Пищи для размышлений предостаточно.
В ту ночь я не видела снов. Но утром меня рвало, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи.

66

Бес покинул рощу. Женщину он нашел без особого труда, разве что времени потратил больше, чем рассчитывал. Теперь – мужчина.
Но мужчина как в воду канул. Жабомордый с ног сбился – и не обнаружил ни единого следа.
В Таглиосе Костоправа нет. По логике, он должен искать свою возлюбленную. А поскольку не знает, где она сейчас, то вынужден направиться к месту ее последней стоянки.
Но у брода его не оказалось. И ничто не говорило о том, что он побывал в Годже. Следовательно, не побывал. Иначе бы о нем все еще говорили, как до сих пор обсуждают его появление в Таглиосе.
Костоправа нет. Но к броду от города шло целое войско. Женщина едва не встретилась с ним, следуя на север. Хорошо, что они разминулись, но как скрыть, что Костоправ жив? В конце концов до нее дойдет эта новость.
В любом случае его главная задача – не допустить их встречи.
Может, Костоправ шел в рядах армии? Вряд ли. Разговоры солдат навели бы беса на след.
Жабомордый возобновил поиск. Если Костоправ не пересек реку у Годжи и его не было в войске, значит он перейдет Майн в другом месте. Тайком.
Ведна-Бота – последнее место, куда заглянул Жабомордый. Последнее – потому что самое неудобное для переправы. Он не рассчитывал кого-нибудь найти. И не нашел, но это-то и вызвало подозрения. По слухам, тут должен был стоять отряд лучников.
Бес отправился по следу этих лучников, и тот, кого он искал, оказался среди них.
Нужно принимать решение. Донести хозяйке? Это займет время, ведь ее еще нужно найти. Действовать по собственному усмотрению?
Жабомордый выбрал второе. Вот-вот начнется сезон дождей, он может сыграть на руку. Если между Костоправом и женщиной разольется река, им не сойтись.
Глубокой безлунной ночью у Годжи рухнул недостроенный мост. Большую часть леса унесло течением. Строители так и не смогли выяснить, в чем их ошибка. Лишь одно было ясно: в этом году восстановить мост не удастся.
Таглиосским войскам, не успевшим перейти реку до половодья, придется провести в Тенеземье полгода.
Довольный результатом, бес отправился на поиски своей хозяйки.

67

Завидев главный лагерь таглиосцев, лучники остановились.
– Теперь мы в безопасности, – сказал князю Костоправ. – Давай войдем, как нам подобает.
Двое суток назад в сорока милях к северу их обнаружили всадники и со вчерашнего дня регулярно навещали. Лучники держали язык за зубами. В одном из разъездов был Плетеный Лебедь. Он не узнал ни князя, ни Костоправа.
Костоправ убедил командира добыть лошадей, так как у лучников были только мулы – для перевозки крупной поклажи, которую на себе далеко не утащишь. Через час пригнали двух жеребцов под седлом.
Прабриндра облачился в княжеский наряд, а Костоправ надел мундир командарма, сохранившийся с тех времен, когда он был героем Таглиоса. Эту, как он выражался, рабочую одежду он не взял с собой, отправляясь на юг в первый раз.
Он извлек из клади и привязал к древку знамя Отряда.
– Я готов. А ты?
– А я всегда готов. – Этот поход дался Прабриндре Дра нелегко, но он держался стойко, и воины это оценили.
Оседлав лошадей, Костоправ и князь повели лучников к лагерю. Появились первые вороны. Завидев их, Костоправ рассмеялся:
– Вороне – камень! Так говаривали жители Берилла, где служил Отряд. Я тогда не понимал, чем им не угодили птицы, но теперь мне это присловье кажется чертовски правильным.
Князь, хмыкнув, согласился, затем стал отвечать на приветствия воинов – в лагере появление гостей было воспринято как чудо.
Костоправ заметил знакомые лица: Нож, Лебедь, Мэзер… Черт! Это не Мурген ли?! Точно, Мурген! Но того лица, которое он жадно высматривал, здесь нет.
Мурген бросился к Костоправу. Тот слез с лошади и сказал:
– Это я. Правда, я.
– Но я же видел, как ты погиб!
– Ты видел, как в меня попала стрела. Но когда ты уезжал, я еще дышал.
– Вот оно что… Но на тебе живого места…
– Это долгая история. Вот сядем, и разговоров хватит на всю ночь. И напьемся в хлам, если, конечно, найдется выпивка. – Он посмотрел на Лебедя: где Лебедь, там и пиво.
– Держи. Ты его оставил, отправляясь играть роль Вдоводела. – Костоправ протянул Мургену знамя.
Юноша взял его с такой осторожностью, словно опасался, что оно обернется змеей и цапнет. Но потом погладил его и сказал:
– Это и вправду наше знамя. А я-то думал, оно потеряно навсегда. Значит, ты – это ты?
– Живой и настроенный кое-кому хорошенько надрать задницу. Но сейчас у меня другая забота. Где Госпожа?
Нож крайне сухим тоном, подчеркивая присутствие князя, ответил:
– Госпожа отправилась на север с Нарайяном и Рамом восемь-девять дней назад. Сказала, у нее там неотложные дела.
Костоправ выругался.
– Девять дней назад, – уточнил Лебедь. – А что, это и впрямь Костоправ? Может, нас разыгрывают?
Мэзер подтвердил:
– Он, он. Прабриндра Дра не дал бы себя обмануть.
– Вот же невезенье! Ну что за судьба у меня: стоит будущему так просветлеть, что хоть шоры надевай, как набегает туча.
Костоправ обратил внимание на широкого, плотно сбитого человека за спиной Ножа. Человек незнакомый, но в нем чувствуется сила. Похоже, это кто-то важный. И не похоже, что он счастлив видеть Освободителя живым. Надо его остерегаться.
– Мурген, хватит заниматься любовью со знаменем. Лучше введи меня в курс событий. Я ведь несколько недель был не при делах. – Или месяцев, если считать все время его отсутствия. – Может, кто-нибудь позаботится об этой кляче и мы переберемся под крышу?
В лагере царила такая суматоха, словно посреди него материализовался Длиннотень. Возвращение человека с того света всегда усложняет жизнь его знакомым.
Костоправ старался не выдать интереса к квадратному типу, который по-прежнему держался невдалеке, позади Ножа, Лебедя и Мэзера, и скромно помалкивал.
Мурген рассказал, как сложилась его судьба после той ужасной битвы. Нож поведал свою историю. Лебедь отделался несколькими байками.
– Так это сам Тенекрут? – спросил Костоправ.
А Лебедь подтвердил:
– Ага, его башка на колу красуется.
– Значит, сузился круг.
– А теперь рассказывай ты, – попросил Мурген, – мы будем первыми слушателями.
– Уж не собираешься ли включить мой рассказ в Анналы? Кстати, ты их ведешь?
Смутившись, парень кивнул:
– Правда, мне пришлось оставить их в городе.
– Понятно. Просто не терпится прочесть Книгу Мургена. Если она окажется интересной, можешь считать, что приобрел профессию на всю жизнь.
– Госпожа этим тоже занималась, – вставил Лебедь и потупился под вопросительными взглядами. – То есть говорила, что хочет написать Книгу, когда время будет. Вряд ли ей удалось хоть разок взяться за перо. Сказала, прежде надо навести порядок в голове. История обязывает, так она выразилась.
– Дай-ка подумать, – сказал Костоправ.
Он поднял камень и швырнул его в ворону. Птица каркнула, отлетела на несколько футов и снова уселась. Не поняла намека. Это прислужница Душелов – значит, та на свободе, занялась любимым делом. Улизнула или заключила союз с теми, кто ее пленил.
Через некоторое время Костоправ произнес:
– У нас накопилось много проблем, и в первую очередь нужно разобраться с Могабой. Сколько у него людей?
– Тысячи полторы, наверное, – прикинул Мурген.
– Одноглазый и Гоблин не ушли, когда он стал их врагом?
– Эти способны о себе позаботиться, – сказал Мурген. – И к нам они перебираться не желают – думают, ничего хорошего их тут не ждет. Решили отсидеться, пока к Госпоже не вернется ее сила.
– Сила? Она возвращается? Мне об этом никто не сказал. – Хотя он давно догадывался.
– Это правда, – подтвердил Нож. – Способности восстанавливаются, но не так быстро, как ей бы хотелось.
– Все происходит медленней, чем ей бы хотелось. Кого они боятся, Мурген?
– Ученицы Меняющего Облик. Помнишь ее? Она была там, когда мы покончили с ним и с Грозотенью, а потом ушла. Говорят, она заключена в тело форвалаки, но ее разум остался прежним. И она полна решимости отомстить за наставника. Особенно жаждет добраться до Одноглазого – он прикончил Меняющего Облик, который давным-давно убил Тамтама, брата Одноглазого.
– Вполне возможно, что она готова расправиться с каждым, кто так или иначе причастен к этой истории, – вздохнул Костоправ. – Колесо мести крутится.
– Думаю, они это понимают.
– Эти шуты гороховые совершенно непредсказуемы. – Костоправ откинулся назад и закрыл глаза. – Расскажи о Могабе поподробнее.
Мургену было что поведать на этот счет.
Выслушав, Костоправ сделал вывод:
– Я всегда подозревал, что этот парень больше прячет, чем показывает. Но человеческие жертвоприношения? Это уже слишком.
– Тех бедняг не просто в жертву принесли. Их сожрали.
– Что?!! 
– Сердце, печень… Кое у кого. В этом немногие участвовали, четверо или пятеро, кроме Могабы.
Костоправ взглянул на квадратного. Тот был готов взорваться от негодования.
– Это объясняет, почему Гиэ-Ксле – такой мирный город. Если тамошняя стража поедает преступников и бунтовщиков… – Костоправ хохотнул – и осекся.
Каннибализм – малозабавная штука.
– Извини, Капитан. Нас не представили друг другу. Похоже, у тебя сильные чувства к Могабе.
– Это Синдху, – пояснил Мурген. – Один из особых друзей Госпожи.
– Да ну?
Что бы это значило?
– Они отдались во власть Тени, – сказал Синдху. – Истинные душилы не любят крови. Они торят золотую тропу, не искушая богиню утолить жажду. Можно проливать лишь кровь проклятых ею. И только их следует подвергать пыткам.
Костоправ огляделся:
– Кто-нибудь понимает, о чем это он?
– Твоя подружка якшается с весьма странными типами. – Лебедь произнес эти слова на северном диалекте. – Может, Корди сумеет объяснить. Он дольше всех пытался в это вникнуть.
Костоправ кивнул:
– Полагаю, мы должны положить этому конец. Мурген, рискнешь вернуться? Доставить Могабе послание?
– Не хочу показаться трусом, Капитан, но добровольно я туда не поеду, только по приказу. Могаба хочет меня убить. И он достаточно безумен, чтобы проделать это у тебя на глазах.
– Тогда я пошлю другого.
– Я поеду, – вызвался Лебедь.
Мэзер толкнул его:
– Лебедь, разве тебе не наплевать?
– Не наплевать, Корди. Я должен разобраться в себе, Корди. В деле с Тенекрутом от меня не было проку. Стоял, как мешком шарахнутый. Я хочу знать, что со мной не так. И Могаба вполне подходит для проверки. Он почти такое же чудовище, как Хозяева Теней.
– Это глупо, Лебедь.
– А когда я был умным? Капитан, я готов.
Костоправ огляделся:
– В чем дело, Нож? Может, есть причина не выяснять, что там происходит? Не приближаться к городу? Не посылать к Могабе Лебедя?
– Нет.

68

Я совсем не против маленьких сюрпризов, они скрашивают жизнь. Большие, напротив, ее отравляют.
В моей новой крепости большие сюрпризы устроили форменный парад.
Начну с того, что вся наша троица вдруг очутилась под арестом. Нас заперли в подвале, ничего не объяснив. Тех, кто это сделал, похоже, удивило, что я не стала биться в истерике.
Мы сидели в потемках и ждали. Я боялась, что Копченый в конце концов убедил Прабриндра в своей правоте, настроив его против меня. Нарайян же считал, что я упустила несколько жрецов и в случившемся виноваты они.
Мы говорили мало, общаясь в основном с помощью жестов и мантр. Нас могли подслушивать.
Через три часа после того, как нас заперли, дверь открылась и вошла Радиша Дра в сопровождении стражников. Их была целая толпа. Она грозно уставилась на меня:
– Кто ты?
– Что за дурацкий вопрос? Госпожа. Капитан Черного Отряда. Кто ж еще?
– Если шелохнется, убейте ее. – Радиша повернулась к Раму: – Ты! Встать!
Верный Рам будто не слышал. Он смотрел на меня. Я кивнула, он встал. Радиша выхватила у стражника факел, медленно описала им круги перед лицом Рама, одновременно принюхиваясь. После третьего круга произнесла с облегчением: – Садись. Ты и вправду тот, за кого себя выдаешь. Но кто эта женщина?
Для Рама это было чересчур сложно. Он снова посмотрел на меня, я кивнула.
– Она ведь сказала, – ответил он.
Радиша посмотрела на меня:
– Чем докажешь, что ты Госпожа?
– А ты чем докажешь, что ты Радиша Дра?
– Мне это не нужно. Под меня никто не маскируется.
Я поняла:
– Ах, сука! Явилась сюда и выдала себя за меня, да? Наглости ей не занимать. Что она успела?
Радиша обдумала услышанное.
– Да, в этот раз ты – это ты. – И отпустила стражников, а потом ответила мне: – Немного. В основном занималась моим братом, морочила ему голову. Но вскоре сюда наведался какой-то Ревун и утащил ее. Костоправ считает, что охотился он за тобой.
– Ха! Так ей, мерзавке, и надо… Кто считает?
– Костоправ. Твой Капитан. Она привела его с собой, и он выглядел точь-в-точь как этот. – Она указала на Рама.
Мое сердце замерло, отказываясь верить тому, что слышали уши. Очень тихо, чувствуя, что оно вот-вот разорвется, я спросила:
– А его Ревун тоже забрал? Где он?
– Он и мой брат отправились искать тебя. Инкогнито. Он сказал, что эта женщина, как только сбежит от Ревуна и Длиннотени, пустится в погоню за ним.
Мой разум отказывался поверить в невероятное, и тогда я подумала о воронах. Теперь понятно, почему за нами никто не следил, пока мы добирались до крепости. Она была в плену у врагов.
– Костоправ отправился в Дежагор?
– Похоже на то. И с ним увязался мой глупый братец.
– А я приехала сюда.
Я захохотала как сумасшедшая. Сердце немножко отпустило.
– Буду очень признательна, если вы все удалитесь. Мне нужно побыть одной.
Радиша кивнула:
– Понимаю. Ты и ты, на выход.
Нарайян встал, но Рам даже не шелохнулся.
– Подожди меня снаружи, Рам. Это недолго.
– Хорошо, Госпожа.
Я не сомневалась, что от двери он отойдет не дальше чем на пару шагов.
Перед уходом Нарайян принялся объяснять Радише, что мне необходим лекарь.

Ярость и отчаяние улеглись. Я успокоилась и, кажется, поняла, в чем дело. Костоправ был сражен шальной стрелой, и в сумятице боя исчез его труп. Но теперь мне известно, что это был не труп. И я, похоже, знаю, чья это стрела. Моей обожаемой сестрицы. Она просто сводила со мной счеты, ведь я не дала стащить себя с трона в бытность мою императрицей на севере.
Как работают ее мозги, для меня не секрет. И есть свидетельства того, что она вновь на свободе. Она и дальше будет мешать нашему с Костоправом воссоединению – это ее наказание для меня.
Итак, она опять жива-здорова. И обладает силой, позволяющей действовать, как ей заблагорассудится. Она уступала лишь мне, когда я была на пике могущества.
Как же я близка к отчаянию!
Без стука вошла Радиша. С ней была крошечная женщина в розовом сари. Радиша представила ее:
– Это Дарханандар. Она из семьи целителей, мой личный лекарь. Лучшая в своей профессии. Даже коллеги-мужчины считают ее высочайшим авторитетом.
Я рассказала женщине о своей болезни. Она слушала, кивая. Когда я закончила, Дарханандар сказала:
– Прошу раздеться. Я догадываюсь, в чем дело, но нужно тебя осмотреть.
Радиша отошла к двери камеры и закрыла тканью своего платья «глазок».
– Я повернусь спиной, если этого требует твоя стеснительность.
– Какая еще стеснительность?
Я разделась. На самом деле я была смущена – не хотелось, чтобы меня видели в таком безобразном состоянии.
Осмотр занял несколько минут.
– Да, все верно.
– Что у меня?
– А ты не знаешь?
– Если бы знала, приняла бы меры. Не люблю болеть.
Правда, меня уже не так сильно мучили кошмары. После посвящения я обрела способность спать.
– Придется еще потерпеть какое-то время. – У Дарханандар весело блестели глаза. И это представитель самой милосердной профессии! – Ты беременна.

69

Костоправ устроился так, чтобы его было хорошо видно из города. Рядом со знаменем в руках стоял Мурген. Лебедь отправился на лодке, найденной всадниками на берегу чуть севернее холмов.
– Думаешь, придет? – спросил Мурген.
– Может, не сам, но кто-нибудь явится.
Мурген указал на войско тенеземцев, выстроившееся вдоль берега.
– Что это означает?
– Догадаться несложно. И Могаба хочет быть Капитаном, и Госпожа. Она расправилась с Тенекрутом, но не сочла целесообразным сообщить об этом Могабе. Он ей не помеха, пока заперт в Дежагоре.
– Это правильно.
– Это глупо, Мурген. Раньше ничего подобного не случалось. Ты не найдешь в Анналах упоминаний о сваре из-за должности Капитана. Отряд возглавляли такие, как я, крикуны, щедрые на пинки и зуботычины.
– Но у большинства из них не было священной миссии. А у Могабы и Госпожи она есть.
– У Госпожи?
– Она решила во что бы то ни стало отомстить за тебя Хозяевам Теней.
– Форменное безумие. Но как похоже на нее! Кажется, Лебедя заметили. У тебя зрение получше.
– К нему в лодку забирается кто-то в черном. Неужели Могаба так быстро принял решение?
– Он кого-то послал.
Пассажиром Лебедя был Синдав, правая рука Могабы, достаточно талантливый, чтобы командовать легионом. Костоправ приветствовал его. Человек в черном боязливо отсалютовал в ответ:
– Это и вправду ты?
– Во плоти.
– Но ведь ты умер.
– Это все вражеская пропаганда. История долгая, недосуг ее рассказывать. Слышал, у вас паршиво обстоят дела.

Синдав отвел Костоправа подальше, чтобы их не видели из города, и уселся на валун.
– Выслушай меня.
Костоправ расположился напротив и поморщился – в походе на юг здорово досталось больной лодыжке.
– Так что у тебя?
– Честь обязывает меня сохранять верность Могабе. Он предводитель наров, и я должен подчиняться ему. Но он совсем обезумел.
– У меня такое же впечатление. Что с ним случилось? Он был отличным солдатом, хоть и далеко не во всем соглашался со мной.
– Тщеславие! Он одержим властью! Потому-то и стал предводителем.
У наров лидерство завоевывается в своеобразном атлетическом состязании. Лучшим командиром считается самый сильный и выносливый.
– Могаба примкнул к Черному Отряду, потому что счел тебя слабым – думал, ты вскоре погибнешь. Он не видел никаких препятствий на пути к твоей должности и надеялся попасть в Анналы, стать одним из героев эпоса. Могаба – хороший воин, но все, что делает, он делает ради себя, а не ради Отряда и его миссии.
– В большинстве организаций есть способы улаживания подобных проблем.
– У наров это поединок или состязание. Ни то ни другое сейчас не годится. Он самый сильный и ловкий из нас. И в тактике ему нет равных, уж прости за прямоту.
– А разве я когда-то хвастался талантом тактика? Никто не выдвигал меня на должность Капитана, парням такое и в голову прийти не могло. Я и сам не хотел занять этот пост – но все остальные не хотели еще сильнее. Однако не стану от него отрекаться только потому, что Могабе захотелось прославиться.
– Совесть не позволяет мне сказать ничего лишнего. Он послал меня, потому что мы с детства как братья. Мне одному он все еще доверяет. Не хочу ему вредить, но что делать, если он вредит нам? Втоптал в грязь нашу честь, нашу присягу стражей.
«Стражи» – очень приблизительный перевод, Синдав не смог подобрать эквивалента нарскому слову. Оно означало «защитники слабых, стойко противостоящие злу».
– До меня дошли слухи, будто он пытается устроить нечто вроде похода в защиту веры. Это правда?
Синдава смутил вопрос Капитана.
– Да. С самого начала некоторые из нас поклонялись Матери Тьмы. Я не знал, что и Могаба ее приверженец, хотя можно было догадаться. Среди его предков были жрецы.
– Что он собирается предпринять сейчас? Не похоже, что он рад моему возвращению.
– Не знаю. Боюсь, заявит, что ты – это не ты. Возможно, он уверен, что тебя подослали Хозяева Теней. Очень многие считают себя очевидцами твоей смерти. Среди них и твой знаменосец.
– Они видели, как в меня попала стрела. Но если бы поинтересовались у Мургена, он бы сказал, что я еще был жив, когда мы с ним расстались.
Синдав кивнул:
– Это ничуть не упрощает ситуацию.
Костоправ не спросил, что может произойти, если он ликвидирует Могабу. Ясно, что нары, и Синдав в том числе, не сложат оружие. Впрочем, Костоправ не был поклонником подобных мер. Он никогда не убивал человека только потому, что тот ему досаждал.
– Значит, я должен с ним встретиться. Он либо уступит, либо нет. Интересно, как отреагируют нары, если он выберет мятеж.
– Если это случится, он будет казнен?
– Убивать Могабу я не собираюсь, поскольку уважаю его: это был великий воин. Может, таким он и остался. Если же нет, ему больше не участвовать в нашем деле.
– Ты мудрый человек, Капитан, – улыбнулся Синдав. – Я передам нашим твои слова. И буду молиться, чтобы боги напомнили Могабе о присяге и чести.
– Отлично. Поспеши. Самое грязное – в первую очередь.
– Что это значит?
– Когда мне нужно сделать нечто очень неприятное, я стараюсь с этим разобраться как можно быстрее. Возвращайся. Я не заставлю ждать.

70

Длиннотень допросил Тени, которых он оставил в темнице сторожить пленницу. Затем навестил прикованного к постели Ревуна.
– Какой же ты болван! Захватил не ту женщину.
Ревун не отреагировал.
– Это Душелов, и никто иная! Но как ей удалось?!
Едва различимым шепотом Ревун напомнил:
– Ты сам послал меня туда. Сам же утверждал, что Сеньяк в Таглиосе.
– Считаешь, это оправдывает твой провал? Ты не смог разобраться в ситуации и понять, что нас водят за нос!
На лице Ревуна отразилось плохо скрываемое презрение. Он не спорил, да и не было смысла. Длиннотень никогда не ошибается. Если у него что-то не выходит, виноват всегда кто-то другой.
Длиннотень подавил гнев и произнес ледяным тоном:
– Случайная это ошибка или закономерный провал – итог один: мы обзавелись очень опасным врагом. Душелов не простит. Раньше это была всего лишь ее игра с сестрой, но теперь игры кончились.
Ревун улыбнулся. Они с Душелов не любили друг друга.
– Идет, – прохрипел он, насторожившись.
– В том-то и дело, – буркнул Длиннотень. – Она на моей земле. Разгуливает, где ей заблагорассудится. – Он мерил комнату шагами. – Прячется от Теней, но при этом хочет следить за всем миром. Значит, надо искать не ее, а ее шпионов. Вороны приведут меня к ней. А там уж мы померяемся силой.
Ревун уловил вызывающие нотки – похоже, у Длиннотени созрел рисковый план. Что до Ревуна, то навалившиеся беды лишили его смелости. Он давно мечтал о покое и безопасности, потому-то и решил создать свою империю на болотах. Там он как-нибудь прокормится, и никто не позарится на эти бросовые земли. Но явились посыльные от Длиннотени, и Ревун поддался соблазну. И вот результат – он едва избежал смерти. Жив пока лишь потому, что Длиннотень имеет на него виды. Нет уж, хватит с него риска. При первой же возможности он с радостью вернется к своим топям и манграм. А пока обдумывает побег, необходимо выказывать интерес к замыслам Длиннотени.
– Ничего опасного, – прошептал он.
– Абсолютно ничего, – солгал Длиннотень. – Надо только узнать, где она прячется, остальное – пустяки.

71

Добровольцев, пожелавших вместе с Костоправом пересечь озеро, оказалось немного. Он взял Лебедя и Синдху, но отказал Ножу и Мэзеру:
– Вам есть чем заняться.
Втроем они уместились в лодке, причем Костоправ взялся за весла: остальные не умели грести. Синдху сел в корме, Лебедь – в носу. Костоправа не устраивало, что здоровяк оказался у него за спиной. Слишком уж мрачен он был, да и вел себя недружелюбно. Синдху явно тянул время, что-то замышляя. И Костоправу не хотелось быть застигнутым врасплох, когда этот тип сочтет, что пора действовать.
На полпути Лебедь спросил:
– У вас с Госпожой серьезно?
Он сказал это на языке Роз, языке своей юности. Костоправ тоже знал его, хотя и не говорил на нем целую вечность.
– С моей стороны – да. За нее не берусь отвечать. А что?
– Да просто неохота совать руку туда, где ее могут откусить.
– Я не кусаюсь. И не указываю Госпоже, как поступать.
– Понятно. А как приятно было помечтать… Я ведь понимаю, она забудет обо мне, едва узнает, что ты жив.
Костоправ улыбнулся – слова Лебедя согрели ему сердце.
– Можешь что-нибудь сообщить об этой горе мяса, что сидит позади меня? Не внушает она доверия.
Остаток пути Лебедь рассказывал о Синдху, пользуясь сложными парафразами, которые тот едва ли мог понять.
– Все даже хуже, чем я думал, – заключил Костоправ.
И вот они добрались до городской стены, то есть до того места, где ее часть рухнула, пропустив в город озерную воду. Лебедь бросил фалинь таглиосскому воину, у которого, судя по худобе, уже неделю во рту не было ни крошки. Затем вылез из лодки, и Костоправ – за ним. Последним выбрался Синдху. Воин пришвартовал лодку и велел следовать за собой.
Костоправ заметил, что Лебедь старается не выпускать Синдху из поля зрения.
Они поднялись на уцелевшую западную часть широкой стены. Костоправ тщательно осмотрел город, который изменился до неузнаваемости, превратившись в архипелаг из тысячи островков. Посреди самого большого острова располагалась цитадель, где они разделались с Меняющим Облик и Зовущей Бурю. На ближайших островках столпились любопытствующие. Костоправ разглядел среди них знакомых и помахал им. То тут, то там раздавался возглас – Костоправа узнавали воины не из касты наров, те, что пришли вместе с ним в Таглиос, и вот уже ликование раскатывается окрест, как круги по воде.
– Ос-во-бо-ди-тель! – скандируют таглиосские воины.
– Похоже, тебе тут рады, – прокомментировал Лебедь.
– Похоже, они будут рады любому, кто вытащит их отсюда.
Улицы превратились в глубокие каналы. Те, кто выжил, приноровились плавать по ним на плотах. Костоправ сомневался, что движение тут интенсивное: каналы были забиты трупами. В воздухе висел гнусный запах тления, хоронить мертвецов было негде. Чума и безумие терзали город.
Могаба и его нары, вырядившись, как на парад, чеканным шагом вышли из-за изгиба городской стены.
– А вот и хозяева, – хмыкнул Костоправ. Радостный гул не прекращался. Плот, почти утонувший под весом старых товарищей Капитана, с трудом продвигался к стене.
Могаба остановился в сорока футах. Он смотрел на прибывших, и лицо казалось каменной маской с льдинками в глазницах.
– Помолись за меня, Лебедь.
Костоправ пошел к человеку, который так жаждал стать его преемником. Интересно, не придется ли потом схватиться с Госпожой? Конечно, если удастся пережить сегодняшний поединок.
Могаба двинулся навстречу. Они остановились в ярде друг от друга.
– Ты сотворил чудо из ничего, – сказал Костоправ и положил руку на левое плечо Могабы.
Вмиг на Дежагор опустилась тишина. Десятки тысяч глаз, горожане и воины, напряженно следили за происходящим. Все понимали, сколь многое зависит от ответа Могабы на жест Капитана.
Костоправ спокойно ждал. Самым разумным в такой момент было молчать. Нет необходимости что-либо объяснять или обсуждать. Если Могаба откликнется на приветствие, все будет хорошо. Если нет…
Они смотрели в глаза друг другу. И хотя лицо Могабы оставалось непроницаемым, Костоправ чувствовал, какая борьба происходит в его душе. Что одержит победу – личные амбиции или воля его солдат, с которыми столько прожито? Возгласы недвусмысленно говорили о том, как настроены воины.
Могабу терзали противоречивые чувства. Дважды его правая рука поднималась и падала. Дважды он открывал рот, но самолюбие не давало ему произнести ни слова.
Костоправ не отрываясь смотрел на Могабу, потом перевел взгляд на наров. Его глаза призывали: помогите своему командиру.
Синдав понял, чего хочет Капитан. Минуту он боролся с собой, наконец решился. Он подошел к ветеранам Отряда, выстроившимся за спиной Костоправа, и встал в их шеренгу. Вслед за ним поодиночке туда перешла еще дюжина наров.
Рука Могабы поднялась в третий раз. Люди затаили дыхание. А он потупил взгляд:
– Я не могу, Капитан. Во мне Тень. Я не могу. Убей меня.
– И я не могу. Потому что обещал твоим: каким бы ни был твой выбор, я не причиню тебе вреда.
– Убей меня, Капитан. Не то эта Тень обернется ненавистью.
– Не смог бы. Даже если бы не дал обещания.
– Мне тебя никогда не понять. – Рука Могабы повисла. – Ты настолько силен, что, рискуя жизнью, встретился со мной лицом к лицу. Но не настолько, чтобы уберечься от опасности, которая будет тебе грозить, если ты меня сейчас отпустишь.
– Я не хочу погасить свет, который вижу в тебе. Он еще может стать светом величия.
– Это не свет, Капитан, а ветер, налетевший невесть откуда, ветер, рожденный Тьмой. Я очень хочу верить, что это не так, потому что не желаю зла ни тебе, ни себе. Но боюсь, ты пожалеешь о своем милосердии.
Могаба шагнул назад, и рука Костоправа упала. Над толпой пронесся вздох разочарования, хотя все понимали, что шансы на примирение мизерны. Могаба салютовал, четко повернулся и удалился в сопровождении трех наров, оставшихся с ним.
– Эй! – разорвал тишину крик Лебедя. – Эти сволочи забрали нашу лодку.
– Ну и пусть. – Костоправ повернулся к друзьям, которых не видел целую вечность. – Из Книги Клота: «В те времена Отряд служил синдархам в Дай-Хомене, и однажды он решил оставить город…»
Ветераны повеселели, шумно выражая одобрение. Капитан улыбнулся им:
– Эй! У нас уйма дел. Нужно готовиться к эвакуации. Приступим?
Одним глазом Костоправ наблюдал за лодкой, пересекающей озеро, а другим – за Синдху. Чутье подсказывало: решение вернуться было правильным.
Так был оставлен Дежагор, и подлинный Черный Отряд получил свободу.

72

Ревун устроился на высоком табурете подальше от хлопочущего Длиннотени. Он с любопытством разглядывал коллекцию безделиц мистического и колдовского свойства, собранную хозяином крепости всего за одно поколение. Подобные вещи, весьма немногочисленные, когда-то служили Госпоже, а при ее муже их не существовало вовсе.
Эти двое желали все на свете прибрать к рукам. Ревуну удалось освободиться, но у него таких вещей – лишь горстка, да не больно-то он в них и нуждается – чай, не стяжатель. Другое дело – Длиннотень. Этот норовит добыть хотя бы по одному экземпляру, потому что мечтает заполучить весь мир.
Многое в коллекции Длиннотени лежало без дела. И как подозревал Ревун, вряд ли эти вещи когда-нибудь пригодятся. Чаще всего они приобретались просто из жадности – чтобы не достались другим. Такой уж у Длиннотени характер.
В зале было очень светло. Сквозь хрустальные стены проникал дневной свет, да вдобавок хозяин щедро наполнил помещение яркими лампами – не найдешь двух с одним и тем же маслом. Длиннотень позаботился о том, чтобы ни один предмет здесь не отбрасывал тени. Он был в ужасе, хотя нипочем бы не признался в этом.
Длиннотень отметил высоту солнца:
– Близится полдень. Пора начинать.
– Почему сейчас?
– В полдень они наименее активны.
– Ну-ну, – неодобрительно буркнул Ревун.
Длиннотень вознамерился поймать Тень покрупнее и поголоднее и натравить ее на Душелов. Нелепая затея, считал Ревун. Слишком сложно, да и не нужно. Где сейчас Душелов, им известно. Куда разумней послать солдат, да побольше, – с серьезным войском ей не справиться. Но Длиннотени хочется драмы.
Это неоправданный риск. Можно выпустить на свободу силу, которая окажется неуправляемой.
Ревуну вовсе не хотелось участвовать в этом действе, но Длиннотень не оставил выбора. В таких делах он мастер.
По старой дороге на плато поднимались несколько сот человек. Они тянули за собой закрытый черный фургон. Обычно в подобные повозки впрягают слонов. Никакое гужевое животное, как его ни истязай, не приблизится к ловушкам для Теней. Но рабы боялись Длиннотени пуще любого иного зла. Они слишком хорошо знали, на что способен их хозяин.
Люди подкатили фургон задом к главной ловушке.
– Ну что ж, приступим, – хихикнул Длиннотень. – Ночью, в ведьмин час, твоя старая подружка сделается абсолютно безобидной.
Ревуну не верилось в это.

73

Душелов сидела посреди поля, и выглядела она как самый обыкновенный пень. Кругом вились вороны. Их тени плясали на пшеничной стерне. Вдалеке угадывались очертания незнакомого города.
Появился Жабомордый:
– Они что-то затевают.
– Я это поняла, когда вороны перестали меня слушаться. И что же готовится, интересно?
Ухмыльнувшись, бес описал увиденное.
– Либо они забыли принять тебя в расчет, либо хотят, чтобы ты меня дезинформировал. – Она двинулась к городу. – Но в этом случае они бы постарались обмануть и ворон, разве не так?
Бес промолчал. Риторический вопрос.
– Но почему вся эта возня – днем?
– Потому что ночью та, кого Длиннотень боится до смерти, способна на любые сюрпризы.
– Понятно. Но до темноты они не сделают своего хода. Им нужно, чтобы она была в полной силе.
Жабомордый зароптал – мол, сколько еще ему ждать обещанного освобождения?
Душелов расхохоталась. Это был смех шаловливой девчушки.
– Думаю, уже вечером будем в расчете. Если сделаешь из меня хорошую иллюзию.
– Что сделаю?
– Давай осмотрим для начала город. Как он называется?
– Дхар. То есть Новый Дхар. Старый Дхар оказал упорное сопротивление Хозяевам Теней, когда они вторглись в страну, и был уничтожен.
– Интересно. И как тут относятся к Хозяевам Теней?
– Не жалуют.
– А ведь выросло новое поколение. Это может быть забавным.

Когда наступила темнота, огромная площадь в центре Нового Дхара оказалась необычно пустой и тихой, если не считать каркающих и пикирующих ворон. Приблизившись к ней, человек испытывал холод и страх и спешил ретироваться.
На бордюре фонтана сидела женщина, болтая ногами в воде. Вокруг кишели вороны – одни улетали, другие прилетали. На краю площади, в тени, притулившись к стене, за женщиной наблюдала другая. Это была скрюченная, сморщенная старуха; вечерний холод заставлял ее кутаться в лохмотья. Казалось, обе готовы ждать вечно.
Их терпение было вознаграждено.
В полночь появилась Тень, огромная, страшная. В Новом Дхаре даже те, кто не обладал магическими талантами, ощущал эту жестокую темную силу на расстоянии многих миль.
Плакали дети, матери пытались их успокоить. Отцы запирали двери, спешили укрыть своих жен и чад.
Тень с ревом ворвалась в город и понеслась к площади. Закаркали, заметались вороны. Могучая голодная тварь налетела на ту, что сидела у фонтана.
Женщина засмеялась. И исчезла.
Вороны насмешливо галдели. Женщина хохотала, стоя на краю площади.
Тень развернулась и снова атаковала. Но женщины не оказалось на месте. Только хохот позади Тени.
Жабомордый, притворяясь Душелов, целый час водил Тень по городу, по местам, где она могла убивать и уничтожать, превращая эти места в очаги ненависти, которая будет долго и тщательно подпитываться. Тень была неутомима и упорна, но глупа. Ее не заботило, какую память она оставит по себе в Новом Дхаре; она лишь ждала, когда преследуемая допустит ошибку.
Старуха на площади неторопливо поднялась и заковыляла к дворцу наместника Длиннотени. Вошла беспрепятственно – часовые будто ослепли. Проковыляла в комнату для хранения ценностей, где наместник копил сокровища, отнимаемые у жителей, и открыла массивную дверь, секрет которой, считалось, известен лишь хозяину. В хранилище она из старухи превратилась в Душелов. Ей было очень весело.
Пока Жабомордый дурачил Тень, Душелов успела узнать ее повадки. Тень вынуждена преодолевать все расстояние между двумя точками, бес обходится без этого. Если охотница не зазевается, он так и будет уходить из-под удара.
Изучив Тень, Душелов поняла, куда ее можно заточить.
Она потратила час на изготовление вместилища для Тени, затем еще час на мелкие чары, способные сбить монстра с толку. Даже если кто-нибудь освободит Тень, она уже и не вспомнит, зачем явилась в Новый Дхар.
Душелов вышла и притворила дверь, оставив щелку. Затем изменила облик, прикинувшись одним из дворцовых стражей. И отправила Жабомордому мысленный сигнал.
Бес примчался на зов. Материализовавшись рядом, он приплясывал от счастья – ему удалось заманить охотницу в ловушку. Душелов захлопнула за Тенью дверь и наглухо запечатала. Ухмыляясь, Жабомордый сказал:
– Было весело! Если б не дела в моем мире, я бы играл вот так еще сотню лет. С тобой не соскучишься.
– Это что, намек?
– Да, моя радость. Мне будет недоставать и тебя, и Капитана, и всех ваших друзей. Может, я еще навещу вас. Но у меня дела в других местах.
Душелов захихикала детским голоском:
– Ну хорошо. Побудь со мной, пока не выберусь из города, а потом можешь идти на все четыре стороны. Клянусь, потеха будет славная! Хотела бы я увидеть рожу Длиннотени, когда он узнает. Он вовсе не так умен, как ему кажется. У тебя найдутся приятели, которые согласятся поработать на меня?
– Знаю пару-тройку любителей приключений. Спрошу их.
И они пошли, смеясь, как напроказившие дети.

74

Беременна.
Никаких сомнений.
Стоило целительнице произнести это слово, как все прояснилось. И усложнилось.
Одна-единственная ночь. Вот уж не думала не гадала, что такое может произойти со мной. Однако произошло, и я, раздутая, как тыква-горлянка, сижу в моей крепости к югу от Таглиоса и пишу Анналы, и гляжу на дождь, который льет вот уже пятый месяц, и мечтаю снова спать на животе или на боку и ходить, не переваливаясь по-утиному.
Радиша окружила меня стаей женщин; они втихую смеются надо мной. Я пытаюсь вылепить солдат из их мужчин, едва ноги волочу после учений, а эти кумушки показывают на меня пальцем и судачат: вот, мол, почему женщины никогда не выбиваются в генералы. Трудно порхать как бабочка, когда живот тянет к земле.
Кто бы там ни прятался, в резвости ему не откажешь. Судя по рывкам да кувыркам, он готовится стать атлетом – бегуном на большие дистанции или борцом-профессионалом.
Что ж, в отведенный мне срок я уложилась. Почти все, что хотела внести в Анналы, уже там. Если верить женщинам, все мои страхи и сомнения напрасны, роды я переживу, и будет еще пять-шесть недель, чтобы восстановиться, прежде чем спадет вода и войско отправится в новый поход.
От Костоправа регулярно приходят письма, их перебрасывает через реку баллиста. В Дежагоре спокойно. Костоправ хочет присоединиться ко мне, а уж как я этого хочу! Помимо прочего, было бы легче переносить беременность. В тот день, когда вода в Майне сойдет и восстановится переправа, я устремлюсь на северный берег, а он – на южный.
Я полна радужных надежд, как будто моей сестрицы, вечно все портящей, вообще не существует. Она знает обо мне – ее вороны всегда здесь. Я их не гоню, пусть шпионят. Может, уймется наконец сидящий в ней дьявол.
А вот и Рам, прямо из бани. Видят боги, чем ближе роды, тем более странно он себя ведет. Словно это его дитя я ношу под сердцем.
Похоже, он боится, как бы не случилось со мной того же, что и с его женой и ребенком. Ведет себя как одержимый манией преследования. Постоянно озирается, кидается на любой звук. А входя в комнату, обшаривает все углы и темные места.

75

Для такого поведения имелась серьезная причина. Рам кое-что узнал, и это стоило ему жизни.
Он погиб, сражаясь со своими братьями-душилами, когда те пришли за моей дочерью.
Нарайяну конец. Он все еще где-то ходит, может быть, даже ухмыляется по своему обыкновению, но недолго ему осталось. Если до него не доберутся мои воины, которые разыскивают людей с несмываемыми красными пятнами на ладонях, то поймаю я. Он даже не подозревает, насколько я опять сильна. Из-под земли достану мерзавца и сделаю его святым душилой гораздо раньше, чем ему бы хотелось.
Зря я ему доверилась. Ведь не сомневалась, что у него свои планы. Всю жизнь меня предают. Но как я могла догадаться, что Нарайяна и его душил с самого начала интересовала не я, а дитя, растущее в моем чреве? Нарайян оказался превосходным актером.
Подонок ухмыляющийся. Вот уж обманник так обманник.
Я не успела даже подобрать имя для девочки, как они забрали свою Дщерь Ночи.
Мне бы следовало догадаться обо всем, когда меня ни с того ни с сего перестали мучить кошмары. То есть когда был совершен обряд посвящения. Ведь посвящали не меня. Я-то не изменилась. Меня так легко не пометишь.
Рам, хоть и обладал всего лишь желтым румелом, узнал, что душилы явятся за ней. Он прикончил четверых, если верить женщинам, а потом сам был убит Нарайяном. Шайка пробилась из крепости. А я все это время лежала без сознания.
Нарайян поплатится. Я вырву сердце из его груди и заткну им пасть его богине. Они даже не представляют себе, что их ждет.
Ко мне вернулась сила. Горе вам, Длиннотень, моя сестра, обманники и сама Кина, если ты посмеешь встать на моем пути.
Будет вам Год Черепов.
Я закрываю Книгу Госпожи.

Концесловие: Там, внизу

По равнине гуляет неутомимый ветер. Что-то шепчет обширной, от горизонта до горизонта, россыпи бледно-серых камней, поет разбросанным тут и там глыбам. Он играет листьями и пылью, залетевшими сюда издалека, и шевелит длинные черные волосы на высохшем мертвеце, который пролежал здесь многие десятилетия.
Играючи ветер кидает в распяленный безмолвным криком рот лист, затем выхватывает его оттуда.
Глыбы, похожие на столбы, можно принять за останки древнего города. Но это будет ошибкой – слишком редко и хаотично они расположены. Ни одна не опрокинута и не разломана, хотя в некоторых за века ветер проточил глубокие выемки.
Когда встает и заходит солнце, в его лучах глыбы сверкают, словно золотые. Несколько недолгих минут на их поверхности светятся призрачные лики.
Для тех, кого помнят, это своего рода бессмертие. Ночью ветры утихают, и на плато Блистающих Камней воцаряется тишина.

Серебряный клин

1

Вести этот дневник мне присоветовал не кто иной, как Ворон. Но я сильно сомневаюсь, что он будет гордиться своей идеей, если сподобится однажды прочитать мою писанину. Потому как я здесь почти нисколько не привираю. Даже о лучшем моем кореше рассказываю правду и только правду.
Все мы не без греха. Что до Ворона, то он недостатками набит под завязку, изо всех дырок вываливаются. Но все же это отличный парень – для свирепого маньяка, в грош не ставящего хоть чужую, хоть свою жизнь. И если Ворон пожелает стать твоим другом, уж поверь, он жизнь свою положит за тебя. А дружба с тем, у кого три руки, а в каждой по ножику, дорогого стоит.
Моя фамилия Ящик. А имя – Филодендрон. За что спасибо мамане. Ворону я не рассказывал, почему пошел в армию. А причина проста: не мог я ужиться с сиволапыми вахлаками, которым ничего не стоит наделить свою дитятю таким вот имечком. У меня семь сестер и четверо братьев – это на тот момент, когда я в последний раз считал их по головам. И каждого назвали в честь какого-нибудь дурацкого цветка.
Когда девочку кличут Ирисом или Розой, это еще куда ни шло. Но моего братца нарекли Фиалкой, а другого – Петуньей. Это что же за родители такие, а? Чем им не угодили нормальные мужские имена, Еж или там Кабан?
Да пропадите вы пропадом, селючье безмозглое! Только и умеете, что в грязи копаться от зари до зари. Картошка, кабачки, лук, пастернак, брюква. Турнепс! До сих пор ненавижу проклятый турнепс. Бедные свиньи, как они могут такое жрать?
Стоит ли удивляться, что при первой же возможности я сказал родне «прости-прощай»?
А ведь родня пыталась меня удержать. Папаня, дядья, братья и племянники – ох и взбеленились же! Но тот старый сержант зыркнул – как оглоблей приложил. Мигом все стушевались и разбрелись по своим дворам. Вот это взгляд, мне б таким обзавестись! Я с малолетства мечтал вырасти крутым, чтобы только брови сдвинул, а у недруга уже полные штаны. Но похоже, с этим нужно родиться.
Вот у Ворона есть такое свойство. Лишь глянет на задиру – и у того в лице ни кровинки.
Так что записался я в армию, прошел обучение и взялся за солдатскую лямку. Довелось послужить и у Перо под началом, и в отряде у Шепот, но дольше всего – здесь, на севере. Оно конечно, зря я себе армейскую жизнь в таких веселых красках рисовал – ненамного она приятнее, чем возня с картохой. Но солдат из меня вышел справный, и быть бы мне сержантом, кабы я не залетал всякий раз, когда меня представляли к этому чину.
В конце концов спровадили меня к черту на кулички. Сказали, перевод в Вечную Стражу – великая честь, но я же не такой простак, чтобы в это поверить.
Там-то я и познакомился с Вороном. Вот только он тогда носил имя Грай. Конечно, я знать не мог, что он шпионит для Белой Розы. Да и никто не догадывался, иначе быть бы Ворону покойником. С виду обычный старый калека. По его словам, служил у Хромого, был тяжело ранен в ногу, пришлось уйти из армии. Поселился в брошенном доме, мало-мальски его подлатал. Жил бедно, перебивался случайными заработками – наши стражники, получая хорошее жалованье, вконец разленились, да и тратить деньги в сотне миль от Великого леса, кроме как на пойло, было не на что. А потому для Грая всегда находилось дельце: сапоги надраить, помыть в казарме полы, выскоблить лошадь. Полковник регулярно звал его прибраться у себя в штабе, а потом они играли в шахматы. Там-то мы с Вороном и зацепились однажды языками.
И мне сразу показалось, что у этого субчика двойное дно. Конечно, я не про подозрения насчет его связи с Белой Розой – их не было вовсе. Я про то, что он ну никак не смахивал на беглого крестьянина вроде меня или на выходца из городских трущоб, для которого воинская служба – единственный в жизни выбор. Ворон, когда хотел, мог блеснуть аристократическим лоском. Он говорил на пяти или шести языках, умел читать, и при мне они со стариком-полковником вели разговоры о вещах, в которых я ни бельмеса не смыслю.
И возникла у меня, стало быть, гениальная идея. Надо бы с этим парнем задружиться, пусть он меня научит письму и чтению.
Оно ведь как повелось с незапамятных времен? Вступай, дружок, в наши ряды, будет тебе вволю приключений и вообще жизнь – малина. Ага. Вот овладею грамотой, да и сделаю армии ручкой, а приключений и прочих радостей мне и на гражданке хватит.
Что другие насчет службы думают, судить не берусь, не та у меня натура, чтобы лезть к людям с расспросами о подобных вещах. Могу только за себя сказать: за что бы ни взялся, обязательно выходит не совсем так, как задумывалось. «Не совсем» – значит «совсем не». Вот как так получилось, что мои радужные планы на жизнь обернулись сущим кошмаром? Почему я теперь делю чердачную комнатушку с горьким пьяницей, чей главный талант – выхлестывать зараз три галлона самого дешевого на свете вина, а потом его же и выблевывать?
Долго ли, коротко ли, а все-таки я расположил к себе Ворона, и взялся он меня натаскивать. Ох и необычный же приятель мне достался! Да и боком вышла эта дружба, когда заварилась поганая каша и выяснилось, что мой наставник – шпион. Не сносить бы мне башки, если б мои начальники не объединились с начальниками Ворона. А иначе как бы они совладали с подземным чудищем? Нам, стражам Курганья, за то и платили не скупясь, чтобы мы за могилой этого монстра приглядывали.
Тогда-то я и узнал, что на самом деле моего дружка зовут Вороном. Он успел послужить в Черном Отряде, отобрать у Хромого малютку Белую Розу и спрятаться вместе с нею в богами забытой глуши. Там она и росла под его заботливой опекой, пока не стала достаточно взрослой, чтобы принять свое предназначение.
Я думал, что он умер. Да все были уверены в его смерти, и свои, и чужие. Даже Белая Роза. Она ведь любила Ворона, причем не так, как любят брата или отца. Аккурат по этой причине он прикинулся покойником и был таков. Не вынес испытания любовью. В диковинку ему было это чувство, да и не в радость. Куда проще и привычнее убегать.
Убежать-то он убежал, да только от любви, которая жила в нем самом, не избавился. Ворон не придумал ничего лучше, чем под личиной Грая заняться шпионством. Он надеялся разыскать для Белой Розы какое-нибудь могучее оружие, которое поможет ей одержать наконец верх над Госпожой, моей самой набольшей начальницей.
Но тут нежданно-негаданно судьба взялась за веселку и все перемешала. Глядь – а Властелин, средоточие самого черного зла во вселенной, уж проснулся и полез из своей могилы. И чтобы его остановить, надо прекратить давние дрязги и объединить усилия. В Курганье прибыла Госпожа с ее наикошмарнейшими приспешниками и Белая Роза с Черным Отрядом. И пошла потеха!
А Ворон наивно верил, что можно вот так запросто подойти к Душечке и наладить отношения, как будто он ее вовсе и не бросал, как будто она не была уверена в его смерти столько лет.
Вот же дубина стоеросовая! Я в колдовстве и то побольше смыслю, чем он в бабах.
Стало быть, древнему демону позволили выкарабкаться из могилы, а потом накинулись на него скопом. Но был он до того могуч и злобен, что дух его уничтожить не удалось, только плоть. Эту плоть сожгли и прах развеяли. А душу заточили в серебряный клин. Был у них саженец, сын какого-то бога, и они знали, что это дерево вечное. Клин забили в ствол: авось обрастет древесиной и впредь не причинит никаких бед. Сделав дело, отправились восвояси. Ушла и Душечка в сопровождении колдуна по имени Молчун. Ушла со слезами на глазах. В ее сердце оставались какие-то чувства к Ворону, да только она не собиралась раскрывать перед ним душу. Не желала, чтобы все повторилось.
Ну а Ворон стоял столбом и таращился ей вслед. Не понимал, почему она его отвергла.
Правда, это ж надо быть таким дурнем.

2

Крайне странно, что это случилось так поздно. Наверное, людям было не до того, их полностью занимала вражда Госпожи и Белой Розы; очень уж хотелось узнать, чем все обернется для империи и восстания. Тогда казалось, на кону лежит половина мира – кто одержит верх, тот и приберет ее к рукам. Претенденты на господство прикидывали свои шансы и вели разведку. Никому не хотелось сломать себе шею на пути к сияющим высотам.
Поэтому не стоит удивляться, что идея стибрить серебряный клин впервые возникла у безвестных жуликов, живших в северной части Весла.
В ту пору вести из Курганья звучали слишком неправдоподобно – сортирные сплетни, да и только. Но Талли Шталя это не смутило, и однажды он забарабанил в дверь комнаты, где жил его двоюродный брат Смедз Шталь.
Помещение никак не могло похвастаться шикарной обстановкой. Тараканы, да грязь, да полдюжины заплесневелых краденых одеял, да груда пустых глиняных кувшинов из-под вина – возвратить их Смедз не удосужился. В «Шипе и короне» его заставили уплатить за проживание вперед, и кувшины он называл своими сбережениями. Когда настанет черный день, восемь пустых Смедз отдаст за один полный.
Талли эту затею считал дурацкой, о чем прямо говорил родственнику. Смедз имел обыкновение буйствовать во хмелю и бросаться вещами. Расколачивал свои сбережения вдребезги.
Черепки он не убирал, а лишь пинками отправлял их к стенке, так что подле нее выросли грязные холмы.
Смедз не думал, что кузена привело к нему дело, – скорее всего, просто охота лишний раз похвастаться своим фартом. Талли завел шашни с двумя замужними женщинами, в отсутствие мужей приходит им по дому помочь – само собой, не за спасибо. Живет с вдовой, но хочет ее выгнать и подыскать другую бабенку. Считает, что отлично устроился в жизни, а потому имеет право раздавать советы.
Талли все лупил в дверь, но Смедз не подходил к ней. У него гостили девчонки Кинбро со второго этажа, Марти, одиннадцати лет, и двенадцатилетняя Шина, – пришли на «урок музыки». Все трое были без одежды, кутались в истрепанные одеяла. И никаких инструментов, кроме кожаной флейты.
Смедз рявкнул на девчонок, и те прекратили хихикать и подпрыгивать. Люди не одобрят, если узнают, как он готовит малолеток ко взрослой жизни.
Бум-бум-бум…
– Эй, Смедз, открывай! Это я, Талли.
– Занят я…
– Открой, говорю! Я по делу пришел.
Смедз тяжело вздохнул, выпутался из тощих девчоночьих конечностей и поплелся к двери.
– Все в порядке, – проворчал он, – это мой кузен.
Пьяненьким соплюхам было наплевать, они даже не подумали прикрыться. Так и сидели да ухмылялись вошедшему Талли.
– Мои подруги, – кратко представил их Смедз. – Хочешь с нами? Они не против.
– Как-нибудь в другой раз. А сейчас избавься от них.
Смедз нехорошо посмотрел на родственника. Не слишком ли он настырен в последнее время?
– Все, девчонки, одевайтесь и проваливайте. У папочки деловая встреча.
Мужчины дождались, когда сестры облачатся в свои лохмотья. Смедзу даже в голову не пришло одеться. Направляясь к выходу, Шина шлепнула развратного «папочку» по ягодице и сказала: «Увидимся». Дверь затворилась.
– Накличешь ты себе беду на задницу, – проворчал Талли.
– Ерунду говоришь. Хочешь, познакомлю с их мамашей?
– А что, у нее деньжата водятся?
– Нет, зато на клык брать мастерица. Как заглотит – не выдернешь.
– Ох и развел же ты свинарник! Разве можно жить в такой грязи?
– Что поделать – горничная в отпуске. Как только вернется… Что же такое важное случилось, что ты испортил мне вечеринку?
– Слыхал, что творилось в Курганье?
– Да всякое рассказывают. Я особо не вникал – не мое это дело.
– А вот тут ты ошибаешься. Может, и про серебряный клин слышал?
Подумав, Смедз ответил:
– Ага. Его в дерево забили. Была у меня мыслишка до него добраться. Но я прикинул и решил: там серебра с гулькин нос, не стоит переться в такую даль.
– Не серебро дорого, братишка. А то, что в этом серебре.
Смедз Шталь никогда не слыл умником. Он обкатал услышанное в голове, но так и не сообразил, к чему клонит Талли.
– Не сочти за труд, объясни на пальцах.
– Можно и на пальцах. Берется здоровенный гвоздь, в него помещается душа Властелина. Стало быть, серебряный клин – уже не просто металлическая чушка. Теперь берется крутой колдун и мастерит из этой штуки крутой амулет. Как в легендах.
– А разве мы колдуны? – нахмурился Смедз.
Талли уже терял терпение.
– Мы будем посредниками. Доберемся до дерева, выдернем клин, спрячем и подождем, пока не поползут толки о его пропаже. А после вынем из тайника и загоним тому, кто больше заплатит.
Смедз еще больше нахмурился, до предела напрягая мозги. Пусть он не гений, зато у него в достатке хитрости и коварства и выживать он горазд.
– Как по мне, чертовски опасно. Этак и башки можно лишиться. Своими силами нам точно не обойтись.
– Правильно рассуждаешь. Добраться до клина и заполучить его – это самая легкая часть задачи, но и с ней мы вдвоем не справимся. Великий лес и к бывалым мужикам не больно-то ласков, а из нас с тобой какие лесовики? Нужны двое помощников, и чтобы один непременно умел ходить по чащобам.
– Талли, это значит, что добычу придется делить на четверых. И какой будет расклад?
– Ну, не знаю. Подождем, пока ребята назначат цену. И разве я заикался про четыре доли? Две, Смедз. Все должно остаться в семье.
Двоюродные братья поглядели друг другу в глаза, и Смедз сказал:
– У тебя уже есть план. Излагай.
– Тимми Локана знаешь? Который в армии служил?
– Да много ли он прослужил? Пока не смекнул, как сделать ноги. Годится, берем.
– И все-таки он успел познакомиться с воинскими порядками. В пути мы можем встретить солдат. Надеюсь, ты не слишком расстроишься, ежели Тимми найдут однажды в переулке с пробитой головой?
– Да с чего бы мне расстраиваться?
И правда, с чего? Вот если бы голову пробили Смедзу Шталю, это был бы повод для огорчения.
– Как насчет Старика Рыбы? Великий лес он знает, пушного зверя там промышлял.
– Гляжу, ты выбрал самых порядочных.
– Честные жулики – то, что нам нужно. А не подонки, которые попытаются хапнуть нашу долю. Ну так как, брательник? Согласен?
– Все-таки скажи сначала, что мы с этого будем иметь.
– Достаточно, уж поверь. Заживем как короли. Ну, решайся же. Поговорим с парнями?
– Почему бы и нет? – пожал плечами Смедз, оглядывая комнату. – Все равно заняться больше нечем.
– Тогда тебе стоит одеться.
Спускаясь по лестнице, Смедз буркнул:
– Переговоры – на тебе.
– Мудрое решение.
Уже на улице Смедз поинтересовался:
– Тебе случалось убивать?
– Нет, – ответил Талли. – Не возникало нужды. Но если придется – что тут сложного?
– Мне разок пришлось. Ножом по горлу. Это не так, как ты себе представляешь. Кровища во все стороны, звуки жуткие… И загибается парень не сказать что быстро. Все добраться до тебя норовит. До сих пор снится, как он лапы тянет, хочет утащить меня на тот свет.
Взглянув на него, Талли поморщился:
– Ну, так в следующий раз сделай это как-нибудь иначе.

3

Когда выдавалась достаточно светлая ночь, с северной опушки Великого леса появлялась тварь. Беззвучная, как тень, даром что хромая, она пробиралась в Курганье, в край, запретный для живых. Там стоял вечный смрад. В мелких могилах гнили бесчисленные трупы.
Ковыляя, тварь огибала неистлевшую тушу дракона и усаживалась на ляжки в яме, которую рыла одной лапой, ночь за ночью, с превеликим терпением. Трудясь, она часто оглядывалась на запад, где в нескольких сотнях ярдов виднелись развалины города и гарнизонных построек.
Войскам этого гарнизона вменялось в обязанности не пускать в Курганье злонамеренные личности и примечать малейшее шевеление погребенного древнего зла. Но после той грандиозной битвы, в которой была покалечена тварь, погиб дракон и подвергся опустошению город, необходимость в вооруженной охране отпала.
Вот только никому из начальства не пришло в голову поставить перед уцелевшими стражниками новые задачи. Кое-кто из военных так и остался в Курганье, не зная, куда податься и чем заняться.
Для зверя эти люди были заклятыми врагами.
Не будь он увечен, их близкое присутствие нисколько бы его не тревожило. Из схватки с любым отрядом он бы вышел победителем. Но перебитая лапа и десяток незалеченных ран резко снизили шансы, и нынче тварь не угналась бы за обнаружившим ее солдатом, не помешала бы ему добраться до лагеря и отправить хозяевам весть птичьей почтой.
Эти хозяева необычайно жестоки и опасны, и уж от них-то зверь точно не ушел бы живым, даже будь он здоров и полон сил.
Тот же, кому служил зверь, не мог его защитить. Тело господина разрубили и сожгли, в череп ему вбили серебряный клин – и в эту ловушку угодила его душа.
Тварь носила собачий облик, а что до ее величины, та произвольно менялась. Уж такова была магическая натура этого существа, позволявшая представать хоть плюгавой шавкой, хоть чудищем размером с некрупного слона. Вдвое больше боевого коня – вот самый удобный размер.
Многих врагов своего господина умертвила тварь в том великом сражении, но в конце концов противник применил могучие чары и изгнал ее с поля боя.
С тех пор зверь снова и снова прокрадывался назад, преодолевая страх, боль и отчаяние. Подчас рушились стены его ямы, иногда она заполнялась дождевой водой. И всякий раз землекоп был вынужден трудиться под бдительным взором надежнейшего стража, оставленного победителями.
Среди костей росло одинокое деревце. Практически бессмертное, оно неизмеримо превосходило силой ночного копальщика. Деревце было божьим чадом. Еженощно оно пробуждалось, ощутив появление зверя. И отклик всегда был одинаков.
Меж древесных конечностей вспыхивало голубое сияние. К чудовищу устремлялась яростная бледная молния. Хоть и не гремела она и не трещала, а лишь слабо шипела, на зверя обрушивался страшный удар – так взрослый, рассвирепев, бьет малое дитя.
Молния не ранила, но причиняла невыносимую боль. Зверь тотчас ретировался – чтобы дождаться следующей ночи и на самую малость углубить яму, прежде чем снова проснется древесное божество.
Упорство давало плоды – работа понемногу продвигалась.

4

Ворон стоял столбом, а Душечка уезжала. Вместе с Молчуном и другими парнями – их горстка осталась от Черного Отряда, грозного наемного войска. Да и не были они уже наемниками. Когда-то Отряд служил Госпоже, потом обиделся на нее за что-то и переметнулся к мятежникам. Долгое время их армия, по сути, из него одного и состояла.
Ворон смотрел, как колонна втягивается в лес. Я б не удивился, если бы он уселся на землю и разревелся точно дитя. Как же – все уехали, а его бросили!
Но он не проронил ни слезинки.
Сказать по правде, я в жизни не встречал столь же крутого и лихого парня. И нечасто свою крутость да лихость он пускал на благие дела. Я чуть в штаны не нагадил, когда открылось, что на самом деле он не Грай, а Ворон. Немало лет тому назад некий Ворон вступил в Черный Отряд. И хоть он дезертировал, не прослужив и года, все же успел прослыть самым отъявленным головорезом. И вот теперь этот самый злодей – рядом со мной.
– Пора убираться отсюда, – сказал он. – Дадим им пару часов, чтобы не подумали, будто мы увязались.
– Мы?
– Неужто тебе охота и дальше здесь гнить?
– Это же дезертирство!
– Начальство не знает, жив ты или нет. Потери еще не сосчитаны. – Он пожал плечами. – А впрочем, дело твое.
Он хотел, чтобы я отправился вместе с ним. Кроме меня, у него никого не осталось. Но прямо сказать об этом не отважился. Эх, Ворон, не так уж ты и толстокож, оказывается.
Что в Курганье мне нечего ловить – это я понимал прекрасно. А еще не было ни малейшего желания возвращаться на родину, к картофельным грядкам. Из моих приятелей, кроме Ворона, не выжил никто.
– Ладно, я с тобой.
Он пошел в город. Хотя назвать городом то, что осталось после битвы, можно лишь с огромной натяжкой. Я тащился рядом с Вороном. Через некоторое время он сказал:
– Когда я служил в Отряде, Костоправ был мне другом. Ну, может, и не другом, но чем-то вроде…
Я видел, что Ворон растерян и смущен.
Теперь Костоправ командует Отрядом. Когда знался с Вороном, был мелкой сошкой, но с той далекой поры сменилось несколько Капитанов. А смущен и растерян Ворон потому, что они с Костоправом сцепились в тот день, когда был побежден Властелин.
Похоже, Ворон стремился угодить Душечке. Вот и решил избавить ее от проблем, покончить с Госпожой, которая в той битве растеряла свои чародейские силы. А Костоправ сказал: «Не бывать по-твоему» – и уперся рогом. Всадил Ворону стрелу в бедро, дабы убедить в серьезности своих намерений.
– Разве можно считать другом того, кто просто отойдет в сторону и позволит тебе сделать, что в башку взбредет?
Ответом на мой вопрос был недоумевающий взгляд.
– Может, он больше ей друг, чем тебе. Говорят, они часто и подолгу бывают вдвоем. Вот и сегодня вместе уехали на закат. Ты ведь знаешь, как эти солдаты дорожат своими братскими узами – одна семья, в любой беде друг за дружку горой, Черный Отряд против всего мира. Сам же мне об этом уши прожужжал.
Я бы мог и другие доводы привести, на пальцах объяснить, как Отряд относится к своим беглым братьям. Да что толку?
Храбрее бойца, чем Ворон, на свете не сыщешь. Никто и ничто не заставит его отступить. А вот что касается дел душевных, тут он откровенно слаб. Всегда готов собрать вещички и дать деру. Сбежал из Отряда, сбежал от Душечки.
Но они-то сами могут о себе позаботиться. Сдается мне, самая большая глупость в его жизни, не дающая его совести покоя, – это бегство от родных детей.
А случилось это, когда Ворон записался в Черный Отряд. Возможно, у него были причины так поступить, на тот момент более чем серьезные. Но как оправдает себя отец, оставивший на произвол судьбы беспомощных мальцов? Ничего не сделавший, чтобы их пристроить? Он даже не говорил никому о своих детях, пока был Вороном. Назвался Граем, только тогда и попытался про них разузнать. Они уже выросли, конечно. Если живы остались.
Он так ничего и не выяснил.
Я полагал, что теперь он будет искать по-настоящему. А чем еще ему заняться? И Ворон, бредя на юг по лесной дороге, производил такие звуки, будто планировал этот самый розыск.

Мы добрались до Весла, и там мой попутчик ушел в запой. Да так в нем и застрял.
Я тоже пил горькую. Менял непотребных девок. Но ведь любому мужику, долго прожившему в диких краях и попавшему в город, охота как следует оттянуться. За четверо суток я наоттягивался вдосталь, еще за сутки вылечил похмелье. Пошел узнать, как дела у Ворона, – а он, оказывается, только начал гулеванить.
Тогда я с ним расстался и снял дешевый угол. Подрядился охранять богатую семью – не самый трудный заработок. До Весла доползли разные слухи о случившемся в Курганье. Богачи чуяли наступление нехорошей поры и желали прикрыть себе задницу.
Где-то в этом же городе были и Душечка со своей шайкой, и Госпожа с Черным Отрядом. Потом и те и другие убрались, и наши пути ни разу не пересеклись.

5

На четвертый день пути Смедз уже проклинал Талли и его затею. По ночам в лесу колотун, а дождь зарядит – нигде не спрячешься. Орды насекомых так и норовят тебя схарчить, и если от постельных блох, вшей и клопов еще можно как-то избавиться, то от здешнего гнуса – черта с два. На земле толком не выспишься, как ни гнездись меж камней, корней и побегов. Да еще попробуй усни под всенощный лесной гам.
От Старика Рыбы слова не дождешься, зато ухмыляться он горазд – смешно ему, что в лесу ты беспомощен, как младенец.
Да ты, козел, попробуй на северной стороне Весла пожить, посмотрим, долго ли протянешь.
Приятно будет глотку тебе резать, сволочь.
Тимми Локан – тоже фрукт еще тот. Рыжий, как морковка; болтливый, как сорока. Все шутки шутит. Правда, они обычно потешные – Тимми здорово умеет их преподносить. Его тыковка – сущая копилка для острот, их там тьма-тьмущая. Иные неплохо бы заучить, они такие забористые – друзьям бы понравились. Вот только что-то с ними не то – вспоминаются туго и уже не пробирают. Ладно, ну их к черту. Любая хохма через четыре дня не смешит.
И ведь не напоказ этот сморчок веселится – он и впрямь не унывает никогда. Утро встречает так, будто начинается самый лучший день в его жизни. И пусть этот день выйдет трижды поганым, ввечеру Тимми будет рад-радешенек. Среди коротышек редко встретишь весельчака, обычно это задиристый и надоедливый народец. Задиристому да надоедливому отвесишь тумака, рявкнешь ему: «Заткнись!» – и никаких тебе угрызений совести.
Талли происходящее нравилось еще меньше, чем Смедзу. Но кузен держал сторону Рыбы.
И Смедз не мог не признать, что они правы. Вот только сомневался, стоит ли экспедиция таких мучений. Когда ветки хлещут по морде, корни хватают за ноги, шипы в кровь царапают кожу, паутина так и норовит облепить голову… А хуже всего мозоли. Кажется, первые Смедз натер еще до того, как Весло скрылось из виду. Он выполнял все советы Рыбы, но становилось только хуже. Благодарение богам, хоть зараза не проникла в язвы. А дурачок Тимми знай травит бодрые армейские байки, о парнях, которым из-за дурной мозоли отпилили ногу по колено. Так бы и пришиб гаденыша!
Все эти беды – из-за Старика Рыбы, уговорившего спутников идти в стороне от дороги. Надо-де продвигаться скрытно, на тракте возможны нежелательные встречи. Никто не должен знать, куда они направляются. Если их увидят, то запомнят, а после, когда дело будет сделано, заподозрят. Конечно, это совершенно ни к чему. Но как же тяжко пробираться через заросли, хоть Рыба и не сбился в чащобе ни разу с пути.
Талли это не нравилось еще больше, чем Смедзу, но он во всем поддерживал старика.
Четвертую ночь в лесу Смедз проспал как убитый. Он уже до того вымотался, что мог заснуть мертвым сном в любой обстановке.
– А ты крепчаешь, Смедз, – отметил бывалый проводник. – Мы еще сделаем из тебя мужчину.
Тут бы Смедз его и прикончил, но слишком уж хлопотное это дело – освобождаться от лямок, вставать, нападать…
Пожалуй, больше всего изматывала кладь. Он тащил на спине восемьдесят фунтов барахла, и хотя часть продуктов уже была съедена, ноша нисколько не полегчала.

Через восемь суток, вскоре после полудня, они добрались до места. Смедз стоял на лесной опушке и видел перед собой Курганье.
– Так это здесь было знаменитое побоище? Что-то не впечатляет ни хрена.
– Курганье уже не то, что было раньше, – согласился с ним Старик Рыба.
– У тебя хоть имя-то есть, кроме Старика?
– Рыба.
– Я про настоящее имя.
– А чем Рыба не нравится?
Неразговорчивый, сука.
– Это наше дерево? – спросил Тимми. – Вон там?
– А то чье же? – хмыкнул Талли. – Других я вокруг не вижу.
– Деревце, я тебя обожаю! – прокричал Тимми. – Ты меня сделаешь богатеньким.
– Рыба, – обратился Талли к Старику, – прежде чем идти за клином, нужно отдохнуть.
Сощурившись, Смедз посмотрел на родственника. Впервые за весь поход тот позволил себе нечто отдаленно похожее на жалобный тон. А ведь кузен капризен и раздражителен – Смедз все гадал, долго ли он продержится. В дороге Талли помалкивал, и это помогало Смедзу терпеть тяготы. Значит, у клина и впрямь невероятная цена, если родственничек готов на все, чтобы до него добраться.
Неужели это она – сказочная добыча, которую двоюродные братья ищут всю жизнь? И этот куш вот-вот упадет им в руки? Да ради него Смедз готов выдержать любые испытания.
Рыба поддержал Талли:
– Приступить можно завтра в ночь, не раньше. А лучше послезавтра. Сначала – разведка. Надо знать эту местность не хуже, чем тело своей милашки.
Смедз нахмурился. И это неразговорчивый Рыба?
– Подыщем надежное место для основного лагеря и устроим запасной, на всякий случай.
Услышанное вывело Смедза из себя.
– Что еще за морока? На кой все это нужно? Не проще ли пойти, да срубить хренов дрын, да свалить отсюда?
– Смедз, заткнись! – рявкнул Талли. – Твою мамашу! Где ты был последние десять дней? Вытряхни дерьмо из ушей и перестань ими хлопать, и мозги куриные хоть разок примени по назначению.
Смедз умолк. Его уши вдруг обрели сверхъестественную чуткость и уловили зловещий тон в голосе Талли. Уж не жалеет ли кузен, что взял Смедза на дело? Уж не считает ли его слишком тупым, чтобы оставлять в живых? Уж не сквозит ли во взгляде Талли то же презрение, с каким частенько смотрит на спутников Рыба?
Смедз опустил веки, отгородился от товарищей темнотой, чтобы сосредоточиться и вспомнить услышанное в походе, но не обдуманное из-за нехватки душевных сил, которые тратил на жалость к себе.
Все верно, нельзя просто так пойти и свалить чертов тополь. За Курганьем наблюдают солдаты. А кроме военной силы, дерево защищено своей собственной, колдовской, по слухам, весьма и весьма немалой. Не обладай оно этой мощью, как бы пережило битву с величайшим в мире злом – злом, которое из самой земли вырывало потроха?
Ну да ладно. Смедз и не рассчитывал на легкий успех. Он готов потрудиться, как не трудился никогда в жизни. И он будет крайне осторожен. Надо держать ухо востро и без устали шевелить мозгами. Это не девчонок Кинбро «музыке» учить.

День и ночь провели в лагере. Даже Старик Рыба согласился с тем, что отдых необходим.
Следующее утро было решено посвятить разведке.
– Ты остаешься, – сказал Талли Смедзу. – Вон, аж до самой задницы ноги стер. Слушайся Рыбу, он тебя полечит. Чтобы здоровым был, когда придет время возвращаться. Пошли, Тимми.
– Куда идете-то? – спросил Смедз.
– Попробуем в город сунуться, осмотреться там.
Они ушли. Через час вернулся Рыба.
– Быстро ты. Подыскал место?
– Подыскал, только не очень удобное. С тех пор как я был здесь последний раз, русло реки сместилось на двести ярдов. Придется обойтись без утренних пробежек. Дай-ка на ноги твои гляну.
Смедз вытянул их. Рыба опустился на корточки, поворчал, трогая мозоли.
– Плохо? – кривясь, спросил Смедз.
– Видывал я и похуже, но нечасто. Вот тут омертвение… Здесь вроде тоже. – Его лицо на миг стало рассеянным. – Мой грех. Ведь знал, что ты сопля зеленая и у Талли порядка в башке не больше, чем в курятнике. Не надо было мне соглашаться на такую спешку. В начале поспешишь – в конце пожалеешь.
– Ты уже решил, как распорядишься своей долей?
– Нет. Хочешь дожить до моих лет, обзаведись привычкой слишком далеко вперед не заглядывать. Не так уж много шансов, что желание исполнится. Живи сегодняшним днем, парень. Пойду поищу, чем тебя подлечить.
Человек с седыми кудрями и прямым, как шест, хребтом скрылся в лесу. Проводив его взглядом, Смедз постарался выгнать из головы худые мысли. Не хотелось оставаться с ними наедине.
Рыба вернулся с охапкой травы:
– Накроши и сложи вот сюда, в мешочек. Каждой травки – поровну.
Трав было три.
– Набей потуже, а потом лупи палкой, вот она. Время от времени переворачивай – надо размять хорошенько.
– И долго лупить?
– Стукни тысячу раз, а лучше тысячу двести. Потом переложи сюда, в котел. Добавь кружку воды; вари, помешивая.
– А дальше?
– Готовь второй мешок. И в котелке мешай через каждую пару минут.
Старик опять исчез в лесу, даже не сказав, зачем отлучается.
К его возвращению Смедз уже отлупил третий мешочек. Рыба принюхался.
– А ведь можешь, если захочешь. – Он сел, снял котел. – Хорошо. Заканчивай с мешком.
Он разорвал на повязки самую старую рубашку Смедза, завернул в тряпки сочащуюся листвяную пульпу. Прохладная, слегка пощипывающая, припарка мигом ослабила боль.
Рыба и другим полечил ноги. Свое дело этот лесовик знал на славу.
Откинувшись на ствол дерева, Смедз лежал и маялся сомнениями. Не был уверен, что сумеет поднять руку на Старика. А если и сумеет, хватит ли духу ее опустить?
– Тут еще живут человек шестьдесят-восемьдесят, – сообщил Талли. – Солдатня по большей части. Мы подслушали разговор: через пару дней уйдет большой отряд. Есть смысл подождать. А пока освоимся здесь хорошенько.

Осмотр Курганья начался после захода солнца, при свете лунной четвертушки.
В домах не горели окна, городок будто вымер. Самое время прочесать местность.
Четверо растянулись в цепь. Они шли, едва видя друг друга. Талли вел подельников к дереву.
«Да разве ж это дерево? – думал Смедз. – Так, поросль. Тополек футов пятнадцати в высоту, с серебристой корой и толстеньким стволом. Ничего в нем примечательного. Откуда же такая грозная репутация?»
Шагая, он вдруг уловил блеск металла. Клин! Он и правда существует!
Едва заметив его, Смедз ощутил и пульсирующую, расточающуюся окрест темную силу. Будто клин – это вовсе не металлический штырек, а сосулька из чистой ненависти.
Он содрогнулся и с трудом отвел глаза.
Да, серебряный клин – не выдумка. Богатство рядом, рукой подать. Осталось только завладеть им.
Он прибавил шагу. И вдруг путь перегородила длинная, низкая каменная гряда. Странно. Откуда она взялась? Смедз не вспомнил о драконе, которому поручалось, прежде чем погибнуть самому, сожрать печально известного волшебника Боманца.
Будь посветлее, может, и удалось бы разглядеть лапы, с которых обвалилась потревоженная людьми земля.
Смедз уже почти взобрался на этот гребень, когда раздался звук – что-то вроде звериного сопения. А потом другой – шум разрываемой земли.
Высматривая товарищей, Смедз увидел только Талли футах в десяти; тот пристально глядел на дерево.
Что-то не так с этим деревом. У него мерцают кончики листьев, разливая синеватый призрачный свет.
Может, восходящий месяц шутки шутит? Смедз перебрался на ровное место, постоял, рассматривая дерево. И впрямь дела дивные, жуткие дела! А тополь сияет уже весь, от комля до макушки.
Смедз глянул прямо перед собой и обмер. С расстояния в полсотни футов на него кто-то таращился. Башка – что твоя квашня, глаза и зубы бликуют синевой дерева. Особенно ярко блестят клыки. Смедз отродясь не видал пасти с таким множеством зубов, вдобавок огромных и острых. Тварь двинулась к нему, а у него ноги приросли к земле.
Он в ужасе заозирался. Увидел, как сломя голову удирают прочь от дерева Талли и Тимми. Снова посмотрел вперед, и как раз в этот миг монстр прыгнул, разинув пасть, чтобы оттяпать у жертвы голову. Вдруг Смедза отпустило, он тоже чесанул что было духу. Гигантскими прыжками чудовище неслось следом. Еще миг, и схватит беглеца, как человеческая рука хватает летящего комара.
Но тут с дерева сорвалась голубая молния и отшвырнула зверя в сторону.
Смедз тоже крепко приложился о землю, но через миг вновь очутился на ногах, и боль нимало не убавила его прыти. Убегая стремглав, он ни разу не оглянулся.

– Я тоже его видел, – сказал Старик Рыба.
И Талли, твердивший, что страсти только примерещились Смедзу, был вынужден заткнуться.
– Все верно он говорит: большущая тварь, с дом величиной. Собака о трех лапах. Смылась, когда дерево по ней шарахнуло.
– Псина увечная? Да иди ты! И чем же она тут занимается?
– Копает, – ответил Смедз. – Пытается что-то достать. Она сопела и лапами шуровала – вот точно так же собака выкапывает кость.
– Вашу мамашу! Опять проблемы! Ну почему никогда не бывает без проблем? Теперь наверняка провозимся дольше, чем я рассчитывал. Значит, нельзя терять времени. Скоро кому-нибудь придет в голову та же идея, что и мне.
– Не резон пороть горячку, – сказал Рыба. – Надо все делать правильно, с холодной головой. Ну, это ежели ты рассчитываешь еще пожить и попользоваться богатством.
Талли раздраженно заворчал. Никто не желал сдаваться, даже Смедз, помнивший, как чудовище дышало ему в затылок.
– Пес Жабодав, – сказал Тимми Локан.
– Чего-чего? – буркнул Талли.
– Пес Жабодав. В той битве участвовало чудовище, его звали Пес Жабодав.
– Пес Жабодав? Откуда такая кличка?
– Почем я знаю? Я его из щенка не выращивал.
Глупая шутка, но все рассмеялись. Была в том потребность.

6

Три недели Ворон не просыхал. Однажды вечером я вернулся в наше жилище совершенно подавленный. В тот день я до полусмерти избил человека – придурка, который пытался ради выкупа похитить детей моего нанимателя. Хоть и был я кругом прав, на душе скребли кошки. И свербела нехорошая мыслишка: как ни крути, а в том, что я теперь зарабатываю на жизнь мордобоем, виноват Ворон.
А он был пьян в дымину.
– Ты только погляди на себя! Присосался к бурдюку, как к мамкиной титьке. Великий, знаменитый, жестокий, отчаянный Ворон. До того жестокий, что укокошил свою бабу в общественных садах Опала. До того отчаянный, что выходил один на один против Хромого. А теперь он валяется в грязи и хнычет, как трехлетнее дитятко с больным животиком. Слышь, герой, не пора ли встать и заняться делом? Сил моих нет на тебя смотреть, просто блевать тянет.
Он вяло, сбивчиво попросил меня заткнуться и отвалить. Мол, не мое это собачье дело.
– А вот черта с два – не мое! На чьи деньги снята эта дерьмовая комната? И почему я по ночам должен нюхать твою блевотину, разлитое винище да ночной горшок, который тебе самому лень опорожнить? И когда ты в последний раз переодевался, не припомнишь? Мылся когда в последний раз?
Он обругал меня, срываясь на визг. Я в жизни не встречал такого безмозглого и самолюбивого подонка. Это кем же надо быть, чтобы даже за собой не прибраться?
Я продолжал отчитывать Ворона, злясь и повышая голос. А он уже и не огрызался; похоже, его и самого от себя тошнило. Ну кто же согласится признать, что он и правда безнадежный, бесполезный кусок дерьма?
Наконец Ворон прекратил жалкое сопротивление – у него просто-напросто кончились силы. Он кое-как встал и убрался наружу, даже не обругав меня напоследок. С некоторых пор этот человек не сжигает за собой мосты.
Один парень, с которым мне довелось служить, рассказал, как надо обращаться с пьяницами. У него у самого отец пил по-черному, а потом завязал. Так вот, никогда не пытайтесь помогать алкашу, а если пытаетесь, поскорее бросьте это занятие. Не давайте пьянице поблажек и не принимайте от него оправданий. Устройте так, чтобы ему ничего другого не оставалось, как взглянуть правде в глаза. Бухарик ни за что не встанет на путь исправления, если только сам этого не захочет. Вот поймет наконец, что впереди пропасть, и тогда, возможно, захочет что-нибудь изменить в своем житье.
Конечно, я не чаял дождаться, когда Ворон вспомнит, что он взрослый мужчина, и возьмется за ум. Душечка его бросила, потерян смысл жизни и все такое. Но ведь где-то обитают его дети. Значит, надо вытащить на свет божий прошлое Ворона, годы, проведенные в Опале, и примирить его с этим прошлым.
Чутье мне подсказывало: он способен прийти в себя, нужно только время. Ворон нынешний глубоко презирает Ворона прежнего, вот где корень его бед. Ничего, все перемелется. Правда, ждать, когда это случится, – мука мученическая.
За четверо суток он привел себя в норму. Протрезвел, почистился. Снова передо мной Ворон, которого я ценил и уважал – по крайней мере половина от того прежнего Ворона. Он глубоко раскаивался; он обещал взять себя в руки и больше не срываться.
Все они это обещают. Пока не увижу своими глазами, не поверю.
Я не лез к нему с упреками, не читал проповедей. Какой в этом смысл.
А он держался неплохо. Вел себя так, будто у него появилась некая цель.
Может, и правда Ворон небезнадежен?
Через два дня возвращаюсь домой – а он валяется в полном отрубе.
– Да пошел ты! – сказал я.

7

Тимми зацепило синеватой молнией – одним работником меньше. Но Смедз не видел особой разницы. Они и так ни черта не делают. Днем забрать клин невозможно – их заметят из города. После наступления темноты чудовище непременно приходит рыть свою яму. Тополь его прогоняет, но после долго не расслабляется, подстерегает других незваных гостей. Бедняга Тимми убедился в этом не самым приятным образом.
Опытным путем удалось выяснить, что лишь в течение часа перед рассветом можно действовать без особого риска.
Но что предпринять? На этот счет ни у кого не возникало дельных идей. Попытка срубить дерево наверняка бы закончилась очень плохо. Срезать кору вокруг ствола? Даже если успеют, сколько времени будет сохнуть тополь? Причем не простой, а волшебный?
Кто-то предложил его отравить. Мысль понравилась, всем случалось наблюдать борьбу с сорняками. Одна незадача – они не прихватили яда. Возвращаться за ним в Весло? А денег откуда взять? И где гарантия, что отравленный тополек зачахнет быстрей, чем окольцованный?
Между тем время поджимало. Талли уже весь извелся, ему казалось чудом, что до сих пор не появились конкуренты.
– Надо поскорее закончить, – сказал он.
– Как тут закончишь, когда это чудо-юдо рядом возится? – проворчал Тимми.
– Оно что-то ищет. Если мы поможем…
– Кузен, держал бы ты, что ли, мышь в кармане, когда говоришь «мы», – посоветовал Смедз. – Лично я этой твари не помощник.
– Сожжем, – коротко произнес Рыба.
– А? Чего?
– Дерево сожжем, олух. Дотла.
– Так не подойти же к нему!
Из собранной кучи сушняка Рыба выдернул палку длиной в ярд и толщиной дюйма два, размахнулся и запустил ее в заросли.
– Накидаем хвороста. Дело это не быстрое, но мы справимся. А потом факел-другой – и фуррр! Когда сгорит, подберем клин и смажем пятки.
– Про солдат забыл? – усмехнулся Смедз.
– Не-а. Но ты прав, их надо как-то отвлечь.
– На сегодняшний день это самая лучшая идея, – заключил Талли. – Так и будем действовать, пока никто не предложил чего-нибудь поумнее.
– Всяко лучше, чем без толку сидеть на заднице, – ворчливо согласился Смедз.
Он успел привыкнуть к лесной жизни, но не пристрастился к ней. И раньше-то не было особых приключений, а теперь тоска зеленая.
К выполнению задуманного приступили тотчас. Все, кроме Старика Рыбы, воспринимали это как игру, соревновались, кто накидает больше дров. Куча быстро росла.
Дереву игра не пришлась по вкусу, оно то и дело отстреливалось молниями.

Почти еженощно Смедз подкрадывался к выкопанной чудовищем яме, смотрел, что там и как. Остальным это не нравилось.
– Яйца-то у тебя есть, к ним бы еще мозгов, – упрекнул Талли.
– Все лучше, чем сидеть и ждать неизвестно чего.
Нельзя сказать, что Смедз сильно рисковал. Зверь, увлекшись рытьем, не обращал внимания на ползущего – мало ли кругом бугорков. Вот ростовой силуэт человека был бы наверняка замечен.
Хоть и медленно двигалось дело у монстра, он трудился как одержимый каждую ночь. И однажды нашел, что искал.
Оказавшийся рядом Смедз видел, как тварь выбралась из ямы со своим ужасным трофеем – человеческой головой.
Голова эта слишком долго пролежала под землей, причем поменяла слишком много могил и слишком часто бывала искалечена. Держа в зубах грязные, свалявшиеся волосы, чудовище подняло омерзительную находку. Тополь посылал ему вслед молнии, но оно зигзагами добежало до реки и укрылось в заводи.
Смедз поспешил следом. Конечно, со всей осторожностью.
Монстр старательно, бережно отмывал голову. Разгневанное дерево метало трескучие копья; они не достигали цели.
Управившись с мытьем, исполинская собака захромала восвояси. Смедз крался за ней – и поражался собственной смелости. Вот зверь обогнул мертвого дракона, как никогда раньше похожего на неровность рельефа. Не заметив, наступил на вещицу из ветхой кожи и камня и вдавил ее в топкую землю. А Смедз углядел и машинально подобрал.
Сзади, по ту сторону дракона, продолжало трещать и шипеть в бессильной ярости дерево.
Оказавшись у Смедза в кармане, старый фетиш вздрогнул и всем, кто был на него настроен, послал сигнал тревоги.
В тени застыл как вкопанный Смедз, по коже побежали мурашки. Теперь он ясно видел мертвую голову, на которую падал лунный свет.
Глаза были открыты. Изувеченный рот растянулся в кошмарной ухмылке.
Она живая!
Смедза едва не пробил понос.

8

Ближайший к полю давней битвы и могильнику большой город назывался Веслом. Тревожный зов амулета в этом городе услышали двое. Глубокий старик, живший под чужим именем, – в ходе опустошившей Курганье битвы он был вынужден инсценировать собственную смерть – кутил в таверне для рабочих вместе с новыми собутыльниками, которые считали его астрологом. Сигнал вверг его в панику, но он быстро опомнился и со слезами на глазах выскочил за дверь.
Это вызвало в таверне недоуменный гомон. Приятели повалили наружу – всем хотелось узнать, отчего так всполошился старик. А того уже и след простыл.

9

Был один из тех дней, которые принято называть черными. Дела в Весле обстояли неважно. В разных местах вспыхивали беспорядки, мятежники схватывались с имперскими партизанами, многочисленные уголовные преступления маскировались под политические. Мой наниматель поговаривал о том, чтобы продать особняк в городе и перебраться в купленный им возле Сделки дом. Если бы он решился, я бы крепко задумался, стоит ли и дальше на него работать. Хотелось обсудить это с Вороном, но…
Когда я вернулся домой, он был мертвецки пьян.
– И все из-за чертовой бабы, с которой ты даже ни разу не переспал, – проворчал я, пинком отправляя через всю комнату оловянную тарелку.
Опять этот сукин сын не потрудился убрать свою блевотину. Было искушение намять ему бока. Конечно, дальше искушения не зашло – я же не сумасшедший. Ворон – это Ворон, даже когда он валяется без чувств. Я в жизни не видел бойца опаснее. Видят боги, с этим человеком лучше не ссориться.
Он очнулся, да так внезапно, что я аж подпрыгнул. Держась за стенку, мой приятель кое-как поднялся на ноги. И до того он был бледен, и так сильно его трясло, что я моментально понял: дело тут не в похмелье. Старина Ворон был перепуган до смерти.
Без этой стенки он вряд ли мог устоять. Должно быть, я троился у него в глазах, а вокруг меня скакали зеленые чертики. Во всяком случае, он пробормотал:
– Ящик, ты это… собирай манатки.
– Чего?
Он двинулся вдоль стенки к груде своего барахла:
– Из Курганья кто-то выбрался только что… О боги!
Ворон упал на колени, схватился за живот. Его вырвало. Я дал ему воды рот прополоскать и тряпку морду вытереть. Он не отбрыкивался.
– Да, кто-то выбрался… Темный, как…
И опять блеванул.
– А ты уверен, что это не дурной сон? – спросил я. – Во хмелю чего только не привидится.
– Хмель ни при чем, все по-настоящему. Не знаю, откуда я это знаю… но знаю. Видел так ясно, будто сам был в Курганье. Там зверь… Помнится, его звали Псом Жабодавом. – Он говорил медленно, чтобы не сорваться в невнятицу. И все равно сорвался. – А с ним кто-то еще. Кто-то большой. Кто-то из настоящей Тьмы.
Ну что тут скажешь? Я не верил Ворону, но ведь сам-то он не сомневался в собственных словах.
Он мало-мальски почистился и стал укладывать свои вещи в мешок.
– Где ты держишь коней?
Ого, а ведь у него серьезные намерения! В башке каша, ноги ватные, но Ворон полон решимости действовать немедленно.
– У Тульды, а что? Куда ты собрался?
– Нам нужна помощь.
– Помощь? Нам? У меня здесь работа, или забыл? Обязанности. Я не могу сесть на коня и поехать на охоту за болотными огнями по той единственной причине, что кто-то увлекся дрянным вином.
Тут он вышел из себя. Я и сам тотчас взбесился. Мы орали друг на друга, Ворон швырял в меня вещами – не в той он был форме, чтобы догнать. Я топтал его бурдюк и любовался брызжущими на пол кроваво-красными струйками. От пинка распахнулась дверь, в комнату ворвалась домохозяйка. Представьте себе бабищу весом двести фунтов и с характером подколодной гадюки.
– Ах вы сволочи, подонки, негодяи! Все, кончилось мое терпение!..
Мы объединились против этой лгуньи, мошенницы и хабалки. Наше терпение тоже иссякло, мы давно подозревали, что она ворует у постояльцев, когда уверена, что это ей сойдет с рук. Спустили ее кубарем по лестнице, хохоча при этом, точно подростки-хулиганы. Внизу баба разоралась еще пуще.
Мне вдруг стало не до смеха. Домохозяйка не пострадала, но могла и шею себе сломать. И не было бы мне оправдания, ведь я даже не пьян ничуточки.
– Я правильно понял: ты уезжаешь из города?
– Ага. – Его тоже оставило веселье, а кожа приобрела мертвенный цвет.
– И как собираешься это сделать посреди ночи?
– Знаю один колдовской трюк, называется «дать на лапу». – Он просунул руки в лямки заплечного мешка. – Ты-то готов?
– Готов.
Он с самого начала знал, что я его не брошу.

– Эй, Лу! – крикнул привратник в дверь караулки, когда Ворон позвенел монетами. – Волоки сюда свой курдюк, к нам клиент пожаловал. – И с ухмылочкой пояснил: – Наш Лу днем тоже овечек стрижет – ребятишкам на молочишко. Ребятишек-то у него прорва. Другой бы наплодил десяток да за ум взялся, а этому все мало.
– И что, нравится такая служба? Редко я встречал довольных среди вашего брата.
– По ночам скука смертная. Но это если никто не проходит. Бывают и прибыльные ночки, вроде сегодняшней.
– До нас тут кто-то проходил? – подал голос Ворон.
– С час назад один старикашка. Монеты горстями швырял, очень уж торопился.
Что называется, толстый намек. Ворон как будто пропустил его мимо ушей. Я взял переговоры на себя и добился, чтобы Лу сходил за ключами и открыл калитку в огромной воротной створке. Все это время Ворон глядел прямо перед собой, но на прощанье бросил охранникам несколько серебряных монет.
– Ой, спасибо, щедрые господа! Приходите почаще, в любое время. Тут, возле южных ворот, у вас теперь есть друзья.
Ворон ничего не ответил, лишь поморщился и дал коню шенкеля. Мы проехали через ворота и очутились на залитой лунным светом дороге.
– Благодарствую, – попрощался я с охранниками. – Увидимся, парни.
– Всегда будем рады вам услужить, добрые господа.
Мой спутник так ни слова и не сказал. Гримаса на его лице была мне знакома, хотя я давненько ее не видел.
– Опять бедро беспокоит?
– Ничего, пройдет. Бывали у меня раны и похуже – ничего, ездить не мешали.
Силен бродяга! Протрезветь-то он протрезвел, но похмелье еще не отпустило.
– Что-то долго заживает.
– А ты чего ждал, черт возьми? Я не молодею. И хотя попал в меня Костоправ, стрела-то ее.
Не похоже, что он точит зуб на старого кореша. Может, это не от избытка душевной доброты, а оттого, что Ворон по натуре практик, а не мыслитель?
Порой я задаюсь вопросом: каково ему жить с такой жуткой кашей в котелке?

10

Дряхлый старик стоял возле своей задрипанной клячи и смотрел на пыльный перекресток. На востоке лежали Лорды, южная дорога вела к Розам и дальше, к другим большим городам. Люди, за которыми он следовал, на этом перекрестке расстались. Кто в каком направлении пошел, можно было лишь догадываться, но казалось вероятным, что Белая Роза повернула на восток, к своему оплоту, затерявшемуся на равнине Страха. Госпожа, должно быть, продолжила путь на юг, к своему стольному городу Чары, к своей Башне.
Очевидно, как только они разделились, перемирию пришел конец.
– Куда поедем? – спросил у своей низкорослой лошадки старик.
Если и было у клячи какое-то мнение, она придержала его при себе. Старик никак не мог решить, к кому из женщин идти со своей новостью, у кого больше шансов справиться с угрозой. Подмывало двинуть на юг, но лишь по той причине, что на восточной дороге в глаза бы светило восходящее солнце.
– Староваты мы, коняшка, для таких приключений.
Лошадь фыркнула, и хозяин принял было это за отклик. Но животное смотрело в ту сторону, откуда оно привезло седока.
Там клубилась пыль. Всадники неслись во весь опор. Двое, и вроде похожи друг на друга. Диковатый облик переднего казался знакомым, и вскоре старик утвердился в догадке.
– Вот и ответ на наш вопрос.
Он погнал клячу по восточной дороге, свернул в подлесок, нашел местечко для удобного наблюдения за всадниками. По какой дороге они не поедут, ту и выберет старик.
У них, должно быть, та же задача, что и у него. Иначе с чего бы они появились здесь именно сейчас, да еще так торопятся, будто все черти ада мчатся по пятам? Тот, кого зовут Вороном, наверняка услышал тревожный призыв. Когда-то он освоил азы магического искусства, а еще его дух долго пробыл в тенетах Курганья. Этот человек достаточно чуток.
Старик позволил себе закрыть глаза. Травяной настой, которым он предусмотрительно запасся, не даст уснуть достаточно долго. Рано или поздно станет ясно, каковы намерения у этих двоих.

11

Ворон сменил аллюр на самый медленный.
– Напугали мы деда.
– Верно, за бандитов нас принял. А ведь и правда похожи. Ты решил уже сегодня загнать коней? Или стреножим, отдохнуть дадим?
– Ты прав, Ящик, – проворчал Ворон. – Пешком добраться – это нужно вдвое больше времени. Знаешь, старик похож на колдуна Боманца, которого в Курганье сожрал дракон. Забавно.
– Для меня все хрычи на одно лицо.
– Постой-ка. – Он спешился.
Пока Ворон изучал следы на перекрестке, я высматривал в рощице старика. Не сомневался, что он за нами наблюдает.
– Ну что? – спросил я.
– Они разделились здесь, как и собирались.
Лучше не спрашивай, как Ворон узнал, что они разделились. Узнал, и все. Если только не соврал. При мне такое случалось не раз.
– Душечка отправилась на восток. Костоправ поехал дальше на юг.
Я решил подыграть:
– Как ты это понял?
– С ним она. – Ворон потер бедро. – Ей надо в Башню.
– Ну да, точно. – Я помнил, что у Госпожи важное дело. – А мы куда двинем? Впрочем, куда бы ни двинули, надо будет вскоре остановиться.
– Да. Кони устали…
– Вот-вот.
Я напустил на себя безразличие, борясь с самоубийственным желанием заорать на него: хватит, мол, корчить передо мной железного человека. Если хочет что-то доказать, пусть прекратит галлонами хлестать вино и жалеть себя. Я поверю, что у него есть характер, когда он разыщет своих детей и помирится с ними.
Или, может, это дурацкое позерство предназначено для старика, который прячется в подлеске?
У Ворона уже созрело какое-то решение, и неплохо бы его озвучить. А то очень уж неуютно стоять на открытом месте и ощущать кожей взгляд незнакомца.
– Ну так что? Куда едем?
Он ответил без слов, пустив коня по южной дороге. И как же это понимать, черт возьми? Я не сомневался, что он поедет на восток, уже и сам двинулся туда.
– Почему на юг? – спросил я, повернув и догнав Ворона.
И тут он меня огорошил:
– Костоправ всегда был толковым. И прощать умел.
Нет, этот сукин сын точно спятил!
Либо, наоборот, внезапно пришел в себя. И больше не испытывает потребности скулить из-за расставания с Душечкой.

12

Трехногая собака отнесла голову в самую середину Великого леса. Там посреди круга, образованного стоячими камнями, вот уже несколько тысячелетий находился алтарь. Непросто было туда пробраться через сплошную стену древних дубов, защищавших эту важнейшую из святынь от диких жителей леса, чья численность, и без того мизерная, неуклонно сокращалась.
Чудовище опустило голову на священный камень и заковыляло обратно в пестрые заросли.

Одного за другим зверь переловил племенных шаманов и заставил их побывать у алтаря. Эти мелкотравчатые старые колдуны в ужасе падали ниц, и воздавали мертвой голове достойные бога почести, и клялись в верности. Грозный блеск песьих клыков прибавлял истовости ритуалу. А после шаманы шли исполнять пожелания нового кумира.
Не единожды их обуревал соблазн уничтожить голову, воспользовавшись ее беспомощностью. Но слишком уж глубоко въелся в дикарей страх перед потусторонними силами. Любая попытка сопротивления была обречена.
А еще, конечно же, они до смерти боялись раба головы, хромого монстра.
Шаманы разошлись по своим стойбищам, чтобы собрать ивовые прутья, чудодейственное былье, травяные веревки, сыромятные и дубленые кожи, заговоренные перья и камни, наделенные, по слухам, волшебными свойствами. Они добыли для жертвоприношений разной мелкой живности и даже привели вора, которого всяко надо было казнить. Несчастный вопил от ужаса и умолял, чтобы его лишили жизни обычным способом, – он не сомневался, что душу, отданную в рабство чудовищному богу, ожидают вечные муки в преисподней.
По большей же части требы представляли собой разный хлам. Настоящей магией шаманы почти не владели, но здорово наловчились пускать пыль в глаза. Тем не менее в основе их ремесла лежало подлинное могущество, просто из древнего источника чар им достались жалкие капли.
Но голове хватило и этой скудной магии для выполнения первостепенных задач.
В старейшем дикарском капище шаманы соорудили идола из ивовых прутьев, травяных веревок и кожаных ремней. Они возжигали травы и казнили жертвенных животных, чтобы помазать плетеного человека кровью. Несколько дней не смолкали в каменном круге их заклинания.
В песнопениях было очень мало смысла, но ритм давно утративших свое значение строк содержал некоторую силу. И она просыпалась, когда звучали певческие голоса.
Завершив обряд, старцы насадили голову на шею плетеного человека.
Трижды моргнули неживые глаза. Затем прутяная рука выхватила у шамана посох, и старик не удержался на ногах. Кукла доковыляла до клочка голой земли и палкой начертала примитивные письмена.
Не торопясь, тварь выводила приказы, а получавшие их старцы убегали прочь. Через неделю они имели все необходимое, чтобы улучшить свое изделие.
Выглядел новый ритуал куда жутче, и крови он потребовал больше. На алтаре зарезали двух чужаков, пойманных в разрушенном городке около Курганья. И умирали эти люди долго.
И вот наконец плетеная кукла и ее гнилая ноша получили желанную свободу передвижения, хотя никто не принял бы это пугало за человека. Теперь голова могла говорить тихим, как хруст хвороста, голосом.
– Соберите пятьдесят ваших лучших воинов, – скомандовала она.
Шаманы заупрямились. Не склонные к авантюрам, они считали, что сделали уже достаточно.
Созданная ими тварь прошептала заклинание, в котором не было ни одного лишнего слова. Три старца умерли. Как же страшно они кричали, пожираемые червями изнутри!
– Соберите пятьдесят ваших лучших воинов.
Оставшиеся в живых колдуны подчинились.
Воины пришли и посадили плетеного человека на хромое чудовище. Под таким седоком взбесилась бы любая лошадь и даже вол.
Отряд под предводительством кумира добрался до руин города близ Курганья.
– Перебейте их всех, – прошептал вождь.
И началась резня. Хромой ехал по кровавому следу, истлевшее лицо всегда было обращено на юг. А глаза источали яд безумной ненависти.

13

Вскоре после того, как началась суматоха, в лагерь прибежал Тимми – до того перепуганный, что едва мог говорить.
– Надо… когти… рвать, – хрипел он по одному слову зараз. – Чудище… вернулось. И не одно… кто-то на нем едет. А в деревне… какие-то… дикари режут всех подряд.
Старик Рыба коротко кивнул и залил костер водой.
– Уходим, пока Жабодав про нас не вспомнил. Все как репетировали.
– Ой, да ладно, – проворчал Талли. – Тимми наверняка померещилось…
Молния, которую в этот момент швырнуло дерево, была неровня всем предыдущим. Она заполнила лес своим сиянием, а громыхнуло так, что никому не показалось мало.
– Вашу мамашу! – ахнул Талли.
И рванул с места, как напуганный медведь.
Подельники не слишком далеко от него отстали.
Смедз, прихвативший ворох походного скарба, размышлял на бегу. Получается, Рыба не зря осторожничал. Верно говорил старый пень: они ничего не потеряют, если переждут резню в сторонке.
За спиной небо залилось персиковым цветом, а следующая вспышка была синеватой. Кто-то страшно завыл – ни дать ни взять блуждающий дух огромной кошки.
Талли упрекал Рыбу в том, что он слишком много думает. Но Старик приносит много пользы, и он мало-помалу вышел в вожаки, тогда как Талли будто нарочно метит на роль брюзги и нытика – на роль, которую раньше играл Смедз. Вот Тимми, тот нисколько не изменился. Коротышка всегда под рукой, и его запас баек неисчерпаем.
Да, с какой стороны ни глянь, а Рыба и Тимми вкладываются в дело больше, чем Талли. Смедз сомневается, что сможет убить этих двоих. И какой смысл убивать, если куш и впрямь так велик, как сулит Талли? Когда добычи хватает на всех, не стоит жадничать.
Смедз опустился рядом с поваленным деревом на корточки, угнездил имущество между ветвями. Талли уже вбежал в реку, поднимая тучи брызг.
– А ну молчок! – цыкнул Рыба.
Все замерли, только Талли все шлепал по воде прочь. Старик напряженно вслушивался.
Тишина казалась Смедзу гробовой. И молнии больше не сверкали.
Рыба вроде успокоился:
– Никакого движения. Успеем раздеться.
Смедз поверил Старику на слово, но избавляться от одежды и обуви счел лишним.
Лежа на бревне, плывущем среди ночи по стрежню реки, Смедз вдруг ощутил липкие щупальца страха. Он не видел островка, куда было решено переправиться. На берегу Рыба утверждал, что промахнуться невозможно – течение доставит их аккурат в нужное место.
Но теперь Смедз очень сомневался в этом. Он же не умеет плавать! Если не попадет на остров, река унесет его в море.
Внезапно воду озарили голубые сполохи. Смедз удивился и обрадовался, увидев рядом с собой Рыбу и Тимми. А шлепающий в панике по мелководью Талли опережал бревно лишь на сотню футов.
Возникло острое желание заговорить, сказать хоть что-нибудь, взбодрить себя общением. Но никакие слова не шли на ум. Тишина царила, давила, угнетала. Может, и впрямь лучше помолчать, чтобы не накликать неприятности.
Целый час он боролся со страхом, какого не знал отродясь. Каждый миг был наполнен предчувствием беды, ежеминутно сердце проваливалось в пятки. Зато, высмотрев наконец прямо по курсу темную глыбу острова, он испытал несказанное облегчение.
Назвать это островом можно было с большой натяжкой. Клочок суши шириной тридцать футов и длиной двести, узкая коса, скопление прибрежного ила, водорослей и валежника. Там росли кусты сирени – ни один не выше человека. Издали убежище выглядело до крайности жалким.
Но то раньше, а теперь это самый настоящий рай.
– Здесь уже мелко, а не утонешь, – прошептал Смедзу Рыба. – Ни к чему оставлять заметные следы, обогнем островок и заберемся с той стороны.
Смедз сполз с бревна и обнаружил, что воды ему всего лишь по пояс. Он двинулся за Рыбой и Тимми. Каблуки вязли в иле, водоросли норовили опутать лодыжки. Тимми взвизгнул, наступив на что-то живое, корчащееся.
Смедз оглянулся: вроде все спокойно. Пока плыли по реке, он видел товарищей в сполохах молнии, но теперь никакой иллюминации. Лес утих, слышен лишь его мирный ночной шепот.
– Эй, вы чего так долго? – спросил Талли с истерическим надрывом.
– Пришлось повозиться, – резким тоном ответил Смедз. – Надо было собрать вещи, чтобы не помереть тут от голода. А ты, торопыга, что жевать собираешься?
«Уж не повлияла ли встряска на его рассудок?» – забеспокоился Смедз.
Все же этот поход не совсем бесполезен – вспомнилось кое-что важное.
Талли и раньше убегал от кузена. В детстве он это делал из жестокого озорства, вынуждая Смедза плутать, а позже бросал на милость хулиганов или уличных торговцев. Смедзу доставались побои, а Талли смывался с горстью медяков.
Родственничек устал ждать.
Зато теперь ясен его коварный замысел. Старик Рыба и Тимми Локан добудут клин. Потом лопух Смедз их завалит. Талли преспокойно уйдет с добычей.
И кому, спрашивается, жаловаться на него, запачкав руки кровью двоих человек?
Как же это похоже на кузена! Хитер, подлец!

На острове они провели четыре дня. Кормили комаров, жарились на солнце, ждали. Тяжелее всего эта пытка далась Талли. Конечно, от голода умереть ему не дали, но напрасно он выпрашивал сухую одежду или одеяло, чтобы укрыться от солнца.
Было у Смедза подозрение, что Рыба тянет время из-за Талли.
На четвертые сутки Рыба решил осмотреться. Ушел пешком – между берегом и косой глубина была от силы по грудь. Пожитки Старик нес на голове. Вернулся он уже в потемках.
– Ну? – спросил Талли, единственный, у кого еще оставался запас нетерпения.
– Ушли. Но успели найти наш лагерь и хорошенько там поработали. Все загадили, оставили десятки ловушек. Возвращаться туда нельзя. Может, в городе найдем то, что нам нужно. Его жителям имущество уже без надобности.

В правдивости Рыбы Смедз убедился на следующий день, после того как они прошли вблизи разгромленного лагеря – надо же было доказать Талли, что зря он ноет, барахло уже не вернуть. В городе увидели страшную картину расправы, там не пощадили даже собак, перебили живность до последнего цыпленка.
Утро выдалось теплым, безветренным. Из лесу налетели миллионы мух, и до чего же гнетуще они гудели! С клекотом и карканьем дрались из-за мертвечины птицы, как будто пищи не хватило бы на стаю вдесятеро большую. Воняло за версту, и от этого смрада выворачивало наизнанку.
Остановившись, Смедз проворчал:
– Нет у меня там никаких дел. Пойду гляну на дерево.
– Я с тобой, – вызвался Тимми.
Талли зыркнул на Смедза и проворчал:
– Там и встретимся.
Похоже, весь этот смрад, вся эта жуть были ему нипочем.

14

Точно бог мести, шествовал Хромой по улицам разоренного города, переступал через трупы, которых было не счесть. За ним следовали уцелевшие лесные воины, потрясенные гигантскими размерами города и зачарованные колдовством, которое повергло его в руины. А за дикарями плелось несколько сотен солдат из гарнизона Весла. Они узнали грозного пришельца и откликнулись на его призыв. Если бы не откликнулись, то присоединились бы к тем, чья кровь залила камни мостовой, а внутренности забили водостоки.
В городе бушевали бесчисленные пожары. Жители Весла оглашали ночь скорбными воплями и стонами. Но вблизи шествующего в ночи монстра никто не смел повысить голос.
В темных закоулках мельтешили верткие твари, спешили покинуть свои укрытия. Охваченные небывалым страхом, они не ждали, когда приблизится древнее зло. Хромой не обращал на них внимания. Сопротивление города сломлено, остальное не имеет значения.
Опасался он только огня. И потому сторонился пожаров.
Взвизгнули тетивы. В Хромого, точно в мишень на плацу, вонзились стрелы. Разлетелись в стороны осколки камня, ивовое крошево. Хромой пошатнулся, но лесные воины помогли ему восстановить равновесие. Искаженные мукой уста мертвой головы дохнули гневом.
А затем последовали слова. Тихие и злые, они студили сердца тех, кто был рядом, кто слышал. Завесу ночной мглы пронзили новые стрелы, ударили в Хромого. Одна отсекла ему ухо, еще несколько – убили поддерживавших его дикарей. Но он договорил до конца.
В пятидесяти ярдах вопли пронзили мглу. И были они ужасны. Солдаты, шедшие за хворостяным человеком, не могли сдержать слез. Эти воины переступали через корчащихся, дергающихся, воющих людей, облаченных точно в такие же мундиры, как у них, – через своих товарищей по оружию, которые нашли в себе мужество и остались верны присяге. Кто-то дрогнул и отвел глаза, кто-то прекратил мучения товарища быстрым ударом копья. Кто-то молча поклялся отомстить при первой же возможности.
А Хромой знай продвигался вперед, неудержимый, как стихийное бедствие. Он шествовал по Веслу, оставляя за собой смерть и разрушения, и собирая последователей, и приближаясь к южным воротам, откуда уже давно смылись Лу и его напарник. Хромой простер руку, прошептал тайные слова. Ворота разлетелись в щепки не крупней зубочистки. Монстр прошагал за городскую стену и стал, глядя на темную дорогу.
Там, впереди, следы путались. На запахи, оставленные желанной добычей, накладывались другие, столь же знакомые. Дразнящие – и ненавистные.
– Никуда не денетесь, – шепотом пообещал Хромой. – Всех переловлю и прикончу. – Он принюхался. – И тебя! И проклятую Белую Розу! И того, кто помешал мне в Опале. И освободившего нас волшебника. – Гнилые зубы дрогнули – да, страх был знаком даже ему. – И ее!
Зверь по имени Пес Жабодав полагал, что она утратила свою силу. Если это правда, значит есть на свете справедливость, да еще какая! И до чего же хочется поверить! Но Хромой не смел. Надо убедиться, увидеть собственными глазами. Мало ли что говорит Жабодав; у него свои интересы. А она невероятно ловка и коварна – не было ей равных среди людей за всю историю человечества.
Он уже пытался обезоружить ее собственноручно – и своим нынешним плачевным состоянием обязан именно этой ошибке.
Отшвыривая плечами солдат, сквозь ворота пронесся Пес Жабодав. С его шкуры летели брызги крови. Он успел обзавестись четвертой ногой, искусственной, как у напарника. Зверь тоже остановился и вперился в дорогу.
Изнуренные лесные воины попадали, кто где стоял, и мигом уснули. Мощная невидимая сила влекла Хромого вперед, он не выказывал намерения нянчиться со своими последователями.
Едва переставляя ноги, приблизился шаман, взмолился к Хромому, попытался ему объяснить, что жалкая человеческая плоть не выдержит заданного столь могучим колдуном темпа.
Медленно повернулась голова, лицо мертвеца презрительно скривилось.
– Кто не выдержит – сдохнет, – прошептал Хромой.
Он дал знак людям посадить его верхом на зверя. И двинулся вперед, влекомый безумной жаждой мести.

15

Люди, за которыми мы гнались, не старались запутать следы. Должно быть, не видели в этом необходимости. Да Ворон и так знал, куда направляется парень, который ему нужен. К черту на кулички, на южный край мира, в медвежью дыру под названием Хатовар.
Я тоже был знаком с этим парнем, с Костоправом. Черный Отряд, с которым он пришел в Курганье, доставил мне немало проблем. Правда, никто из этих людей не стремился причинить мне зло.
Из крутого теста слеплены ребята. Не очень-то мне хотелось их догнать, если честно.
Путь наш был долог, и мало-помалу мой спутник просыхал, все больше делался похож на прежнего Ворона. В смысле, не на того Грая, которым он был, когда мы познакомились, а на себя настоящего, на тертого калача, на хищника, с которым шутки плохи. Ворон решил, что у него теперь есть дело – и с этого момента я ни разу не видел его поддавшим.
По утрам, прежде чем сесть на коней, и вечерами, на бивуаке, мы непременно упражнялись. И хотя Ворон был еще совсем слаб, одолеть его мне удавалось с превеликим трудом. А едва он малость окреп, у меня остались шансы на победу разве что в беге наперегонки да в метании камней на дальность.
У него никак не заживало бедро.
Мы ни разу не ночевали на постоялом дворе или в сельском доме. Похоже, Ворон твердо решил не поддаваться соблазнам.
Того, кто лицезрел Башню в Чарах, уже ничем не удивить, никакой бывальщиной и небывальщиной. Другой такой громадины на всем свете не сыщешь. Пятисотфутовой высоты, эта Башня черна, как сердце скряги. Я отродясь не видел подобной диковины – и надеюсь никогда больше не увидеть.
Впрочем, близко мы с Вороном ни разу к Башне не подошли – он сказал, ни к чему привлекать внимание ее обитателей. И был совершенно прав. Это же сердце империи, обиталище Госпожи и ее подручных, древних злыдней, которых зовут Десятью Взятыми.
Мы расстались. Я отъехал на несколько миль, устроил там лагерь и затихарился в нем как мышь под веником, а Ворон слонялся по городу, что-то разузнавал.
Отдыху я был только рад – долгая езда вконец меня вымотала.
Но вот горизонт раскрасился закатным пожаром, достойным конца света, и на этом живописном фоне обозначился Ворон. Он уселся напротив меня.
– В Башне их нет. Останавливались там на пару недель, а потом снова двинули к югу. И с ними она.
Должен признаться, я застонал. В солдатчине никогда не ныл и не жаловался, но ведь тогда мне не приходилось держать такие сильные удары судьбы. Человек, он не из железа сделан.
– Ничего, Ящик, догоним, и скоро. Если в Опале так же надолго застрянут, как и здесь, им от нас не уйти. – И добавил, глядя на меня с дурацкой улыбкой: – Ты же хотел мир посмотреть.
– Да, хотел, но не весь же за одну паршивую неделю. Я рассчитывал полюбоваться им без спешки.
– Если не догоним их и не заставим повернуть назад, навстречу неприятностям, не на что будет тебе любоваться.
– Пока мы здесь, не желаешь ли выкроить время и взглянуть на своих детишек?
Мне хотелось увидеть море. С раннего детства об этом мечтал. Через нашу деревню проходил бродяга, рассказывал нам, ребятне, всякие байки про Драгоценные города и Пыточное море. И с тех пор, когда приходилось полоть сорняки и копать картошку, я частенько воображал синий бескрайний простор. Обещал себе, что заделаюсь моряком. Сначала придется палубу драить, но со временем непременно стану шкипером.
Много ли я тогда смыслил?
Куда больше, чем долгожданной встречи с морем, мне сейчас хотелось, чтобы Ворон взялся наконец за ум и поладил с собой и с детьми.
Он как-то странно взглянул на меня и решил не отвечать.

В пути мы помаленьку накопили неплохой арсенал. И едва выехали за околицу Опала, для него нашлось применение. Точнее, выпал шанс им воспользоваться.
Огромная старая карета из вороненой стали с бешеной скоростью вылетела из городских ворот и грохоча понеслась прямо на нас. В жизни не видал ничего подобного; почудилось даже, что эти буйные кони дышат огнем.
Зато Ворону зрелище было не в диковинку.
– Карета Госпожи! Остановим ее!
Он сорвал с плеча лук и наложил стрелу.
– Карету Госпожи?! Остановим?! Да ты рехнулся! Совсем мозги пропил?
Но я тоже взял лук на изготовку.
Мы напустили на себя самый грозный вид, прикинулись заправскими разбойниками – мол, кошелек или жизнь. Взмахом руки Ворон приказал форейторам остановиться.
Но те и пальцем не шевельнули, чтобы убавить прыть своих коней. Как будто вовсе нас не заметили.
Кончилось тем, что я очутился в канаве, вверх тормашками, и было там на добрый фут воды и грязи. Когда выбрался, обнаружил Ворона – ему достались кусты ежевики по ту сторону дороги.
– Уроды! – прокричал он вслед карете. – Хамье!
– Во-во. Ни малейшего почтения к честным грабителям с большой дороги.
Ворон глянул на меня и разразился хохотом. Я посмотрел на него – и тоже заржал.
Через минуту он сказал:
– А в карете-то пусто.
И звучал его голос очень даже озадаченно.
– Это когда же ты успел туда заглянуть?
– Вроде я догадываюсь, в чем дело. Поехали, надо спешить. Поймай свою лошадь.
Я поймал. Ей не хватило ума поквитаться со мной за прежние обиды. Ворону повезло меньше, пришлось погоняться за мерином. А тот, похоже, думал: «Ну уж нет, сукин ты сын, больше не втянешь меня в свои безумные авантюры!»
Я положил конец возне, подкравшись к животинке с другой стороны. Надо же, на такую ерунду потратили без малого полчаса.
Ровно столько времени уже находился в плавании большой черный корабль. Когда мы добрались до воды, Ворон до того разозлился на своего мерина, что готов был покрошить его на приманку для рыб. Но этого не случилось; мой попутчик спешился и постоял на берегу, озирая морскую гладь.
Мимо проходили местные, и если кто-то рычал на нас и требовал убраться с дороги, то получал от Ворона взгляд, от которого сердце замирало, а ноги, напротив, обретали резвость.
Черный корабль растаял в дымке на горизонте. Ворон поплелся назад, в мир, где царил портовый гам и рыбный смрад.
– Придется коней продать и найти судно до Берилла.
– Э, приятель, не спеши! Ни к чему пороть горячку. А ну как и в Берилле ее не застанешь? Что, дальше пойдешь? До самого края мира? Погляди вокруг: это же Опал. Сколько знаю тебя, столько и слышу, как ты вернешься в Опал и выяснишь судьбу потомства. И вот мы здесь. Давай воспользуемся шансом.
Этот парень был мне другом. Но сидело у него в заднице шило, и мешало оно ему быть самим собой. До того как стать Вороном, он был Граем, а еще раньше тоже был Вороном. Его самое первое имя мне неизвестно, но догадываюсь, что он принадлежал к благородному сословию Опала. Бросил он и Опал, и своих маленьких двойняшек, примкнул к шайке наемников и отправился воевать в Форсберг.
Как сложились судьбы детей, Ворон не знал, но, будучи не самым дерьмовым отцом на свете, мучился неизвестностью. Вот я и прикинул: лучшей возможности разобраться с этим уже не представится.
Над моим предложением он размышлял долго. И при этом пялился вдоль берега на восток, будто ответ крылся где-то там. Я тоже глянул в ту сторону и увидел на утесах роскошные особняки с видом на море. Меня не отпускало подозрение, что Ворон – один из живших там богачей.
– Может, позже, – обронил он наконец. – Когда будем возвращаться на север.
– Ну конечно.
Вот же сволочь!
Он будто услышал мою мысль. Аж съежился. На меня не смотрел.
В порту мы не нашли ничего лучше пузатой рыбачьей шаланды. На нее было тошно смотреть, зато через два дня ей предстояло отправиться курсом на Берилл.
В тот вечер Ворон нализался как свинья, хоть я и не сказал больше ни словечка про его детей. Должно быть, он слушал мои мысли. Или свои, что еще хуже.
Поднялся я рано и понял, что у Ворона отходняк затянется на весь день. Мой друган – из тех старых хрычей, которые в молодости никогда перехмуром не страдали – конечно, если верить их хвастливым уверениям. Я пошел знакомиться с Опалом.
И даже ни разу не заплутал. Под власть империи город подпал два поколения назад, за этот срок он сильно изменился. Население разбавилось уроженцами многих мест, и я без труда находил людей, понимавших мой язык.
Я решил покопаться в прошлом моего приятеля. Занятие оказалось не из увлекательных. Почти никто ничего не помнил, а то, что вспоминалось, крепко смахивало на сказки. Правда всегда проигрывает выдумке.
Но из всей услышанной чепухи мне как будто удалось извлечь крупицу смысла. Много лет назад провинцией, в которой находился Опал, управлял некто по имени Хромой. И был он одним из первых Десяти Взятых, бессмертных колдунов-демонов, подручных Госпожи. А Взятыми они названы потому, что их, некогда творивших черные дела по собственному хотению, поработило более могучее и темное зло. Среди губернаторов этой провинции не бывало еще таких отъявленных мерзавцев, как Хромой. Я был знаком с этим насквозь гнилым подонком – он приперся в Курганье, чтобы поучаствовать в решающей битве, и там получил свое. Уж поверьте, во всем необъятном мире никто и слезинки не проронил по этой мрази. Даже среди Взятых он считался самым бешеным и подлым.
Ну так вот, будучи губернатором, Хромой вместе со своими дружками безжалостно грабил провинцию, ничем не брезговал, даже медяки у покойников с глаз собирал. И жил там баронет Корво, его род заключил союз с империей, когда она добралась до здешних краев. Баронет поступил на имперскую службу и по какой-то государственной надобности отправился за тридевять земель. А пока он отсутствовал, его супружница спуталась с Хромым. Дошло до того, что она помогла злодею ограбить семью баронета. Ее стараниями кое-кто из братьев, кузенов и дядей нашего баронета мало того что лишился чести, титула и всего достояния, но и голову сложил на эшафоте.
Об этой женщине мне удалось узнать немногое. У них с Корво был брак по расчету, никакой любви. Насколько я понял, он должен был положить конец вековой кровной вражде, но из этого ничего не вышло. Стерва помогла ограбить и перебить семейство Ворона. В свою очередь он разделался с ней и с ее шайкой, в живых остался только Хромой. Наверное, при желании баронет мог бы вернуть себе имущество – Хромой никогда не ладил с Госпожой. Но Ворону повстречалась Душечка, Белая Роза, и она стала смертельным врагом для Госпожи.
Все-таки толковая это была идея – заглянуть в Вороново прошлое. Пусть я и не узнал ничего насчет его чад. Из опрошенных мною людей только двое помнили, что эти двойняшки вообще существовали. Как сложилась их жизнь, не сказал никто.
Да похоже, она и не интересовала никого, кроме меня.

Мы продали лошадей. Выручили немного – долгое путешествие на юг превратило их в изнуренных кляч. По причине тяжкого похмелья Ворон был не в том настроении, чтобы спорить. Я же, осмелевший на старости лет, полез в бутылку.
– Вот скажи, какой смысл тащиться за Костоправом через полмира? Особенно если вспомнить, что при последней встрече он тебя стрелой угостил. Ну допустим, мы его догоним. С чего ты взял, что он не закончит начатое, а согласится тебя выслушать? Какое ему дело до того, что происходит на далеком севере?
Признаться, я не очень-то верил чуйке Ворона, хоть он и прошелся когда-то по верхам черной магии. Можете считать меня занудой, но я сказал:
– А я-то думал, здесь, в Опале, у тебя есть дело поважнее.
– Да плевать мне на твои думы, Ящик! – рявкнул он. – Не суй нос в чужие дела.
– Это и мои дела. Это я тащился с тобой через полмира, это я могу отдать концы в безвестной дыре из-за того, что тебе слышатся голоса.
– Ящик, ты же не раб. И нож у твоей глотки никто не держит.
Нет, не мог я заявить: «Кореш, я перед тобой в долгу». Да и вряд ли бы он понял. Но кто-то ведь научил меня читать и писать. И кто-то верил, пока не слетел с катушек, что я чего-то стою. Поэтому я сказал другое:
– Допустим, я уйду, но кто будет тебя мыть, когда снова облюешься с ног до головы? Кто притащит тебя домой, когда ты опять затеешь драку в таверне и огребешь кренделей?
Именно это и случилось накануне, и не подоспей я вовремя, там, скорее всего, прикончили бы парня, который отправился спасать мир.
У Ворона было препоганое настроение. Саднило бедро, с похмелья трещала башка. Само собой, напоминали о себе и вчерашние побои. У него не нашлось сил, чтобы ответить мне в том же насмешливом тоне. Он лишь проворчал:
– Ящик, как я живу, так и буду жить, а хорошо я живу или плохо – плевать. Главное – выполнить задачу. Если ты со мной – мне будет легче, нет – никаких обид.
– Да с тобой я, с тобой. Меня тут ничто не держит. И вообще, какого рожна еще делать с моей жизнью?
– Ну так чего нудишь?
– Просто иногда хочется, чтобы мое занятие имело хотя бы малейший смысл.
Мы поднялись на борт баржи, оказавшейся зерновозкой, которой предстояло выйти в балласте и забрать на другом берегу груз. Нас ждали края, где даже Ворон не бывал.
Еще не добравшись до порта, мы чертовски пожалели, что пустились в эту авантюру. Но решили не возвращаться в Опал, тем более что шкипер отказался разворачивать судно.
Впрочем, начиналось путешествие не сказать что плохо. Но посреди моря мы угодили в шторм, которого никто не ждал. «В эту пору года здесь не бывает ураганов», – порадовал нас боцман, после того как ветер изорвал незарифленный парус. Небывальная эта буря трепала нас четверо суток – вот на этот срок мы и опоздали в Берилл.
Я на прошлое не оглядывался. Что бы ни думал насчет Ворона, насчет его детей и ответственности перед ними, это теперь не имело значения. Они по ту сторону большой воды, а я излечился от навязчивой мечты стать мореходом. Если вдруг Ворон захочет вернуться и разобраться со своими личными делами, пожелаю ему попутного ветра в задницу.
Интересующая нас компания оставила четкий след. Берилл крепко запомнил помпезное появление Воронова корешка – тот изображал из себя имперского посланника, прибывшего с секретной миссией.
– Отчего-то Костоправ здорово заторопился, – сказал Ворон. – Теперь не скоро догоним.
Ничего я ему на это не ответил. Однако мой взгляд был красноречив.
Мы купили коней, упаковали походный скарб. До так называемых Мусорных врат – семь дней пути. Ворон столь резво рванул с места, будто рассчитывал добраться уже к завтрашнему утру.

16

В самой середке континента, намного восточнее Курганья, Весла, Башни и Опала, за Лордами и даже за пустынным взгорьем под названием Ветреный Край, лежит огромная, негостеприимная, бесплодная, диковинная земля, названная равниной Страха. Имя это она получила небеспричинно. К людям она ох как неласкова. Мало кому из попавших туда посчастливилось унести ноги.
А в самой середке равнины Страха есть круг голого грунта. В центре этого круга стоит корявое дерево, не сказать что старое как мир – вполовину моложе. У этого дерева есть потомок, отпрыск, пересаженный в Курганье, чтобы нести там караульную службу.
Малочисленные тамошние кочевники, люди грубые и примитивные, нарекли старшее дерево Праотцом. Его почитали богом, да оно и было таковым; ну или настолько близко к богу, что практически никакой разницы. Правда, у его божественного влияния был четкий предел.

Праотец сотрясался от корней до макушки, грохотал всеми своими ветвями. Будь он человеком, ревел бы от ярости. С огромным запозданием сын сообщил ему подробности своего провала.
Пес Жабодав выкопал мертвую голову, и теперь по миру шествует кровожадный безумец, обретший чудовищную силу.
Не только на медлительного сына гневался Праотец, но и на собственное бессилие, на собственный страх.
Казалось, древний мерзавец навеки заточен в могилу, мир может перевести дух и вернуться к своим повседневным нуждам. Но зло даже не сбилось с шага. Снова надо давать ему отпор. Оно на свободе; оно буйствует; оно не встречает преград. И похоже, оно способно пожрать ненавистный мир.
Праотец – бог. В обрывочных видениях он различает образы вероятного будущего. Это картины опустошения, кровопролития, ужаса.
Неудача его отпрыска – не что иное, как знамение. Тополек не справился со своей задачей, и это предвещает новую беду. Катастрофу, в которой будет виновен уже Праотец.
Когда утихла ярость, он разослал своих созданий, говорящие камни, в самые дальние, самые тайные, самые мрачные пределы равнины. Он созвал на собрание сорок с лишним представителей своего народа – разумных существ, ютящихся в этом невероятнейшем уголке мира.
Старое дерево не могло перемещаться, его магия доставала недалеко. Но ничто не мешало ему управлять своими владениями через гонцов и защищать границы с помощью войск.

17

Когда наконец старик добрался до Лордов, он уже едва держался в седле. Сидячий образ жизни не располагает к столь продолжительным конным прогулкам. И лишь воля да познания в черной магии помогают преодолеть трудности путешествия и собственную телесную немочь.
Оно конечно, воля и волшба – подспорье знатное, но всему есть предел.
Старик узнал, что преследуемые опережают его на пять дней пути. Белая Роза и ее отряд не торопятся, имперские должностные лица не чинят им препятствий. При всей своей отчаянной спешке он был вынужден передохнуть пару суток. Но это время – капиталовложение, оно непременно принесет дивиденды.

В Лордах он обзавелся вьючным мулом, животным не быстрым и не статным, зато крепким и выносливым. Вторая часть маршрута пролегала через Ветреный Край, территорию с дурной репутацией. Не было ни малейшего желания там задерживаться.
Время от времени попадались деревушки – мелкие, неказистые, они здесь были редки. Приближаясь к Ветреному Краю, он понял, что продвигается довольно быстро: раньше отставал на недели, а теперь всего лишь на четыре дня.
И вот он на необитаемой земле, и есть робкая надежда на скорый успех. В Ветреном Краю не существует торных, ухоженных дорог; даже империя сочла эту территорию бесполезной.
Придется теперь ехать не так быстро, применяя колдовской талант следопыта.
А может, не придется? Старик ведь знает, куда они направляются. Так какая разница, где они сейчас? Надо всего лишь ехать напрямик, к тому месту, где они пересекут границу Ветреного Края. Если очень постараться, можно добраться туда раньше их.

Он преодолел три четверти расстояния и оказался в самой жуткой части горной пустыни, в лабиринте из голого, изглоданного выветриванием камня. Там устроил бивуак, поужинал и улегся смотреть, как зажигаются звезды. Обычно старик засыпал очень скоро, но сейчас сон не шел, какая-то неясная тревога грызла сознание. Не сразу удалось понять, в чем причина. Впервые за все время своего пребывания в Ветреном Краю старик был не один в области пространства, доступного для его мистического чутья. Не разум, а чувства самостоятельно прощупывали эту область, и теперь в миле к востоку они обнаружили группу людей.
И не только их. В ночи продвигался кто-то еще. Огромный, опасный, чуждый, летел в вышине охотник.
Невидимое щупальце старика протягивалось на восток, осторожно искало. Они! Его цель!
Эти люди начеку, встревожены, как и он. Несомненно, сейчас должно что-то произойти.
Он поспешил сняться с лагеря. Пока возился с вещами, беспрестанно бормотал, проклинал неразлучную ломоту и немочь. И не забывал при этом обшаривать ночную мглу, искал охотника.
Тот появился наверху и медленно проплыл мимо, высматривая добычу.
Пронесло! Пожалуй, теперь есть время.
Старик не ожидал, что ехать в потемках будет так трудно. Вдобавок снова и снова возвращалась летучая тварь, и как ни тщился путник превратиться в одно целое с каменным ландшафтом, она могла его заметить. Лошадь и мул тоже ее чувствовали – и сходили с ума от ужаса.
Продвижение давалось ценой невероятных усилий.
Уже грозил зажечься рассвет, когда старик добрался до острого как нож гребня и увидел по ту сторону, в узкой долине, лагерь.
Он приступил к спуску. Какая же это была пытка! Все тело ныло, казалось, болят даже волосы. Животные совершенно измучились, они едва переставляли ноги.
И вдруг его накрыла огромная тень. Ее передняя кромка ушла далеко вперед, а задняя еще даже не показалась. К лагерю людей, которых искал старик, снижалась тварь тысячефутовой длины.
– Подождите!
Его призыв эхом отразился от окрестных скал.
Из последних сил старик продвигался вперед, ежемгновенно ожидая града стрел со стальными наконечниками или удушающих щупалец летучего кита. Но страхи были напрасны.
Путь ему заступил смуглый, сухощавый мужчина. У него были глаза темные, как обсидиан, и обсидиановой же твердости взгляд. Позади него, где-то невдалеке, раздался голос:
– Да будь я проклят, если это не колдун Боманц! Тот самый, которым будто бы закусил дракон в Курганье!

18

К югу ползла огненная змея, пожирая замки, города и села. От нее отваливались куски, но она все равно росла. И оставляла за собой только черные пожарища и алые озера крови.
У этой змеи было два смертоносных клыка: Пес Жабодав и Хромой.
Но даже Хромой не был всесилен. И временами у него прояснялся рассудок. После расправы над Розами, ненадолго обретя способность мыслить трезво, Хромой сообразил, что ни он сам, ни его войско долго не протянут, если так и будут продвигаться в бешеном темпе. И действительно, тяжелые условия похода губили больше его солдат, чем вражеское сопротивление.
На несколько дней он стал лагерем возле разрушенного города. Армия восстанавливала силы, пока число солдат, дезертировавших вместе с награбленным добром, не подсказало командующему, что она отдохнула достаточно.
И Хромой повел на Чары пять тысяч бойцов.

Гарнизон Башни подготовился к глухой обороне. Эти люди знали, что за враг приближается к ним, но не падали духом. Хромого называли мятежником, предателем, безумцем, подонком. Находили слова и похуже. Смеялись над опасностью. Госпожа в отъезде, но оставленная в башне челядь ей верна. И не настолько охвачена паникой, чтобы сдаться без боя.
Благодаря чарам при строительстве Башни ее стены обрели алмазную твердость. И вот теперь по этим стенам ползали заколдованные черви, корчащиеся личинки пастельных оттенков зеленого, розового и синего. Куда ни ударит враг магической энергией, личинки тут как тут – и впитают ее без остатка. Оборонявшие крепость колдуны уступали в силе своему противнику, но у них было и преимущество – цитадель, созданная тем, кому уступал противник.
И вот Хромой полностью иссяк. Он только зря потратил магию, оставив на стене Башни даже не шрамы, а всего лишь грязные пятна.
Сверху глумились над ним, дразнили защитники. Но через несколько дней им прискучила потеха. Разозленные настойчивостью Хромого, они принялись метать в него снаряды, да не простые, а зажигательные.
Он отступил за пределы досягаемости. Войско уже не верило его словам, будто Госпожа утратила свою силу. Если бы и впрямь утратила, разве ее войска проявляли бы такое упорство? Должно быть, это правда, что в Чарах ее нет. Но ее наверняка известили, и она может вернуться со дня на день. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: в такой момент лучше находиться подальше от Хромого.
Армия таяла. Исчезали целые роты. С помощью колдовства Хромому наконец-то удалось проломить ворота Башни, но к этому времени у него оставалось только две тысячи бойцов. Без всякого энтузиазма они проникли внутрь и там обнаружили, что пессимизм был оправдан. В Башне поджидали ловушки, и в них большая часть атакующих успела погибнуть, пока наконец через брешь в воротах не протиснулся главнокомандующий.
Но его присутствие никак не повлияло на исход боя.
И вот он вывалился наружу и покатился по земле, силясь погасить глодающее его пламя. Со стен летели камни, угрожая размолоть Хромого в крошево. Он ухитрился отбежать на безопасное расстояние, и очень вовремя: еще немного, и оставшиеся от его войска сотни обратились бы в паническое бегство.
Пес Жабодав в штурме участия не принимал и при унижении напарника не присутствовал. Исторгая грязные ругательства, Хромой двинулся следом за ним.
А защитники Башни прибегли к магии, чтобы их смех еще несколько дней летел вдогонку врагам.

Лежавшие между Чарами и морем города платили дань, причем в двойном размере. Хромой явно перестарался с местью. Ему пришлось шесть дней прождать на развалинах, пока в порт не вошло судно, чей неосторожный капитан пожелал разузнать о катастрофе.
Гнев Хромого питался его отчаянием. Казалось, сами боги судьбы сговорились сорвать замысел монстра. И как бы он ни ярился, как бы ни лез вон из кожи, успех всегда бывал мизерным. Если и удавалось продвинуться, то разве что в глубины безумия – в чем он совершенно не отдавал себе отчета.
В Берилле он встретился с колдовством, почти равным колдовству Чар. Защитники города не пожелали преклонить колени перед Хромым, а оказали свирепое сопротивление.
И бешенство, охватившее полоумного изверга, устрашило даже Пса Жабодава.

19

Талли сидел на бревне, чесался и смотрел в ту сторону, где росло дерево. Вряд ли он там что-то видел. Должно быть, просто таращился в пустоту, упиваясь жалостью к себе.
– Вот же дерьмо! – пробормотал он. И добавил: – Да пошло оно все.
– Чего?
– Амба, говорю. Все, с меня хватит. Идем домой.
– А как же дорогие бордели, шикарные бабы, породистые кони, кучерявая жизнь до конца наших дней?
– В задницу! Мы облажались! Всю весну здесь проторчали и половину лета, но не добыли ни шиша. До конца моих дней я хочу дожить ханыгой на Северной стороне. Я себя возомнил шибко умным, попытался прыгнуть выше головы, ну да и хватит, хорошего понемножку.
Смедз поглядел в сторону дерева. Там сейчас Тимми Локан кидает сучки. Нелепое это занятие никак ему не надоест. Вчера он рискнул подобраться совсем близко – собирал палки, неудачно брошенные раньше, и сооружал из них насыпь вокруг дерева. Так проще, чем искать валежник. Окрестный лес уже вылизан, что твой парк.
Еще день-другой, и можно будет поджигать. Вал уже кое-где достиг пятнадцати футов в высоту, за ним не видно дерева. И тут вдруг заартачился Талли. С тех пор как пришлось помокнуть в реке, он знай скулит и киснет. Но почему решил сдаться именно сейчас?
– Мы вот-вот костерок запалим, и чего б тебе не подождать?
– В задницу! Ты тоже не веришь, что от этой затеи будет толк. А если веришь, значит сам себя дуришь.
– Ладно, соскучился по дому – топай. А я хочу выдернуть колючку и посмотреть, что будет дальше.
– Я не один потопаю, а вместе с вами.
«Так-так, – подумал Смедз. – Талли собирается кого-то кинуть».
– Хочешь забиться, что один голос против трех победит? А что на кон поставишь? Решил уйти – уходи, никто не станет уговаривать.
Талли полез в бутылку, не иначе, успел себя возомнить кем-то вроде генерала.
– Кузен, завязывай с этим. Оно конечно, я не гений, но и за круглого дурака меня держать не надо.
Последовала долгая пауза – Талли, похоже, опешил.
– Ты это к чему?
– Не забыл ту ночь, когда обгадился и чесанул к реке раньше нас? Вот тогда-то я и припомнил, что ты и раньше проделывал со мной такие трюки. Но в этот раз, Талли, можешь не стараться. Ты не слиняешь отсюда с клином в кармане, а старина Смедз не останется с большим пальцем в заднице.
Талли клялся и божился, что его помыслы чисты и невинны, а Смедз наблюдал, как Тимми Локан бросает хворост. Оправдания кузена он пропускал мимо ушей. Глянув через некоторое время в сторону города, заметил приближающегося Старика. Тот что-то нес на плече. Отсюда не разглядеть, но есть надежда, что это карликовый олень – пару недель назад Рыба раздобыл такого. Ох и вкусная же дичинка!
Тимми тоже заметил Рыбу. Утратив интерес к возне с хворостом, подошел.
Рыба принес не оленя, а какой-то сверток. Тот лязгнул, упав на землю перед бревном.
– Там уже не воняет, вот я и решил маленько пошмонать. – Он наклонился, развязал узлы, распахнул ветхое одеяло. – Ребятишки, что там пошалили, на грабеж не отвлекались.
У Смедза отпала челюсть. Монеты, в том числе золотые! Их уймища! А еще кольца, браслеты, серьги, броши, ожерелья! И в некоторых блестят самоцветы! В жизни не видал такой кучи сокровищ!
– Такого добра там навалом, – сказал Рыба. – Я ж тайники не выискивал, хватал, что на глаза попадалось. Набрал, сколько смог унести.
Смедз посмотрел на Талли:
– Так говоришь, облажались мы? Говоришь, пора возвращаться?
Талли благоговейно пялился на добычу. Но вдруг восхищение на его физиономии сменилось подозрительностью, и Смедз понял, что за мысль возникла у кузена: уж не припрятал ли Рыба самое ценное, чтобы забрать потом? Рассуждать по-другому Талли Шталь просто не способен.
Вот же болван! Если бы Рыба решил заныкать добычу, он бы вообще ничего не сказал и не показал. И никто бы не пошел искать в городе. Ведь страшно даже подумать о том, что там творилось.
– А в чем дело? – спросил Рыба, переводя взгляд с Талли на Смедза.
– Да он разнылся, – объяснил Смедз. – Все скулил, какого мы сваляли дурака да как ему тошно. Грозил увести нас домой. А теперь гляди-ка! Даже если с деревом не пофартит, наваримся как нормальные разбойники. С таким хабаром можно жить долго и счастливо.
Рыба посмотрел на Талли, потом снова на Смедза и сказал:
– Понятно.
Может, и правда понял. Этого дедугана на кривой козе не объедешь.
– Тимми, – произнес Рыба, – ты в таких делах знаешь толк. Поровну разложить сможешь?
– А то! – Тимми уселся и, счастливо хихикая, погладил монеты. – Кому-то что-то приглянулось или все равно как делить?
Решили, что все равно.
И Тимми не ударил в грязь лицом. Даже Талли Шталю не дал повода побрюзжать.
– Наверняка там еще много такого, – сказал Рыба. – Не говоря уже про железные вещи: можно их почистить и сбыть оптом. Только фургон придется из города пригнать.
Припрятав свои доли, Талли и Старик Рыба направились в город. Смедзу даже поворачиваться в ту сторону было боязно, но он подумал, что надо присмотреть за родственничком, поблюсти его честность. Тимми не выказал желания идти, его вполне устраивало возведение древесного вала.
Ограбление города заняло десять дней, и работать пришлось от зари до зари. Надо было очистить найденное оружие и другие крупные ценные вещи, упаковать, чтобы не попортились в дороге, потом сложить во временный тайник. У каждого накопилось изрядно денег, ювелирных изделий и мелких ценных безделушек.
Даже Талли был доволен и спокоен. Смедз понимал, что это до поры до времени.
Однажды вечером Талли сказал:
– Знаете, что меня беспокоит? Почему во всем проклятом Весле никому не пришла в голову та же идея, что и мне. Яйца даю на отсечение, что очень скоро желающих наложить на клинышек лапу будет предостаточно.
– Меня другое удивляет, – проворчал Старик. – Почему никто не наведался разузнать о судьбе гарнизона.
На этот счет ни у кого не возникло догадок. Оба вопроса остались лежать, точно огромные тухлые рыбины – ни съесть, ни выкинуть.
– А не пора ли нам запалить кучу? – спросил Рыба. – Хворосту уже столько, что Тимми доверху не может докинуть. Давайте зажжем и посмотрим, что из этого выйдет.
Смедз поймал себя на том, что не испытывает ни малейшего желания сделать следующий шаг. Вроде и Талли не рвется. Только Тимми улыбается до ушей и аж подпрыгивает от нетерпения.
Талли наклонился к Смедзу и прошептал:
– В городе этот шибздик с факелом бегал, дома поджигал. Любит на пожары пялиться.
– Денек-то подходящий, с ветерком – сказал Рыба. – Разгорится быстро. Тепло, ясно – а мы знаем, что в такую погоду дерево спит самым крепким сном. Осталось только заглянуть в портки, проверить, на месте ли наши яйца, – и можно приступать.
С минуту все молча переглядывались. Наконец Смедз сказал:
– Почему бы и нет?
Он встал и подобрал заготовленную вязанку хвороста. Рыба и Тимми взяли свои. Талли ничего не оставалось, как последовать их примеру.
Этот хворост они зажгли на дне вырытой монстром ямы. Сразу выскочили оттуда и во весь дух помчались с наветренной стороны к хворостяной пирамиде. Там они оставили вязанки. Талли поторопился бросить свою, она не долетела, но это уже не имело значения.
Они бросились наутек, как будто за ними гнались черти. Смедз, Тимми и Рыба бежали по прямой, Талли выписывал зигзаги. Дерево так и не проснулось, пока они не укрылись в лесу. К этому времени пламя достигло адских размеров. Тополь наугад швырялся молниями, но хватило его ненадолго.
Ай да костерок! Даже на таком большом расстоянии, скукожившись в ямке, Смедз ощущал его жар.
Впрочем, особого восторга он не испытывал. Отчего-то было грустно.
Костер пылал до конца дня. В полночь Тимми отправился на разведку, а вернувшись, сообщил, что еще полно раскаленных углей, к тополю даже не подступиться.
Утром пошли все вместе. Смедз был поражен – дерево устояло. Почернел ствол, пропала листва, но тополь никуда не делся, и серебряный клин лукаво поблескивает на уровне глаз.
И дерево никак не протестовало против их приближения.
Впрочем, вплотную они подойти не смогли. Угли все еще дышали жаром.
С реки принесли воды, пролили тропинку. Тимми Локан вызвался подойти к дереву с гвоздодером и выдернуть клин.
– Не верю, – буркнул Талли, когда Тимми налег на гвоздодер, а дерево никак не отреагировало. – Вот ни хрена не верю, и все тут. Неужто и впрямь сейчас все кончится?
Тимми корячился, кряхтел, ругался, и ничего у него не получалось.
– Сука! Не вылазит! Опа!
Клин выскочил. Тимми поймал его на лету и продержал в левой руке не больше секунды. А потом завопил и выронил добычу.
– Ай! Сука! Жжется!
Он с воплями завертелся волчком и сунул руку в последнее ведро с водой. Почти вся ладонь побагровела, на ней уже вспучивались волдыри.
Рыба подхватил заступ и выковырнул из золы клин:
– Тимми, отвали! Я его в воду брошу!
– Рука!..
– Сильные ожоги так не лечат. Беги в лагерь, там у меня мазь. Заживет как на собаке.
Тимми выдернул кисть из воды. Рыба уронил туда клин. Зашипело, забулькало.
– Смедз, понесешь ведро, – сказал Рыба.
А Талли добавил:
– Пора канать. Оно вроде очухалось.
На концах самых мелких уцелевших сучков проклевывались синие крапинки. А может, это только казалось. Трудно было рассмотреть под таким ярким солнцем.
– Клин больше не проводит в дерево тепло, – объяснил Рыба. – Все, уходим.
Это прозвучало уже вслед мелькающим пяткам и локтям. Перед самой опушкой Смедз оглянулся. Аккурат в тот момент, когда тополь яростно, но неприцельно метнул молнию. Вспышка едва не ослепила. Ветер вздымал тучи пепла.
Боль, разочарование и печаль… Чувства дерева настигли Смедза, будто окропил мягкий тоскливый дождь. Совесть заскребла когтями душу, даже на слезу пробило.
Рыба вбежал в лагерь, на шаг опередив Талли. Тот диву давался: откуда у старого пня такая прыть?
– Стемнеет еще не скоро, – сказал Рыба. – Предлагаю сматывать удочки. Тимми, покажи лапу.
Смедз подошел, глянул через плечо Рыбы. Рука Тимми выглядела ужасно. Старику тоже не понравилось. Он присмотрелся, заворчал, нахмурился. Опять присмотрелся, опять заворчал.
– Мазь не поможет. Надо травы собирать, припарку ставить. Я и не ожидал, что эта штуковина будет такой горячей.
– Уй, больно-то как! – всхлипнул Тимми.
– Ничего, припарка снимет боль. Смедз, будешь вынимать клин из ведра, скинь на старое одеяло и заверни. Голой рукой лучше не прикасаться.
– Это еще почему? – мрачно поинтересовался Талли.
– Потому что этот клин здорово обжег Тимми. Потому что в нем злые чары. И сдается, зря мы с ним связались.
Старик отправился на поиски трав, а Смедз сделал все, как ему было сказано. Опрокинул ведро, потом передвинул клин палочкой на сухую часть одеяла.
– Вот это да! Талли, прикинь! В воде побывал, а все равно жжется!
Дотронуться он не посмел, но жар ощущал даже на расстоянии фута.
Кузен проверил, и на его лице отразилась тревога.
– Ты его хорошенько обмотай, да завяжи покрепче, да положи в самую середку твоего мешка.
– Чего?
Талли не хочет нести сам? Не боится, что кто-нибудь умыкнет добычу?
– Может, подсобишь? – спросил Талли, указывая на свой мешок. – В одиночку мне с ним не управиться.
Смедз упаковал клин и подошел к кузену. Тот желал пошептаться, это было ясно по голосу.
Пока они набивали, ворочали, завязывали мешок, Талли тихо проговорил:
– Я вот что решил: они нам еще понадобятся. Так что погодим.
Смедз кивнул, умолчав о том, что не собирается никого убивать, а напротив, позаботится о том, чтобы Рыба, Тимми и он сам получили равные доли с вырученных за клин денег. Для него не было тайной, что за мысли бродят в голове у Талли. Кузену мало богатой добычи, которой они уже обзавелись. Рыба и Тимми для него вроде выносливых мулов. Как только доберутся до города, им крышка.
А еще у Смедза было подозрение, что и на двоих делить добычу Талли не намерен.

20

Наш костер догорел, от него осталась лишь россыпь красных пятнышек. Время от времени вспыхивал и несколько секунд плясал огонек, а потом угасал. Я разглядывал небосвод. Большинство созвездий были мне знакомы с детства, но они успели перебраться на непривычные места и вдобавок перекособочиться. Самая подходящая ночка, чтобы высматривать падающие звезды.
Я уже насчитал семь.
– Что, неудобно? – спросил Ворон.
Он тоже глядел в небо.
Я аж вздрогнул от его голоса. С самого завтрака Ворон ни словечка не вымолвил. Мы теперь вообще мало разговаривали.
– Боязно.
Я потерял счет времени, не имел ни малейшего представления о том, в какую даль мы забрались. Знал только, что отсюда чертовски далеко и до дома, и до юга.
– Ломаешь голову, что за нелегкая тебя сюда занесла? Да?
– Нет. С этим как-нибудь справлюсь. Меня другое беспокоит: мы с тобой крадемся, точно воры. Разве ж это дело? Не ровен час, с нами и обойдутся, как с ворами.
Я умолчал о том, что мне не нравится блуждать на чужбине, где никто, кроме Ворона, не способен меня понять. И если с ним что-нибудь случится…
Да, именно эти мысли пугали больше всего. Так пугали, что я гнал их из головы.
– Но поворачивать назад поздно, – сказал я.
– Кто-то говорил, что никогда не поздно.
Это что же, он снова думает о детях? Ну отчего бы и не подумать, если больше нет ни малейшего риска встречи с ними?
А еще, должно быть, его гложут запоздалые сомнения насчет нашего путешествия в неизвестность.
Будущее мне виделось очень смутно, да и ему, наверное, не намного яснее. Но им двигали очень сильные чувства. И все они имели самое непосредственное отношение к Душечке, хотя Ворон ни разу не упомянул ее имени. Вина чудовищной птицей угнездилась на его плечах. Она хлопала крыльями, кудахтала и норовила выклевать глаз или отщипнуть ухо. Он надеялся заткнуть эту гадину, потому-то и отправился вдогонку за Костоправом, чтобы сообщить ему о случившемся в Курганье. По мне, так не было в этом ни малейшего смысла. Ну, так ведь многие люди всю жизнь занимаются черт знает чем.
Должно быть, иссякает запас его решимости. Одно дело – пуститься в погоню, рассчитывая догнать через несколько недель, и совсем другое – таскаться по дорогам и бездорожью месяцами, покрывая тысячи миль. Не для того создан человек, чтобы по свету скитаться без передышки. Дорога затупит даже волю, выкованную из самой крепкой стали.
Но у Ворона клинок воли еще не безнадежно туп.
– Костоправ снова ушел далеко. Ему не приходится осторожничать, как нам. Нужно прибавить скорости, иначе так и будем тащиться без толку до самого края мира.
Вот же черт! Это Ворон себе говорит, не мне. Собирает крохи растраченного в пути энтузиазма. Как тут прибавить скорости, ну как? Разве что вовсе не стеречься людей в деревнях, через которые проезжаем.
Мы себя и так уже почти до смерти загнали.
И тут я углядел что-то на севере.
– Посмотри! Вон туда! Видишь? Это же то самое, о чем я тебе вчера говорил. Молнии с ясного неба.
Он не придал значения моим словам:
– Может, гроза…
– Да ты глянь, не поленись.
Мы заметили несколько сполохов, очень слабых – их источник, должно быть, находился за горизонтом. Обычно такие молнии подсвечивают или очерчивают верхние кромки туч.
– На небе ни облачка, – сказал Ворон. – Уже сколько недель мы ни одного не видели. Готов поспорить, что и не увидим, пока не пересечем эту степь. – Заметив очередную вспышку, он вздрогнул. – Не нравится мне это, Ящик. Ну совершенно не нравится.
– Да ну? И с чего бы?
– А вот не знаю, с чего бы. Разве что догадываюсь. У меня те же мурашки, что были в Весле. Из-за них-то я и пустился в эту гонку.
– Тварь из Курганья?
Он пожал плечами:
– Может быть. Хотя… непонятно. Если это и впрямь тот, о ком я думаю, какое ему дело до нас? Он должен захватывать империю и обороняться от Взятых. Кое-кто из них, наверное, гуляет на свободе.
У меня теперь было время подумать, что же такое стряслось в Курганье и почему Ворон сорвался с насиженного места. Напрашивался один-единственный ответ, да и он не казался правдоподобным.
Там сожгли тело и развеяли пепел, но не сумели найти голову.
– Если это Хромой, то у нас могут быть серьезные неприятности. Чем бы он ни занимался, в его делах не видно никакого смысла. Не видно нам, смертным. Свихнулся напрочь.
Ворон удивленно посмотрел на меня, затем ласково улыбнулся:
– Это что же получается, малыш, у тебя в котелке не опилки? Отлично. Ну, так задай работу мозгам. Пусть они дотумкают, с чего это вдруг нас преследует полоумный колдун. Правда, один шанс на тысячу, что это именно он нынче устроил фейерверк.
Я снова лежал и высматривал падающие звезды. Насчитал шесть. А насчет Хромого не гадал, поскольку не воспринял слова Ворона всерьез. Конечно, Хромой не жалует Ворона, но не настолько же он зол на моего приятеля, чтобы гоняться за ним по всему миру. Даже если этот Взятый – конченый псих.
– Между молотом и наковальней, – вырвалось вдруг у меня.
– Чего?
– Накинь на самолюбие узду, брат Корво. Не за нами он гонится. Если это действительно он.
– А за кем? – Услышав свою настоящую фамилию, Ворон сощурился, с подозрением глядя на меня, отчего его суровое ястребиное лицо сделалось уж и вовсе хищным.
– За теми же, за кем и мы. За Черным Отрядом.
– Нет в этом никакого смысла, Ящик.
– Ошибаешься. Только в этом и может быть смысл. Просто ты смотришь на мир не так же, как Взятые. У тебя довольно извращенный взгляд, но все-таки ты считаешь людей людьми. А Взятые не считают и никогда не считали. Люди для них – всего лишь орудия, рабы, живой скарб. Попользовался, да и выкинул. За исключением одной-единственной женщины, которая оказалась сильнее ей подобных и сумела их подчинить. И теперь эта женщина, насколько мы знаем, едет впереди нас в компании твоего дружка Костоправа. Я прав?
Моя идея проникла Ворону в черепушку. Он покрутил ее так и этак, оглядел со всех сторон, ворча и встряхиваясь, как мокрая собака. И через некоторое время сказал:
– Силу свою она растеряла, но сохранила знания. А с этими знаниями можно завоевать полмира и усмирить Десять Взятых. Прибрать такой клад к рукам – мечта любого колдуна.
– Правильно рассуждаешь. – Я закрыл глаза и попытался уснуть.
Получилось далеко не сразу.

21

Старик сидел тихо. Если и шевелился изредка, то очень медленно и осторожно. Он пребывал в полнейшей растерянности. Гнался за этими людьми через весь континент, чуть до смерти не уморился, и ради чего? Получается, что напрасно, без всякого проку. Они просто чокнутые. Таких под замком надо держать, чтобы сами себе не навредили.
Слева, футов с двадцати, за ним наблюдала женщина. Голубые глаза, жесткие белокурые пряди, рост примерно пять футов шесть дюймов, возраст – лет двадцать пять. Квадратная челюсть, широковатый и тяжеловатый таз. Странноватые повадки, поневоле задумаешься, все ли дома у обладательницы этих водянистых очей. Но при этом не возникает сомнений, что перед тобой весьма сильная и чувственная натура.
Женщина была глухонемой, разговаривать могла только с помощью жестов. И командовала здесь она.
Душечка, Белая Роза. Та самая, что положила конец темному владычеству Госпожи.
И как же, черт возьми, такое могло случиться? Что-то не складывается картинка.
Мужчина, что справа, смотрел на старика со змеиной теплотой. Высокий, худощавый, чернявый, твердый как камень – и ни малейшего чувства юмора. Рядился он в темное, должно быть, хотел этим что-то сказать. Поди угадай что.
В присутствии старика он не произнес ни слова. Будто воды в рот набрал. Неспроста его прозвали Молчуном. И он был чародеем.
Повсюду вокруг лежали наготове орудия его ремесла. Как будто он ожидал неприятных сюрпризов от незваного гостя. Глаза у Молчуна были черны как смоль и дружелюбны как смерть.
Да чтоб вас! Человек допустил одну-единственную ошибку, а вы даже спустя четыреста лет не можете его простить!
Где-то поблизости были еще трое, братья по фамилии Вертун – а именами, похоже, они не обзавелись. Отзывались на дурацкие клички: Пехтура, Ослиный Елдак и Братец Медвежонок. Ослиный Елдак с легкостью превращался в Коротыша, когда Душечка находилась в пределах слышимости, хоть она и не могла ничего услышать.
Эта четверка боготворила Душечку. И всем, кроме нее, было ясно, что Молчун питает к ней романтические чувства.
Ясно как день: на этом ките летят одни психи.
– Сет Мел! – закричал вдруг кто-то у него за спиной. – Что за каверзу ты задумал на этот раз! – И разразился визгливым хохотом.
Старик устало ответил в тысячный раз:
– Для тебя – Боманц. Сетом Мелом я звался разве что в детстве.
И правда, Сетом Мелом он был давным-давно. Не считал, но уж точно не меньше ста лет назад. До своего освобождения из колдовского плена, из стазиса, в котором был вынужден жить почти постоянно. Старик знал, то были годы вражды и ужаса, годы зарождения и роста империи Госпожи. Но знал лишь понаслышке; своими глазами он тогдашних событий не наблюдал.
Он, Боманц или Сет Мел, всего лишь отголосок тех далеких времен. Глупец, неведомо ради чего переживший свою эпоху, решивший использовать нежданный дар, лишнюю горстку лет, чтобы искупить свою долю вины в пробуждении и освобождении древнего зла.
А эти болваны никак не желают ему верить. Хотя прошлой зимой, во время великой финальной бойни в Курганье, кто, как не он, не подпустил к ним дракона и при этом едва не погиб?
Проклятые дураки! Когда же вы наконец поймете, что все зло, которое человек способен причинить на протяжении своей жизни, уже причинено?

В поле зрения показались три брата, присоединились к впередсмотрящим. Стало быть, сзади кричал и ржал не кто-то из них. Но Боманц догадался об этом еще раньше, по их речи. Двое говорили на языке, ему незнакомом, третий лопотал на форсбергском, но таком ломаном, что лучше бы даже не пытался. Тот же дурень, что худо-бедно понимал устаревший форсбергский Боманца, не умел писать. Да и с чего бы ему уметь? Так что слова старика, не услышанные Молчуном и не считанные по губам Душечкой, либо перевирались, либо пропадали втуне.
Только с менгирами можно было общаться, как с нормальными людьми. Но Боманц не любил разговаривать с камнями. Есть что-то противоестественное в беседах с предметами неживой природы.
И если рассуждать беспристрастно, человеческие существа, при всех своих странностях и причудах, составляли наиболее здравую и доступную для восприятия часть окружающей обстановки.
Насильно завербованный ими в Ветреном Крае, Боманц сидел на спине у одного из знаменитых чудовищ равнины Страха, на летучем ките длиной тысячу футов и шириной почти двести. Если смотреть на зверя снизу, тот похож на помесь медузы величиной с военный корабль и самой большой в мире акулы. А с того места, где находится Боманц, широкая плоская спина кажется галлюцинацией курильщика опиума. Сродни мифическим лесам, что якобы растут в огромных пещерах на многомильной подземной глубине.
В здешнем лесу обитали наидиковиннейшие существа – такими гордился бы самый буйный кошмар. Настоящий зоопарк, с той лишь разницей, что все звери в нем разумны.
Летучий кит куда-то очень спешил, но продвигался не сказать что быстро. Ему постоянно мешали встречные ветры, и очень часто приходилось снижаться, чтобы утолить голод и очистить от растительности сотню акров земли.
А уж зловония, источаемого проклятой тварью, хватило бы на семь зоопарков.
Чем-то Боманц приглянулся парочке диковинных существ – и сделался объектом их навязчивого внимания. Горная обезьянка размером с бурундука, состоящая, казалось, из одного хвоста, обладала таким противным визгливым голосом, что колдун тотчас вспомнил давно умершую жену, хоть и не понял ни слова из зверушкиной болтовни. А стеснительная кентавриха задом наперед, с лошадиной частью впереди и пугающе привлекательная сзади, не иначе как вознамерилась закрутить с Боманцем интрижку. То и дело он ловил взгляды, бросаемые этой кокеткой из зарослей органов непонятного предназначения, которыми изобиловала китовья спина.
Но хуже всех был одинокий канюк, немножко знавший форгсбергский и обожавший произносить речи с видом мудреца. Отделаться от этой птицы не было никакой возможности. Родись она человеком, могла бы подъедаться в тавернах, прикидываясь непревзойденным знатоком, докой во всех без исключения вопросах мироздания. Своим жизнерадостным ханжеством и настырным невежеством канюк регулярно доводил старика до исступления.
При ките симбионтами жили твари, похожие на скатов тропических морей, только черные, с размахом крыльев от тридцати до пятидесяти футов – самые эффектные и многочисленные из нынешних спутников Боманца. В отличие от скатов они были не рыбами, а, по всей видимости, теплокровными, вся их жизнь проходила у кита на спине. Обладая раздражительным нравом, они были драчливы и не пускали на свою территорию представителей менее сильных и агрессивных форм жизни. И только воля бога скатов сдерживала их злобу.
Старик насчитал еще десятки разновидностей существ, не менее примечательных и даже более абсурдных, чем эти небесные рыбы, но они вели себя скромнее, боялись человека и старались вовремя убраться с его пути.
Самым многочисленным и опасным племенем после скатов были говорящие камни.
Как и многим людям, Боманцу доводилось слышать о грозных менгирах равнины Страха. В реальности они оказались еще грознее, чем в легендах. Такой камушек напугать не проще, чем горную лавину, а шутить с ним – со смертью играть. Это им, менгирам, равнина Страха обязана своей дурной репутацией. То, что они считали невинной проказой, во всем мире расценивалось как лютая расправа. Ну разве не забавно направить путника туда, где он провалится в яму с кипящей лавой или где из-под него выдернет коня гигантский песчаный лев?
Об этих каменных стелах восемнадцатифутовой высоты ходила тысяча историй – и хоть бы одна со счастливым концом. Но все истории бледнеют, когда ты слушаешь собственными ушами их главных героев, пусть даже те очень стараются вести себя прилично.
Как и скатов, менгиров тоже держали в узде.
Понимать, о чем они говорят, было нетрудно. К счастью, большинство камней оказались немногословны, но уж если заговаривали, их речь была едкой, жгучей, ядовитой – сплошной словесный вандализм. Почему Праотец набрал себе дипломатический корпус из этих каменюк – вот уж вопрос так вопрос!
Впрочем, стоит ли удивляться тому, что вся равнина Страха – сумасшедший дом с распахнутыми настежь дверьми, если заправляющий там древесный бог – сам образцовый безумец наичистейшей воды.
Среди камней преобладали серо-коричневые, без видимых отверстий или отростков. В космах мха, пятнах лишайников и гнездах жуков, внешне они ничем не отличались от нормальных валунов, что валялись окрест и скромно помалкивали. Но Боманца их облик не обманывал. Старик не подавал виду, что боится менгиров.
И не раз возникал соблазн размолоть их в говорящую щебенку.
Проклятые сверхъестественные твари!
Через каждую сотню миль летучий кит снижался и дальше двигался, волоча брюхо по земле. Его разномастные наездники, включая братьев Вертунов, весело, нараспев повторяли речовку «хей-хо» и сбегались к менгиру, который сумел особенно надоесть им в последнее время. Хоп-хоп-хоп – кантовали его под аккомпанемент лютых угроз и грязных ругательств – и сбрасывали. Те камни, что претендовали на чувство юмора, жутким йодлем сопровождали полет своего сородича.
Всем вам туда дорога, дураки невменяемые!
Как бы ни кувыркался камень в падении, приземлялся он всегда по-кошачьи. Редкие крестьяне, случайные свидетели этого зрелища, пугались до смерти.
Эти камни, порождения равнины Страха, были у Праотца связными. Разумы менгиров обменивались телепатическими сообщениями. Хотя Боманц и не признавал за этими созданиями подлинной разумности.
О Праотце ему никто ничего не рассказывал, но он полагал, что бог-дерево управляет полетом кита откуда-то снизу посредством мысленной связи. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что популяция менгиров не уменьшается, сколько бы их ни сбросили с кита. Паче того, некоторые старые камни как-то ухитрялись вернуться.
Безумие! Проклятое безумие!
– Эй, Сет Мел, старый брюзгливый пердун! Ты уже придумал, как нас снова поиметь? Кья-а-а-а!
Опять этот болтливый канюк! Боманц ответил плавным жестом, будто обхватывает птичью шею.
– Только тебя, смрадный дух!
На колдуна смотрели, но никто не шелохнулся. Его угрозу не восприняли всерьез. Разве что возбудились братья Вертуны:
– А ну давай, старикашка, завяжи этому дурню шею в узел! – выдал на своем чуднóм языке Пехтура.
– Кретины, – пробормотал Боманц. – Кругом одни болваны. Я во власти идиотов. – И громко пообещал канюку: – Я и правда завяжу узлом не только твою шею, но еще и ноги, если не забудешь имя Сет Мел! Для тебя я Боманц, и точка.
Он тряхнул кистью, распрямляя пальцы. Канюк отлетел, вереща и хлопая крыльями.
– Сет Мел взбесился! Берегись! Берегись! Сет Мел обезумел!
– Ой, да иди ты к черту! Угораздило же меня попасть на корабль дураков.
Кругом захохотали, забалагурили – такого добродушного веселья он не помнил со студенческих лет. Только Душечка и Молчун не смеялись, а по-прежнему бдительно наблюдали за ним.
Проклятье! Как же убедить этих двоих, что он на их стороне?
Ха! – внезапное озарение. Вовсе не оттого не доверяют Боманцу, что своими бестолковыми действиями он пробудил древнее зло и выпустил его на свободу, обрекая землю на очередное темное столетие. Он сделал все, что мог, чтобы искупить эту вину. Нет, им известно, что́ его с самого начала сподвигло на исследования. Боманц искал орудие для обретения власти. А еще он без памяти влюбился в Госпожу и, обуреваемый бездонной страстью, совершил роковую ошибку – позволил своей возлюбленной разорвать оковы.
Может, эти двое и поверят, что власть больше не прельщает его, но как их убедить, что он избавился от чар темной колдуньи? Как, если самого себя он убедить не в силах? Госпожа – гибельная свеча для великого множества мотыльков, и оттого, что это пламя невидимо и недосягаемо, оно не стало менее опасным.
Кряхтя, Боманц оторвал зад от сиденья. Долго же он пробыл в одной позе, ноги совсем затекли. Под взглядом Душечки и Молчуна проковылял мимо купы отростков, которые можно было бы с непривычки принять за розовые папоротники десятифутовой высоты.
Папоротники тотчас выпучили зоркие глазки. Тоже какие-то органы кита. Для скатов это ясли, там ползают детеныши.
Он приблизился к краю, насколько позволила боязнь высоты. В первый раз за целую неделю осмелился глянуть вниз.
Когда смотрел в прошлый раз, кит летел над водой. Боманц ничего не увидел, кроме синего водного простора и туманного горизонта.
Нынешний день еще яснее, ни облачка. Высота – мили две. Опять практически однотонная картина, но цвет на сей раз коричневый, лишь кое-где зеленые крапинки. И какое-то пятно далеко-далеко впереди. Может, дым большого пожара?
– Скоро, Сет Мел, ты сможешь показать нам, чего стоишь.
Боманц оглянулся. В четырех футах позади стоял менгир. Но ведь только что его там не было! Камни в совершенстве освоили трюк с появлением и исчезновением без звука, без предупреждения. Этот валун более серого оттенка, чем его собратья, и на нем больше слюдяных крапин. А еще у него спереди шрам шириной дюймов шесть и протяженностью семь футов. Через эту прореху в лишайном покрове видна выветрелая порода.
Культура наделенных даром речи камней для Боманца была сплошной загадкой. Вроде никакой иерархии, но вот этот камень, когда надо выступать официально, говорит за всех.
– Ты это о чем?
– Колдун, разве ты не ощущаешь?
– Я много чего ощущаю, камень, – в первую очередь недовольство тем, как вы тут со мной обращаетесь. А что, по-твоему, я должен ощущать?
– Психический смрад. Запах безумия существа, сбежавшего из Курганья. Ты ведь почуял его еще в Весле. С тех пор это существо нисколько не отдалилось.
Обычно речь у этих камней убийственно монотонна, но сейчас Боманц уловил новую нотку – менгир явно подозревал неладное. Если колдун еще в Весле уловил шевеление древнего зла, бывшего тогда совсем слабым, почему не замечает сейчас, ведь оно успело набрать огромную силу?
И как так случилось, что Боманц жив, ведь ему полагается быть мертвым? Не потому ли осведомлен о воскрешении Тьмы, что сам одно целое с ней? Может быть, это заговор и из своих могил в Курганье выбрались двое? Может, Боманц – верный слуга той древней Тьмы?
– Я не ощущал того, о чем ты говоришь, – сказал Боманц, – но слышал крик амулетов, которые должны были поднять тревогу, если зашевелится тот, кому шевелиться не положено.
Помолчав, камень проговорил:
– Слышал, ощущал – не важно. Мы сейчас движемся к этой твари. Через час или через день-другой, как позволит ветер, вступим в битву, и тогда, возможно, решится твоя судьба.
Боманц фыркнул:
– Ну надо же, валун со вкусом к драме. Абсурд! Ты и правда ждешь, что я сражусь с этим существом?
– Да.
– Но если это тот, о ком я…
– Это существо – Хромой. И с ним существо, известное как Пес Жабодав. У обоих увечья…
Боманц снова фыркнул и усмехнулся:
– Когда туловища нет – это ты называешь увечьем?
– Но эти двое не слабы. Дым, что ты видишь, – над городом, который горит уже три дня после их ухода. Хромой – теперь воплощенная смерть, он жаждет лишь убийств и разрушений. Но он будет остановлен, ибо так решил Праотец.
– Да ну? А зачем его останавливать? И почему этим должны заниматься мы?
– Зачем останавливать? Затем, что однажды кровавая стезя приведет Хромого на равнину. Почему мы? Потому что больше некому. В битве при Курганье пали все, кто обладал великой магической силой. Все, кроме тебя и нас. Но самая главная причина – так повелел бог.
Боманц что-то проворчал под нос.
– Приготовься, колдун. Час близок. Если и нет у тебя вины перед нами, то есть вина перед ним.
Ну конечно! Одно из двух, и третьего не дано. Вот только Боманца такой расклад категорически не устраивает. Староват он, чтобы тягаться с Хромым. Да и не было у него никогда сил для подобной борьбы, если честно. Хоть и внушал он себе обратное на протяжении многих лет, пока охотился за сведениями о тех, кого заточили древние.
Мучила ли его совесть после того, как своими хлопотами он навлек на землю ужас? Иногда. Реже, чем можно было ожидать. Он оправдывал себя тем, что опомнился в самый последний момент и своим самопожертвованием ослабил натиск прорвавшейся тьмы. Если бы не этот поступок, ночь, вероятно, длилась бы вечно.
Поглощенный такими мыслями, старик захромал прочь от камня. Он не видел, как менгир поворачивается рывками, обращая к человеку свою разрубленную грань. На виду у людей эти камни никогда не двигались. Как ухитрялись замечать, что за ними наблюдают, – загадка.
Бесцельные блуждания привели Боманца к хвосту летучего кита. Старика сопровождали мелкие приживалы гиганта. Колдун старался не обращать на них внимания – все равно никуда не деться от этой навязчивой компании.
Он беспрепятственно уселся на мягкий, высотой с табурет, выступ китовой плоти. Было довольно удобно, но Боманц понимал, что долго не просидит. В этом месте воздушный кит особенно вонюч.
В сотый раз он задумался о побеге. Всего-то нужно спрыгнуть и смягчить падение с помощью левитационных чар. Ему такое вовсе не в новинку.
Однако для прыжка нужна храбрость, а ее нет.
Нельзя сказать, что колдуна совершенно парализовал страх высоты. Случись сорваться, Боманц нашел бы в себе достаточно воли, чтобы спастись. Но спрыгнуть добровольно? Нет, это просто немыслимо!
Он задумался о пройденном пути. Дом, если можно назвать это домом и если он еще цел, в тысяче миль отсюда. А может, гораздо дальше. Кит пролетает над весьма негостеприимными на вид землями, о которых Боманц и слыхом не слыхивал. Для жителей этих земель громадный силуэт в вышине – диво дивное, невиданное и невообразимое. Где гарантия, что колдун попадет в добрые руки, если все-таки отважится спрыгнуть?
К черту! Он сам во все это впутался, сам и выпутается как-нибудь.
А это еще что такое?
С возрастом Боманц не утратил остроту зрения. Разреженный чистый воздух позволял видеть далеко. На севере, на самой грани различимого, старик обнаружил две точки; смотреть для этого пришлось не прямо, а чуть в сторону от них. Эти точки находились над землей даже выше, чем кит. Наверняка они сами с летучего кита величиной, иначе бы их не удалось заметить с такого расстояния.
Получается, кит, что несет Боманца, возглавляет парад монстров. Колдун тихо засмеялся.
Вблизи зашуршало местное население, встревоженное весельем старика.
Он засмеялся громче, и встал, и направился к голове кита, и там уселся у края – настолько близко, насколько хватило смелости.
Дымная туча висела уже недалеко, она поднялась выше, чем кит. Боманц различал огни питавших эту тучу пожаров. А сама она была похожа на кривое, клонящееся к земле дерево.
Мрачная картина. Пожалуй, камень прав: надо что-то делать.
Таких городов были десятки, но лишь этот еще бился в смертных судорогах. Хаос, имевший смысл только для творившего его безумца, кроваво-огненной рекой тек строго на юг.
Внутри у кита заурчали газы, впереди горизонт двинулся вверх. Запищали, завизжали позади Боманца скаты. Он крепко вцепился в сиденье. Чудовище снижалось.
Зачем? Вроде еще не пора сбрасывать менгир. Кормиться тоже рановато.
Мимо Боманца парами и стаями проносились скаты – будто копья с широкими, как лопаты, наконечниками пронизывали небо. Твари рассеивались по небу, направляясь к городу с короной из барражирующих крылатых падальщиков.
– В миле под нами хороший ветер, колдун.
Боманц обернулся и увидел своего недавнего собеседника, того, что со шрамом.
– Если он продержится, мы догоним разрушителя до наступления ночи. Успей подготовиться.
Боманц снова обернулся. Камень исчез. Но колдун был не один. Подошли Душечка с Молчуном, чтобы посмотреть на погубленный город. На лице у смуглого мужчины не угадывалось никаких чувств, Душечка же, напротив, была воплощенное сострадание. Это тронуло стариковскую душу, в которой еще осталась толика наивной сентиментальности.
– Мы положим этому конец, девочка, – проговорил он тщательно, чтобы можно было прочесть по губам.
Душечка взглянула на Молчуна, Молчун – на нее. Замелькали пальцы – эти двое изъяснялись на языке глухонемых. То немногое, что удалось понять Боманцу, его не обрадовало.
Разговор шел о нем, и Молчун отзывался отнюдь не хвалебно.
Боманц выругался и сплюнул. Этот паршивец точит на него зуб. Хоть бы знать, по какой причине.
Скаты проредили стаю падальщиков, оседлали восходящие от пожара потоки воздуха и набрали высоту, а затем вернулись к киту с добытым для детенышей кормом и прилегли вздремнуть.
Но вскоре всем стало не до отдыха. Летучий кит сбросил высоту до полумили. Он промчался над городом со скоростью двадцать миль в час, а потом был вынужден снова подняться и поймать воздушный поток послабее, чтобы добраться до нужного места не раньше наступления темноты.
Менгир со шрамом вернулся, когда Боманц смотрел в другую сторону. Заметив его, колдун произнес:
– Вот теперь я его чую, камень. От него разит гнилью. Но я по-прежнему не представляю, как можно с ним справиться.
– Не тревожься. От Праотца пришел новый приказ: враг не должен знать о твоем присутствии. Тебе можно действовать только в самых крайних обстоятельствах. Наша атака – это всего лишь разведка боем, проба сил и предостережение.
– Какого черта? Почему? Надо громить! Нападать врасплох и бить со всей силы! Лучшей возможности у нас уже не будет.
– Так повелел бог.
Боманц пытался спорить, но бог победил.
На закате летучий кит пошел на снижение. Вскоре после наступления сумерек Боманц заметил впереди огни военного лагеря. На разведку полетела пара скатов. Они вернулись, что-то сообщили. Кит накренился и помчался к лагерю с такой целеустремленностью, словно решил таранить его в самую середину.
Со спины кита хлынули скаты, зароились кругом в поисках восходящих потоков.
Боманц чуял присутствие древнего ужаса. Зло не дремало, но и не казалось встревоженным.
Стремительно приближалась земля. Боманц вцепился в бугор на китовой спине изо всех сил, он ждал неминуемого удара, его не возмутило даже появление менгиров, расположившихся вокруг него и Душечки, и ее головорезов, всем своим видом дававших понять, что не позволят ему причинить никаких неприятностей.
Кит опять летел горизонтально. Под его брюхом скрылись костры. Внизу всполошились люди, но их крики были едва слышны, они тонули в треске и грохоте, их глушила туша гигантского небесного зверя. Боманц ощутил страх древнего зла, для которого нападение оказалось совершенно неожиданным. Но этот страх вмиг сменился яростью, черной, как сама тьма.
Едва противник начал реагировать, со всех сторон на него ринулись скаты. Молниями, исторгаемыми из своей плоти, они простреливали сердце ночи. Эти стрелы сыпались градом, и древний ужас был вынужден уйти в глухую оборону, ему не дали ни малейшей возможности контратаковать.
Воздушный кит сбросил многие тонны балласта и медленно двинулся вверх. Ему, обремененному добычей, теперь было трудно набирать высоту. Видеть брюхо кита боманц не мог, да и не имел ни малейшего желания. Никаких сомнений, щупальца схватили людей, животных и все прочее, что монстр счел съедобным. Это разумный зверь, но он не делает разницы между другими разумными существами и пищей, даже если эти существа ему не враги. Пожирать же врагов – это на равнине Страха в порядке вещей.
И как ни отвратителен подобный каннибализм, Боманц не мог не признать его оправданным. А если бы у людей был такой обычай? Сколь рьяно вели бы они свои войны, зная, что придется съедать павших от их оружия?
Заманчивая идея. Но как наложить такое обязательство на народы?
Уже возвращались скаты. И как показалось старику, они были весьма довольны собой.
Бой кончился. Летучий кит нанес удар, отступил без потерь и занялся перевариванием добычи.
Боманц встал. Теперь можно и вздремнуть.
Проходя мимо Душечки, Молчуна и менгира со шрамом, он сказал:
– В следующий раз медведь будет кусаться. Надо было прикончить его сейчас.

22

«Медведь» был изумлен, оглушен, повергнут в ужас. Озирая картину опустошения, он изо всех сил пытался осмыслить причину столь внезапно постигшей его катастрофы.
Хромой всегда был не от мира сего, но однажды он лишился остатков благоразумия. Теперь это просто сгусток ненависти, окруживший себя коконом абсолютного эгоизма.
Чудовище рыскало по лагерю среди живых людей и человеческих останков. Шок, словно смирительная рубашка, парализовал уцелевших. Лишь немногие догадались, что произошло. До Пса доносилось паническое бормотание о гневе богов. Эти люди даже не понимали, насколько они близки к истине.
Если в божественную кару поверят многие, будет трудно удержать от развала войско, уже давно зараженное раскаянием.
Тихое шипение, треск, ослепительная вспышка. У Жабодава встала дыбом шерсть. В ней плясали, потрескивали голубые искорки, хоть молния и промахнулась.
Кругом, как перепуганные куры, носились солдаты.
Источник ужаса пикировал с высоты в несколько миль, на огромной скорости. Он промчался так быстро, что никто не успел его разглядеть. Вряд ли это удалось бы даже при свете дня.
Вспышка. Треск. Вопли. Рой болотных огоньков, в нем мечется человек.
Так вот что происходит! Выдавший свое присутствие летучий кит прибег к тактике запугивания и изматывания противника. Это не прекратится, пока Хромой не продемонстрирует способность к сопротивлению.
Пес Жабодав зарычал на партнера, и у того в гноящихся глазах наконец появилось понимание. Мертвая голова единожды резко кивнула. Хромой так неистово затрясся, что затрещал, заскрипел хворост, из которого состояло его тело. Колдун пытался обуздать свою ярость. Если не обуздает, все может закончиться очень плохо. Метко пущенная молния способна уничтожить импровизированное средство передвижения, и тогда он окажется почти беспомощным, небесное чудовище без труда расправится с его армией. Где-то там, наверху, барражирующие скаты только и ждут шанса быстро добить тех, кто пережил нападение врасплох.
Хромой наконец прекратил трястись и скомандовал ровным шепотом:
– Погасите огни. При свете мы – мишени.
И приступил к долгой, мучительно трудной процедуре. Надо было окружить себя магической оболочкой, чтобы защититься от молний.
Хромая, по лагерю бегал Пес Жабодав, рычанием и лаем поторапливал солдат.
Похоже, воздушные стрелки не стремились истребить как можно больше врагов, у них была задача беспокоить. Чтобы никто не спал, чтобы все страшились новой атаки. Так воюют только слабаки! Впрочем, ни одна слезинка не падала с неба, когда очередной угодивший под молнию солдат разлетался на куски.
Стало ясно, что приспешники древесного бога пытаются запугать и рассеять армию Хромого. Пса Жабодава это открытие поставило в тупик. Уж чем-чем, а мягкосердечием противник никогда не славился.
Армия и впрямь таяла, люди убегали по двое и по трое. Пес гонялся за ними со всей быстротой, какую позволяли три настоящие ноги и одна деревянная, лаял, кусал, тащил назад, а в минуты передышки пытался следить за летающим монстром. Некоторые дезертиры вели себя агрессивно. Он был вынужден загрызть дюжину людей, прежде чем остальные взялись за ум.
Среди живых искр, круживших над головой, Пес Жабодав разглядел несколько знакомых.
Одновременно он чувствовал магические приготовления напарника. Жабодав подбежал. Хромой уже успел обзавестись крепкой волшебной оболочкой. Наружу просачивалась его боль.
Это удивило Пса. Оказывается, чем прочней колдовской доспех, тем сильнее страдает его обладатель. Чтобы обезопасить себя полностью, Хромому нужно подвергнуться невообразимым мучениям. Спрашивается, останется ли у него хоть малейшая способность соображать? Сумеет ли он потом выбраться из многослойного кокона? И догадывается ли враг о том, что сейчас происходит внизу?
Хромой знал ответ.
– На летучем ките та, кого они зовут Белой Розой. Ведает у них тактикой.
Пес Жабодав злобно зарычал. Белая Роза! Полководец с добрым сердцем и смертельно опасным умом! Теперь все встало на свои места. Ее стараниями Хромой очутился в безвыходной ситуации. Не подвергая риску собственную совесть, Белая Роза поставила его перед выбором: или, пытаясь защититься, сведи с ума свою гнилую башку, или уменьши боль, но разнеси в щепки ивовый костяк. Или позволь армии растаять, или угрозами удерживай солдат в лагере и жди мятежа. При любом варианте время играет на противника.
Но, судя по тому, что помнит Хромой о Белой Розе, должен быть еще третий, неявный путь, и к этому пути его уже аккуратно подталкивают. Вот только она не представляет себе, какой чудовищной силы наваждение движет Хромым. Белая Роза намерена оставлять лазейки, идти на компромиссы, давать вторые шансы, тогда как единственно правильное решение – поскорее добраться до его глотки.
Той ночью в лагере царил ад. Никто не получил передышки. Уйдя в глухую оборону, Хромой ничего не мог противопоставить изнуряющей тактике противника. Перед рассветом обстрел усилился, словно Белая Роза давала понять, что день для ее недругов будет даже пострашнее ночи.
К восходу солнца от армии осталась половина. Древесный бог выиграл первый раунд.
Продолжать битву днем его создания не пожелали. Скаты очистили небо. Летучий кит поднялся на несколько миль и изрядно переместился к югу. Хромой собрал свою разношерстную орду и отправился покорять следующий город.
Но время легких побед миновало. Жители стоявших на пути Хромого городов и сел уже знали о кровавом нашествии. В небе впереди неизменно висел монстр с равнины Страха. Стоит только зазеваться, и на твою голову обрушится карающий меч рока.
Белая Роза не допускала ошибок. Всякий раз, когда Хромой посылал свое войско на приступ, прилетали стремительные скаты и наносили жестокие удары, стараясь загнать его под защиту чар. Он отбивался, даже сумел прикончить несколько летунов. И все чаще согревал себя надеждой, что однажды кит окажется достаточно близко. На руинах взятых с боем городов Хромой искал новое оружие.
Белая Роза не допускала ошибок. Никогда. Но свора катилась вперед, подгоняемая маниакальной решимостью вожака, и захватывала для него добычу. И пока он не утолит жажду мести, даже противодействие Праотца будет не более чем раздражающим пустяком вроде комариного писка.
Но после убийства… О, после убийства!..

23

– Что-то неладно, – сказал Смедз.
– Кажется, до меня скоро дойдет твой намек, – проворчал Талли, услышавший это уже пятикратно. – Ты хочешь сказать, что-то неладно. И Тимми тоже так кажется.
Тимми согласился со Смедзом трижды или четырежды.
– И они правы, – впервые соблаговолил высказать свое мнение Рыба. – Не к добру это затишье. Почему нет повозок на дороге? Куда подевались звероловы-охотники?
– Глядите! – Тимми показал, кривясь; у него все еще болела рука.
Чуть в стороне от дороги чернело пожарище. Смедзу вспомнились свиньи и овцы, встреченные по пути на север, вспомнились и собственные шуточки насчет сельских ароматов. Теперь ничем таким не пахло. Рыба решил осмотреть останки фермы и прибавил шагу. Смедз поравнялся с ним.
Руины выглядели страшно, хотя беда случилась давно и время частично стерло ее следы. Больше всего напугали Смедза кости, тысячи костей – поломанных, обглоданных, валяющихся вперемешку.
Старик молча рассматривал их, неторопливо переходил с места на место, шевелил находки посохом. Через некоторое время остановился, оперся на посох и надолго застыл в этой позе, глядя вниз. Смедз не рискнул приблизиться. Доверился предчувствию, что увиденное ему совсем не понравится.
Рыба осторожно, словно у самого не в порядке были кости, опустился на корточки. Что-то взял в руки, поднял, показал Смедзу.
Детский череп. С проломленным теменем.
Смедзу не в диковинку была смерть, даже насильственная. Но сейчас он ощущал дыхание совсем другой смерти, совершенно незнакомой. И дело-то давнее – спрашивается, чего тут пугаться? Почему желудок сжался в тугой комок и быстрее забилось сердце? Откуда взялся этот внезапный гнев, эта жгучая ненависть?
– И дети? – пробормотал он. – Даже детей не пощадили.
Рыба что-то буркнул.
Появились Талли и Тимми. Кузен выказал полное равнодушие; единственная смерть, которая могла бы его напугать, – та, что грозила бы ему самому. А вот Тимми расстроился.
– И живность всю истребили, – сказал он. – Какой в этом смысл? Чего они хотели?
– Крови они хотели, потому и убивали, – пробормотал Рыба. – В охотку им резать, жечь и рушить. Власть над чужой жизнью, жестокость ради жестокости. Разве мало такой сволочи мы знаем?
– Думаешь, это та самая банда, что в городе всех прикончила? – спросил Смедз.
– А что, не похоже?
– Похоже…
– Мы весь день тут собираемся проторчать? – рассердился Талли. – Смедз, ты никак решил поселиться в этом краю, среди жуков и крыс? Что до меня, так я бы поспешил домой, навстречу кучерявой жизни.
Смедз подумал о вине и девках, о радостях земных, которыми Великий лес, прямо скажем, не богат.
– Правильно говоришь, Талли. Но пять минут погоды не делают.
– Вы, парни, не спешите шиковать, – предупредил Рыба. – Люди задумаются, откуда вдруг у вас появились денежки. А там, глядишь, найдутся и крутые перцы, которые захотят эти денежки отобрать.
– Да ты задрал! – вспылил Талли. – Кончай свои проповеди. И сделай одолжение, не считай меня полным идиотом.
Они пошли дальше. Талли все брюзжал, Рыба молчал и слушал, и Смедз дивился его невозмутимости. Он уже был готов задушить кузена собственными руками. Вот доберутся до города, и он позаботится о том, чтобы целый месяц не встречаться с Талли. А если получится, то и дольше.
– Тимми, как рука? – спросил Смедз.
– Вроде хуже не становится. Я в ожогах не разбираюсь, а ты? Там, где очень сильно обожгло, теперь темные пятна.
– Я тоже не знаток. Видел одного обгоревшего парня – черный был, что твой уголь. – Смедз аж съежился, вообразив, как в заплечном мешке, аккурат между лопаток, вдруг раскаляется клин. – Вот придем в город, обратись к лекарю или знахарю. Только не тяни, понял?
– Шутишь? Знаешь, как больно? Я бы уже бежал, кабы не проклятый мешок.

Земля вдоль дороги была испятнана следами расправ и разрушений. Но смерть собрала не весь урожай. Ближе к городу виднелись труженики на полях, с каждой пройденной милей на пути встречалось все больше спин, согбенных тяжестью старых и новых бед.
Человек для того и рождается, чтобы нести бремя горя и отчаяния… Смедз встряхнулся, прогоняя тоскливые мысли. Дурацкие философствования – это не для него.
С вершины холма они увидели Весло. Городская стена была в строительных лесах; даже в столь поздний час там кипела работа. За хлопочущими каменщиками присматривали солдаты в сером. Имперцы.
– Серые здесь, – проворчал Талли. – Значит, ждут неприятностей.
– Вряд ли, – сказал Рыба.
– Поясни.
– Если бы назревали неприятности, серых было бы куда больше. А эти просто следят, чтобы стену чинили как следует.
Талли фыркнул, скривился, что-то пробормотал под нос, но решил не спорить. Ему стало стыдно, что не понял очевидного. Имперцы – поборники порядка, особенно в военном деле. Они не успокоятся, пока не убедятся, что укрепления восстановлены.
А значит, солдаты – не препятствие, чего нельзя сказать о сооружении. Талли был недоволен, его тошнило от Рыбы, который по части сметки всегда затыкал его за пояс. Как бы не сорвался сейчас, подумал Смедз, как бы не пустился в импровизацию. Как бы не наделал непоправимых глупостей…
– Вашу мамашу! – раз пять-шесть тихо, как молитву, повторил Смедз, пока они шли через город. Куда ни глянь, восстанавливаются полуразрушенные дома или строятся новые на месте полностью снесенных. – Они точно решили вывернуть город мехом внутрь.
На сердце у него лежал камень. Когда Смедз уходил, в Весле оставались не чужие ему люди. Живы ли они?
– Обалдеть! – сказал Талли. – Сроду не видал такую уйму солдатни. Разве что в раннем детстве…
Солдаты были везде. Они помогали городским властям строить дома и поддерживать порядок на улицах, а сами жили в палатках, поставив их на расчищенных среди руин площадках. Сколько же войск нагнали в этот несчастный город? Кругом незнакомые флаги, мундиры, эмблемы подразделений.
– Тут что-то странное творится, – проговорил Смедз. – Надо держать ухо востро. – И указал на мертвеца, подвешенного к коньковому прогону трехэтажного здания.
– Военно-полевой суд, – пояснил Рыба. – Это значит, что большие дяди не расположены шутки шутить. Ты прав, Смедз, будем дышать через раз, пока не выясним, что тут делается.
Ближе всего находился квартал, где жил Талли; туда они и направились. Квартал нашли, а вот дом – нет. Талли нисколько не расстроился.
– Погощу у тебя, пока не найду жилье, – сказал он кузену.
Но Смедз не оплатил постой, и хозяева гостиницы распорядились его пожитками. Сбыли порожнюю тару, приглянувшиеся вещи прибрали к рукам, оставшееся барахло скинули старьевщикам, а комнату сдали погорельцам. Старик Рыба тоже остался без крыши над головой, но он, как и Талли, решил не пенять на судьбу. Разве что чуть осунулся, ссутулился и помрачнел.
– Получается, набьемся всем скопом ко мне, то-то мамаша обрадуется, – заключил Тимми.
Он здорово нервничал. Смедз предположил, что это из-за ожога.
– Только на эту ночь, – предупредил коротышка. – Папаша моих гостей не больно-то жалует.
Родители Тимми имели собственный дом, в остальном же были бедны, как и все на Северной стороне. По слухам, жилье им досталось от серых, когда Весло еще кишело мятежниками. Награда за стукачество. Может, и правда. Тимми на этот счет помалкивал.
Впрочем, сейчас-то кому какое дело? Семейка не прогадала, и это главное. Имперцы честнее, управляют они лучше. Тем, кто прозябает в трущобах, безразлично, в чьих руках находится власть. Смедзу, к примеру, на это совершенно наплевать, лишь бы его не трогали. И большинство людей считают точно так же.
– Тимми! Тимми Локан!
Они остановились, обернулись к старухе. Когда та подковыляла, Тимми сказал:
– Госпожа Циско. Как поживаете?
– Ой, Тимми, а мы-то думали, ты помер заодно с другими. В ту ночь четырнадцать тысяч полегло…
– Я в городе не был, госпожа Циско. Только что воротился.
– И домой еще не заходил?
Людской поток оттеснил их в боковую улочку. Уже почти стемнело, но при таком изобилии военных патрулей не было необходимости прятаться на ночь. Интересно, чем теперь заняты злодеи, подумал Смедз. Неужто честным трудом?
– Сказал же: только что вернулся.
По резкости ответа Смедз понял, что старуху Тимми недолюбливает.
Она пошла рядом, прямо-таки расточая сочувствие и желание утешить. Даже Смедз, никогда не считавший себя человеком чутким, видел фальшь. Старухе хотелось, чтобы худую весть Тимми получил не от кого-нибудь, а от нее.
– Отец твой и оба брата… Какое горе… Помогали тушить пожар, и вот… Мать, сестра… Их не пожар сгубил, а вороги. Вороги, они же без злодейств не могут… Сестренку твою так изувечили – руки на себя наложила пару недель назад…
Тимми затрясся. Казалось, сейчас рухнет и забьется в конвульсиях.
– Довольно, сударыня, – сказал Рыба. – Вы уже вонзили ему нож в сердце, ни к чему проворачивать.
– Ах ты хамло! – брызгая слюной, накинулась на него старуха. – Да что ты себе позволяешь?!
– Заткнись, сука! Вали отсюда, пока я твою задницу тебе же на башку не нахлобучил! – Произнесено это было ровным, даже мягким тоном, но Смедз знал, что так звучат самые опасные угрозы кузена.
Это что же получается, Талли приберег в душе каплю человечности? Небось даже на дыбе в этом не признается.
– Мне этого не вынести, – пролепетал Тимми. – Лучше бы я тоже умер.
– Старуха не даст тебе покою, Тимми, – сказал Рыба.
– Знаю. И я сделаю все, что нужно сделать. Но не сейчас. Слыхали про гостиницу «Череп с костями»? Там дешевые номера. Если она уцелела.
Она уцелела. Враги не сочли эту халупу достойной сожжения. Смедзу пришло на ум сравнение с жалкой, до безобразия опустившейся проституткой, которой еще двадцать лет назад следовало оставить промысел.
У входа сидел на стуле капрал имперских войск, прислонясь спиной к деревянной, давно забывшей слово «краска» стеной. Он держал на коленях жбан с пивом и вроде бы дремал. Но когда компании осталось до двери несколько шагов, военный открыл глаза, ощупал взглядом всех четверых, кивком разрешил войти и отхлебнул из посудины.
– Эмблему заметил? – спросил внутри Смедз Рыбу.
– Да. «Ночные хищники».
Бригада «Ночные хищники» считалась в северной армии элитной. Ее учили воевать в темное время суток и при колдовском противодействии.
– Я думал, они где-то на востоке, пытаются покончить с Черным Отрядом, – сказал Смедз.
В битве при мосте Королевы «Ночным хищникам» крепко влетело от Черного Отряда, и это позорное пятно – главное украшение бригадного знамени. До моста Королевы эти наемники считались непобедимыми. Половина империи верила, что боги на их стороне.
– Как видишь, они здесь.
– О черт! Что тут вообще происходит?
– Надо бы разобраться с этим. Что неизвестно, то опасно.
Тимми переговорил с владельцем гостиницы – они были слегка знакомы. Хозяин клялся и божился, что его заведение битком набито бездомными. Однако никто из этих жильцов не попадался на глаза. Подыскать местечко ну никак невозможно. Разве что будет на то благоволение богов…
На лапу хочет, сообразил Смедз. Да без проблем.
– Размер благоволения? – спросил Тимми.
– Полтора обола. С носа.
– Озверел, хапуга?
– Плати или проваливай.
Мимо Смедза и Тимми прошел капрал из «Ночных хищников», с грохотом поставил жбан перед хозяином гостиницы, в один миг побледневшим как полотно.
– Это уже второй раз за день. И теперь я собственными ушами слышал. Попался, песья сыть!
Хозяин судорожно глотнул воздуха, сгреб жбан, кинулся наполнять.
– Не старайся, – хмыкнул капрал. – Предложишь взятку – на всю жизнь загремишь в рабочую команду. – Он взглянул на Тимми и Смедза. – Выбирайте себе комнату, парни. Эта ночь – за счет того, у кого дерьмо вместо мозгов.
– Капрал, да я просто шутил с ребятами…
– Ну да. То-то я гляжу, как они со смеху покатываются. Спорим, парень в черной маске тоже живот надорвет? Он от вас, комиков, просто без ума.
– Капрал, что тут стряслось? – осведомился Смедз. – Нас не было в городе.
– Могу просветить. Хотя суть вы и сами уже наверняка ухватили. Сюда приперлись какие-то бандиты и дезертиры и давай безобразничать. Потом они двинули к Башне, но обломали об нее зубы. А поскольку мы стояли неподалеку, нам и пришлось наводить порядок заодно с другими войсками. Бригадир наша родом из трущоб Нихиля, она увидела шанс поквитаться со сволочной породой, которая превратила ее детство в ад. Так что можете полюбоваться развешанным на коньковых прогонах ворьем. А вашим сутенерам, жрецам, наркоторговцам, шулерам, барыгам и шлюхам самое место в рабочих командах. Они вкалывают по восемнадцать часов в сутки и не мешают вам, добропорядочным гражданам, приводить жизнь в порядок. По мне, так зря наша бригадир с ними нянчится. Зря дает им все новые шансы. К примеру, вот этот болван – первостатейный выжига, у него уже два наказания. В прошлый раз маршировал по улицам с гостиничной вывеской на шее и неделю разбирал завалы. А теперь схлопотал тридцать горячих и две недели общественных работ. Хорошего отношения он не ценит, учиться не желает. Значит, и добром это для него не кончится. Приволокут дурака на Майское Поле, насадят на пику, и будет торчать, пока не сгниет. – Капрал хорошенько приложился к жбану, уже снова наполненному, вытер рот рукавом и ухмыльнулся. – Бригадир говорит, наказание должно быть соразмерно преступлению. – Он снова хлебнул от души и взглянул на владельца гостиницы. – Ну что, готова задница к расплате?
Хозяин поплелся к выходу, а капрал задержался у стойки.
– Надеюсь, вы ребята честные. Ведите себя тут прилично – конечно, если не мечтаете о карьере строителей. – Он снова ухмыльнулся и вышел.
– Вашу мамашу! – ругнулся Талли.
– Во-во, – согласился Смедз.
– Есть у меня предчувствие, что в этом обновленном Весле не найти нам былого уюта.
– Скоро все наладится, – пообещал Смедз. – А пока удовольствуемся тем, что есть. Сейчас мне нужна выпивка, крыша над головой и крепкий сон – на чем угодно, только не на земле.
Тимми выдавил улыбку:
– Да и горячая ванна еще никому не вредила.
– Вот и не будем времени терять. За дело!

24

Через эту гору мы переваливали целую вечность и не видели сверху людей. Зато увидели впереди, в долине, стену, которая огораживала немалый, акров в сто, участок. Не бог весть какая стена. Высотой восемь-десять футов и не толще тех, которыми овцеводы окружают свои пастбища.
– Должно быть, молитвенное место, – сказал Ворон. – Ни флагов, ни солдат. Ничего военного.
И он был прав. Нам и раньше попадались похожие места, разве что не такие большие.
– Ага, у меня такое же ощущение. Вроде тут спокойно. Давай глянем.
– Костоправ не мог стороной эту молельню объехать, как считаешь?
– Не мог. У него любопытства на десятерых. Будем надеяться, он там застрял надолго и мы хорошенько сократим отрыв.
Мы подъехали и убедились, что угадали верно. Ворон получил желаемое. Это был монастырь под названием Храм отдохновения странствующих, и в нем мы обнаружили хранилище знаний. Вот уже пару тысяч лет работала эта копилка.
Выяснилось, что интересующие нас люди, пока здесь гостили, успели мало-мальски обучить одного из монахов диалекту Драгоценных городов. А уехали они не далее как нынче утром.
Ворон пришел в сильнейшее волнение. Хотел немедленно продолжить путь, и плевать, что солнце через час коснется горизонта. Подмывало хорошенько треснуть его по башке, чтобы угомонился. Очень уж приглянулся мне этот монастырь – самое подходящее местечко, чтобы денек передохнуть и привести себя в человечий вид.
– Ящик, да ты сам подумай, – канючил Ворон. – Они уже стали лагерем, так? С фургоном и каретой за день можно сделать не больше двадцати пяти миль, правильно? А мы за ночь сделаем двадцать, верно?
Насчет фургона и кареты он узнал от местного монаха.
– А утром мы окочуримся от усталости. Я готов допустить, что отдых тебе без надобности, а вот мне он нужен позарез, и лошадям нужен, и где, как не здесь, этим заниматься? Иль забыл, как это место называется?
Ответом мне были невнятные возмущенные звуки. Я по-прежнему не мог взять толк, почему на свете нет более важных дел, чем погоня за Костоправом. Ворон со своей навязчивой идеей совсем берега потерял.
Не он один считал, что нам надо поскорее убраться из монастыря. Его затею с горячностью поддержал тот святоша.
– Говорит, знамения слишком худые, – ухмыляясь, объяснил Ворон. – Не позволяют впускать гостей. Даже приходится выпроваживать.
От Ворона я узнал достаточно слов местного языка, чтобы частично понять услышанное. Монах, помимо прочего, говорил о плохой буре, идущей с севера. Убедившись, что мне не победить в этой битве, я решил: да и черт с ним. И сопроводил свое решение кое-какими высказываниями, которые непременно расстроили бы мою старую маменьку, если бы донеслись до ее картофельной грядки. Я оставил Ворона и монаха и пошел делиться горем с лошадьми. Уж они-то меня хорошо понимали.
Надо было пополнить запасы, и Ворон неплохо справился с этой задачей. А потом мы покинули гостеприимные стены.
Оставалось лишь гадать, далеко ли еще до края мира. Путь, уже проделанный нами, раньше показался бы мне невозможным.
По дороге разговаривали мало. И не потому, что я дулся, – я уже давно приучил себя не обижаться и вообще относиться к жизни фаталистически. Просто Ворон был мрачен, а что за думы его гложут, он так и не соизволил мне сказать. Наверное, о плохой буре, что надвигалась с севера.
На диалекте Драгоценных городов слово «плохая» имеет три значения. Одно из них – «злая».
Уже в кромешной темноте мы достигли полоски леса.
– Дальше придется пешком, – сказал Ворон. – Монах сказал, дорога в лесу хорошая, но по ней трудно ехать ночью.
Я раздраженно хмыкнул. Как-то не придал я значения этому лесу. Больше думал о необычных холмах, что вздымались за ним. Все как один крутобокие, круглые и покрытые лишь сухой бурой травой. Ни дать ни взять горбатые спины огромных зверей, которые спят, подобрав под себя ноги и спрятав головы.
Эти холмы были напрочь высушены солнцем и ветром. В предвечернем свете я не успел их толком разглядеть, но успел заметить несколько черных шрамов, по всей видимости ожогов. Следы пожаров?
Лес был тоже сухим как трут. Деревья – в основном корявые дубы, с непривычными листьями, мелкими и хрупкими да вдобавок окаймленными колючками, как у остролиста. И цвета синевато-серого, а не густо-зеленого, как у северных дубов.
Посреди леса нашелся ручей, точнее, хилая струйка. Мы сделали короткий привал, напились, напоили лошадей, поели. Не хотелось тратить последние силы на разговор, однако я был вынужден сказать:
– Пятнадцать миль, да еще и в гору – вряд ли справлюсь.
И через полминуты удивился, услышав ответ:
– Если честно, я тоже в себе не уверен. До сих пор только на самолюбии держался.
– Бедро болит?
– Болит.
– Не мешало бы лекарю показать.
– Ага. И лучше всего Костоправу. Он мне эту дырку проковырял, он пусть и залечивает. Ладно, давай еще проедем, сколько сможем.
Нас хватило на шесть миль, причем последние две пришлись на травянистые склоны холмов. И наконец по обоюдному молчаливому согласию мы повалились на землю.
– Один час, – сказал Ворон, – и двинемся дальше.
Ну до чего же упрямая скотина!
И пяти минут не прошло, как я увидел первый признак «плохой бури с севера».
– Ворон!
Он глянул, куда я показывал, и не сказал ни слова. Только вздохнул и составил мне компанию в любовании молниями.
А ведь между нами и звездами не было ни единого облачка!

25

Жабодав, неся на себе Хромого, перевалил через гребень и остановился. Его била дрожь.
Тревога охватила Пса за много лиг отсюда, и с каждым шагом все крепла, все набирала силу пугающая аура. Если они с Хромым – сыновья Тьмы, то здесь – цитадель света. И в этой цитадели засел враг.
Таких мест осталось совсем немного. Надо их разыскать и уничтожить, всех до одного.
– Незнакомая магия, – прошептал Хромой. – Она мне не нравится.
Колдун повернул голову, оглядел небо на севере. Создания древесного бога где-то там, за пределами видимости. Находиться здесь очень опасно. Жабодав и Хромой – как между молотом и наковальней.
– Надо это проделать быстро, – сказал он.
Псу Жабодаву не хотелось этого проделывать ни быстро, ни медленно. Его воля, он обогнул бы цитадель света по широкой дуге.
Конечно, выбор у него был. Не сказать, что богатый, но был. Можно унести отсюда Хромого, не внемля его протестам. Но такой фокус пройдет один-единственный раз, и следует его приберечь для более важного случая. А пока Пес будет потакать раздутому эго напарника, будет выполнять безумные, дурацкие, а иногда и необходимые приказы – и ждать своего часа.
В их армии осталось две тысячи человек. Едва командиры объявили привал, солдаты в изнеможении повалились на землю. Хромой подозвал двоих, чтобы помогли ему спешиться.
Войско было обременено сказочной добычей. Каждый солдат набил заплечный мешок лучшими сокровищами, награбленными в разоренных городах или взятыми у павших товарищей. Очень немногие воины провели в этом походе больше двух месяцев. Из двух тысяч лишь сотня пересекла море вместе с Хромым, и у тех, кто не дезертировал, не было никаких оснований чаять себе долгой жизни.
Хромой прислонился к боку Пса Жабодава.
– Мусор, – прошептал он. – Сплошная погань.
Колдун был очень близок к истине. Солдаты, сохранившие в душе хотя бы искорку отваги и чести, сбежали первыми.
Хромой взглянул на небо. Улыбка слабо шевельнула руины его рта.
– Приступай, – сказал он.

Солдаты стонали и ворчали, поднимаясь на ноги и готовясь к бою, но ослушников не нашлось. Хромой злобно таращился на храм. Откуда эти сомнения, эта робость? Вроде нет никаких причин сомневаться в победе.
– Вперед! – хлопнул он по плечу Пса Жабодава. – На разведку, черт бы тебя побрал.
Затем колдун собрал уцелевших ведьмаков из северного леса. Прежде от них было мало проку, но теперь Хромой придумал для них задачу.

Ни малейший звук не предупредил его об опасности. Миг назад царила ночная тишина, нарушаемая стрекотом сверчков под ногами строящихся в боевой порядок солдат, и вдруг небо наполнилось атакующими скатами. Они налетели со всех сторон, по двое и по трое, на высоте не более пятидесяти футов, и в этот раз молнии у них были не основным оружием.
Прибывшие первыми сбросили толстые колбасовидные снаряды четырехфутовой длины. Повсюду расплескалось кипучее маслянистое пламя. Завыл Пес Жабодав, очутившийся под этой точной бомбежкой, завопили, завизжали солдаты. Ржали, рвались с привязи кони. Один за другим вспыхивали фургоны в обозе.
Колдун не ревел от ярости – на это не было ни сил, ни времени. Он уже готовил ловушку. Но пока сосредотачивался на этом, его самого застигли врасплох.
Хромого охватило пламя. И ни о чем другом он теперь думать не мог. Прежде чем успел создать вокруг себя защитный кокон из чар, его хворостяному телу был нанесен очень серьезный урон. Оно дымилось и теряло куски. Боль была ужасной, но еще ужаснее был гнев.
А с неба все сыпались пузыри с горючим. Скаты сбрасывали их, улетали и возвращались с молниями.
Хромой расширил свою оболочку, укрыв под ней пару шаманов. Один теперь силился поднять покалеченное тело господина, другой разыскал прорехи в волшебной обороне и принялся их закрывать.
Останки Хромого взмахнули рукой-головешкой.
Из ночной тьмы вывалился скат, вокруг него хлопали, трещали мелкие стрелы молний.
Хромой снова махнул рукой. Пес Жабодав ринулся в сторону храма. За ним последовало большинство солдат. Быстрый успешный штурм даст укрытие от небесного ужаса.
А ужас преследовал. Небо над Хромым становилось слишком опасным. Падали зажигательные пузыри, тут и там расцветало оранжевое пламя, в нем погибали припасы и ценности. Но Хромой, сумевший защититься от огня, о нем больше не думал. Он обуздал свой гнев и вернулся к задаче, от которой его столь внезапно оторвали.
Как только Пес Жабодав приблизился к монастырской стене, оттуда что-то протянулось и оттолкнуло его; так человек щелчком отбрасывает жука. Вокруг повалились солдаты. И негде было спрятаться от атакующих небесных демонов.
Все же люди, пусть и очень немногие, наступали. Противник не пытался им воспрепятствовать. Почему?
Скаты ринулись вниз на волнисто трепещущих крыльях. Пес Жабодав изо всех сил прыгнул навстречу им. Зубы впились в темную плоть.
Хромой бормотал заклинания, а двое шаманов что-то вытаскивали из дымящихся развалин фургона. Глядя на хлопоты своих помощников, предводитель расплылся в улыбке.
Царящее кругом светопреставление его теперь нисколько не волновало.
Ему принесли обсидиановую змею, прямую как стрела, десяти футов длиной и шести толщиной. Каждая ее чешуйка была изображена с поразительной четкостью, в рубиновых глазах плясало отраженное пламя. Ведьмаки шатались под ее тяжестью. Один из них проклинал жар, который успела вобрать в себя эта штуковина.
Хромой поджидал их со своей знаменитой грозной улыбкой. Не дыша, очень тихо он затянул мрачную песнь.
И обсидиановая змея начала меняться. По ее телу текла жизнь, оно вздрагивало. Распахнулись длинные мглистые крылья. Они бросали тени – в тот час, когда никаких теней не бывает.
Ало зажглись глаза, будто открылись дверцы в самые жаркие топки ада. Вспороли воздух глянцевитые когти, похожие на обсидиановые ножи. Из пасти, полной темных острых зубов, вырвался ужасающий визг. Вздымалось и опадало брюхо, тварь дышала. И вот уже она рвется на свободу, ее взгляд прикован к ближайшему костру.
Хромой кивнул. Шаманы отпустили змею. Та захлопала крыльями и нырнула в огонь. Закувыркалась там, как воробей в грязной луже. Хромой одобрительно улыбался. Зашевелились его губы, выговаривая колдовские слова.
Огонь погас. Сожравшая его тварь метнулась к следующему. Потом дальше.
Хромой дал ей попировать несколько минут, а потом тон его речитатива изменился. Голос сделался властным, жестким. Тварь протестующе взвизгнула. Из ее пасти исторглась огненная дымка.
Но змея подчинилась приказу. Вереща, она взмыла в ночное небо.
Хромой перевел взгляд на Храм отдохновения странствующих. Пора выяснить, каким колдовством защищено это место.
Шаманы подняли своего господина и понесли к стене.

26

Мертвой хваткой, до белизны и жгучей боли в суставах Боманц держался за какой-то орган кита. Чудовище висело достаточно низко над огненно-дымным хаосом, чтобы колдун видел всю картину происходящего, чтобы сознавал, сколько продлится его падение, если он все-таки рискнет расслабить пальцы. Рядом были Молчун и Душечка, они наблюдали. Одно подозрительное движение, и Боманц получит от Молчуна пинок. А заодно возможность выяснить, умеет ли он летать.
Это проверка. Белой Розе дан приказ остановить здесь древний ужас при условии, что она получит помощь от его жертв, и в стратегическом плане нашлось место Боманцу.
Если на то пошло, у колдуна было ощущение, что весь план строился вокруг его особы.
Душечка ничего не объяснила. Возможно, изображала из себя женщину-загадку, а может, и впрямь не доверяла ему. Он сейчас главный – пока не допустил какой-нибудь роковой ошибки. А когда допустит, к его ягодице приложится подметка и он совершит лебединый полет в преисподнюю.
Менгиры редко вкладывали чувства в свою речь, но тот, что материализовался слева и сзади от Боманца, ухитрился наполнить краткий доклад разочарованием.
– Он сумел защититься. Ни огонь его не берет, ни молния.
Застать противника врасплох почти не надеялись, но попытаться все же стоило.
– А что его приверженцы?
– Мы опять устроили им децимацию. Их уничтожить можно, а вот чудовище – нет. Оно страдает от боли, но эта боль лишь усиливает его ярость.
– Неуязвим, говоришь? Вот увидишь, что это не так, когда я к нему подберусь.
Услышав это обещание, возмущенно раскудахталась осточертевшая птица.
– Сет Мел, ты у нас такой крутой, да? Ха-ха-ха! Эта тварь тебя как жука раздавит!
Боманц заставил себя оторвать взгляд от птицы и посмотреть вниз. Желудок заныл от страха. Канюк решил во что бы то ни стало довести колдуна до белого каления. Смешной, наивный оптимизм. Откуда этому пернатому знать, что Боманц прошел суровую школу выдержки и самообладания? Что он тридцать лет был женат?
– Камни, не пора ли вам сделать ход? – Боманц попытался обезоруживающе улыбнуться – пусть они видят перед собой человека, у которого на уме только дело.
Где-то на задворках разума уже созревал небольшой план. Пора поставить гнусного падальщика на место.
– Скоро, – ответил камень. – А каков будет твой вклад в этот фарс?
Боманц решил потянуть время, и тут канюк заверещал. Что за черт?! Колдун резко обернулся. Проклятая птица не из пугливых, но сейчас она визжит от ужаса.
В ночном небе, затмив луну и звезды, распахнулись огромные темные крылья. Бушующий внизу огонь оживил смышленые злые глаза, очертил длинные, острые зубы. Свирепый взгляд был устремлен на тех, кто ехал на ките.
Молчун торопливо проделал охранительные пассы – не помогло. Эту тварь Боманц видел впервые в жизни. Она явилась не из Курганья; она не имела ничего общего с Владычеством, ту эпоху он изучил досконально, знал тогдашних тварей до последней косточки, до последнего перышка, до последней чешуйки. Не принадлежало чудовище и к империи Госпожи, иначе бы та приручила ее в пору своего подъема. Получается, это военная добыча, взятая в одном из городов, оказавшихся на пути Хромого. Впрочем, сейчас следовало думать не о происхождении твари, а об опасности, которую она собой представляла. Боманц поспешил погрузиться в транс, тот самый, что облегчал ему борьбу со сверхъестественными противниками.
Но едва чародей раскрылся для другого уровня реальности с его энергиями, как нахлынул страх.
– Следующий шаг! – прокричал он менгиру со шрамом. – Не медли! Отзови скатов! Никого не подпускай к этой гадине!

Ночную мглу месили окаймленные пламенем крылья. Красноглазая тварь устремилась к летучему киту. Боманц применил самые мощные защитные чары из своего арсенала. Чудовище терзало ночь криками боли, но оно не прекратило атаку, а лишь чуть-чуть отклонилось от выбранной траектории. Под его ударом содрогнулся кит.
Летевшие на китовой спине менгиры срывались один за другим, и их исчезновение сопровождалось слабыми раскатами грома. Болтливый канюк ругался как портовый грузчик и в страхе хлопал крыльями. Верещали до смерти напуганные юные скаты. К Боманцу кинулись братья Вертуны, но тот не вникал в вопросы, которые они выкрикивали, явно намереваясь его сбросить. Душечка остановила братьев властным жестом.
Внизу распахнулось китовое чрево, и на свет появился кипящий огненный шар. По бокам кита прокатились жгучие волны, все его туловище сотрясла страшная дрожь. У Боманца еще пуще побелели пальцы. Он хотел перебраться повыше, но руки не подчинялись, они будто обрели собственную волю.
Новые взрывы, новая дыра в брюхе кита. Огромный небесный зверь опасно снизился. У его наездников тревога сменилась паникой.
– Мы падаем! – прокричал на восточном варварском диалекте кто-то из Вертунов. – О боги, мы падаем!
Перехватив взгляд Боманца, Душечка на языке жестов категорически потребовала что-нибудь предпринять. Спокойствие ей ничуть не изменило. Прежде чем Боманц успел ответить, воздух пронизали струи ледяной воды, бившие из органов на спине кита. Исполин терял плавучесть, хоть он и избавился своевременно от менгиров. Теперь кит выбросил вверх балласт, надеясь уничтожить очаги пожара.
Его наездникам холодная вода помогла прийти в чувства. Из темноты уже появлялись скаты, впархивали под струю. И как только они устраивались на отдых, на спину к ним карабкались детеныши, а за теми следовали другие порождения равнины Страха. Набрав предельный вес, скат соскальзывал по китовому боку – это давало ему необходимый для взлета разгон.
И снова взрыв, и снова содрогается кит. Посередине его туловища медленно образовался прогиб.
К Боманцу приблизилась Душечка – с таким видом, будто вознамерилась собственноручно его сбросить, если он не прекратит трястись и беспомощно пялиться на происходящее. О черт, откуда у нее бездонный запас спокойствия? Ведь ясно же, что через считаные минуты всем крышка!
Колдун закрыл глаза и сосредоточился на виновнике катастрофы. Попытался вернуть себе присутствие духа. Неизвестно, что собой представляет напавшая из мглы тварь, но Боманца ей не запугать. Ведь это от его руки пал древний дракон. Боманц презрел гнев Госпожи, когда она была на пике власти и могущества, и вошел в огонь. Но тогда у него под ногами была твердая почва.
Он тихо, но четко произнес мантры сосредоточения, а затем расслабляющие заклинания; все это позволило его душе выскользнуть из плотской оболочки.
И вот он уже плывет в брюхе кита, сквозь языки пламени, и высматривает темного пожирателя огня. Только благодаря адскому аппетиту этой твари кит еще не погиб вместе со всеми своими наездниками. С помощью магии Боманц увеличил защитные силы его организма и уменьшил прожорливость змеи. Огни ослабли. Колдун старался передвигаться скрытно – у хищницы только одно на уме, она ни на что другое не отвлекается. Если Боманц выполнит задуманное, летучий кит вскоре и сам справится с пожаром.
Пожирательница пламени хотела пробить второй газовый пузырь. Боманц отразил атаку. Бестия все набрасывалась, пока наконец не выбилась из сил. А колдун только того и ждал: он запустил в нее невидимые щупальца, с ювелирной точностью движений заменил чужие нити управления своими. Тварь получила новую задачу, одну-единственную, но чрезвычайной важности: уничтожить Хромого. Спалить в огне, растворить во тьме – любыми способами избавить мир от его тлетворного присутствия.
Колдун возвратился в свое тело, обрел физическое зрение и увидел звезды сквозь раскинувшиеся в небе крылья с огненной оторочкой. Эти крылья наклонились, чудовище устремилось к Земле, к той ее точке, которую бог-дерево желал защитить любой ценой.
Старик оглянулся на Молчуна и Душечку. И впервые увидел на лице смуглого колдуна улыбку. Коротким кивком Молчун засвидетельствовал хорошо выполненную работу.
Возможно, теперь Боманца вычеркнут из черного списка.
Он стал следить за атакой пожирательницы огня.
– Проклятье!
Тварь свернула и устремилась к жилым постройкам. Должно быть, туда прорвался Хромой.
Кит потерял немало высоты, на такой дистанции он стал для Хромого легкой мишенью. Небесный гигант провис в середине; у него не осталось балласта; полет сделался неуправляемым. Падение не прекращалось, и ветер сносил кита на юг.
К Боманцу приблизились Молчун с Душечкой.
– Почему вы еще здесь?! – вскричал старик. – Почему не убрались ко всем чертям?!
У Молчуна заплясали пальцы, он обращался к Душечке.
– Хватит пальцы гнуть! Ты умеешь говорить, я знаю.
Молчун недобро посмотрел на Боманца, но ничего не сказал.
Кит накренился, старик схватился за отросток, его швырнуло к боку исполина, к краю трехтысячефутовой бездны. Вверх по этому боку покатился огненный ком, опалил Боманца; тот выругался и вцепился изо всех сил. Кит раскачивался и трясся, внутри у него раскатывался глухой рев – наверное, то был крик боли. Шальная искорка попала в струю газа из пробитого пузыря. Теперь уже ничего не исправить. Игра окончена. Через несколько мгновений Боманц погибнет.
Но почему-то при этой мысли он не испытал должного страха. Злость возобладала над всеми прочими чувствами. Не так, совсем не так полагалось бы расстаться с жизнью великому Боманцу! Он должен был пасть в грандиозной битве, у всех на виду. Обидно уйти, не оставив по себе легенды.
Старик исторг длинное, невнятное ругательство.
Его мысли вдруг обрели небывалую резвость, лихорадочно зарыскали в поисках способа прихватить с собой на тот свет Хромого.
Напрасный труд. У Боманца нет оружия, кроме пожирательницы огня. Но это копье уже брошено, его полет неуправляем.
Летучий кит сдавал все быстрее. Его задняя половина была охвачена огнем. На глазах углублялся прогиб посередине. Скоро бедняга переломится надвое.

– Вперед! – скомандовал Боманц. – Эта половина еще полетает.
Он полез к голове по набирающему крутизну склону. За ним карабкались Молчун и Душечка. Новый взрыв. Молчун сорвался. Душечка одной рукой схватилась за древоподобный орган Кита, другой поймала Молчуна, помогла ему утвердиться на ногах.
– Это не женщина, – пробормотал Боманц. – Не бывает таких женщин.
Задняя половина кита падала теперь быстрее передней. Последовала серия мелких взрывов, кометами в ночную мглу полетели куски китового мяса. Монотонно ругаясь, Боманц продолжал лихорадочно работать руками и ногами. При этом он снова и снова спрашивал себя, зачем ему это нужно.
Колдуна пробирал страх, который питался его беспомощностью. Магические таланты ему больше не помощники, остается лишь одно: ползти прочь от гибельного огня. Пока еще есть куда ползти.
Кита тряхнул очередной взрыв. Боманц сорвался. Позади него отваливалась задняя половина монстра, вся охваченная пламенем. А передняя неистово раскачивалась, силясь восстановить горизонтальное положение. И не только раскачивалась, но и рыскала, и ворочалась с боку на бок. Старый волшебник нашел опору, повис, не прекращая сквернословить. И услышал жалобный писк.
Не дальше чем в пяти футах горели глаза детеныша ската.
Едва полет кита мало-мальски выровнялся, Боманц подобрался к зверьку.
– Что, дружок, забыли тебя? Ну, иди ко мне, не обижу.
Скат шипел, плевался, норовил шибануть молнией, но получилась лишь безобидная искра. Боманц схватил, повертел, рассматривая добычу в лунном свете.
– Да ты у нас совсем кроха, такую потерять легче легкого.
Зверек был с годовалую кошку – значит, ему не больше месяца. Он успокоился, как только очутился у Боманца под левой мышкой.
Колдун двинулся дальше.
Кит между тем выровнял полет, насколько это вообще было возможно. Боманц осторожно сместился поближе к его боку – и успел увидеть, как вторая половина ударилась оземь.
К старику присоединились Молчун и Душечка. Их лица, по обыкновению, не отражали эмоций – маски, а не лица. Молчун смотрел вниз, на землю, Душечку же, похоже, заинтересовал детеныш ската.
– Уже меньше двух тысяч футов, – сообщил Боманц. – Но падать нам еще долго. И не только это должно нас беспокоить.
Он имел в виду, что у кита на месте разрыва еще горят небольшие огни. В любую минуту пламя может добраться до очередного газового пузыря.
– Будем лететь вперед, сколько можно, и надеяться на лучшее, – проговорил Боманц с оптимизмом, которого не испытывал.
Молчун кивнул.
Боманц огляделся. Весело полыхал монастырь, подожженный пожирательницей огня. Значит, кое-что все-таки удалось. Колдун напряг свои чувства и обнаружил дышащий среди пожара клубок ярости и боли.
Снова Хромой ухитрился выжить.
И его замысел тоже частично выполнен.

27

Я просто не верил собственным глазам. Ворон спекся. Похоже, с бедром дело обстояло хуже, чем он хотел признавать.
Он как лег, так больше и не шелохнулся, хоть бы словечко вымолвил. Телесная слабость одержала верх над железной волей. Я подозревал, что ему стыдно до смерти.
Видят боги, я мечтал, чтобы до сукина сына наконец дошло: никакой он не сверхчеловек. Он из плоти, крови и костей, как все. Но Ворон не перестал в силу этого обстоятельства быть моим приятелем.
Я тоже был выжат, как тряпка, вот только понимал, что лечь и умереть – это не выход. Вокруг монастыря все полыхало, и фейерверк только разгуливался. Паче того, резвые огни уже направлялись в нашу сторону. Определенно надо сматываться, хотя проклятая немочь заполонила меня до кончиков ногтей.
Вот опять бабахнуло, в небе расцвела пламенная роза. Сверху падало что-то огромное, от него, кувыркаясь, отлетали комки огня.
Я вгляделся – и понял, что это такое.
– Ворон, подними-ка задницу да полюбуйся на эту красоту.
Он не шелохнулся, только что-то проворчал.
– К нам в гости воздушный кит, чудило! С равнины Страха! Что думаешь об этом?
Когда в Курганье шло великое рубилово, у меня на глазах завалили парочку таких исполинов.
– Похоже на то.
Господин Целеустремленность соизволил повернуться на бок. В голосе равнодушие, вот только физиономия бледная, как рыбье брюхо. Так бывает, когда заходишь за угол и нос к носу сталкиваешься с Костлявой.
– И по чью же душу он явился? – спросил я и заткнулся.
Меня осенило.
– Уж точно не по мою, малыш, – проворчал Ворон. – На равнине никто не знает, где меня искать. Да и кому я нужен?
– Так, значит…
– Это битва в Курганье. Она продолжается. Там что-то или кто-то вырвался на свободу, и вот теперь бог-дерево сцепился с этим не-знаю-чем.
В небе полыхнуло. От той части кита, что все еще летела, отвалился ком огня.
– Долго этой твари в воздухе не продержаться. Может, поедем и выясним, нельзя ли чем-нибудь помочь?
Добрую минуту он молчал как рыба. Оглядывал горбы холмов, будто прикидывал, хватит ли ему сил для последнего рывка. До встречи с Костоправом миль пять, ну десять, вряд ли больше. Ворон кое-как поднялся на ноги, кривясь от боли, – он явно щадил раненое бедро. Спрашивать насчет самочувствия было бессмысленно. Погода дрянь, земля холодная – ничего другого он не скажет.
– Готовь лошадей, – сказал Ворон. – Я соберу барахло.
Ох, как бы не перетрудился! Мы, вообще-то, не разбивали лагерь – просто спешились и повалились на землю.
Поскольку делать ему было нечего, он стоял и пялился на воздушную катастрофу. Ну и видок у него был! Как у осужденного, которому предложили взойти на эшафот и накинуть петлю себе на шею.

– Ящик, я тут маленько покумекал, – сказал Ворон, когда мы, двигаясь следом за куском летучего кита, спустились к подножию самого северного из этих дурацких горбатых холмов.
– Маленько покумекал? Старина, я бы использовал выражение «думал думу тяжкую». Ничем другим ты не занимался с того дня, когда был повержен Властелин.
Похоже, тот взрыв был последним. Курс кита должен был пересечься с нашим. Сзади у исполина горело несколько огней. Он все еще раскачивался и вращался, но падение прекратилось.
– Возможно. Но тех, кто торопится с выводами, боги сажают в лужу. Будем надеяться, что он хотя бы пересечет лес. А то на деревья падать неприятно.
– Так о чем ты кумекал?
– О тебе и обо мне. О Костоправе и его шайке. О Госпоже, Молчуне, Душечке. О тех, с кем у нас столько общего, но при этом мы никак не можем поладить.
– Хоть убей, не вижу, что у тебя с ними общего. Разве что общие враги, но то дела прошлые.
– Вот и я не видел, очень долго. И никто из них не видел. А будь иначе, мы все, наверное, постарались бы понять друг друга.
Я изобразил живейший интерес к его разглагольствованиям – и это в три часа ночи.
– В сущности, Ящик, мы все несчастные люди. Каждый из нас ищет свое место в жизни. Каждому не по нраву судьба одиночки, но как ее изменить, неизвестно. Вот представь, ты подходишь к двери, чтобы войти или выйти, – и не можешь справиться с запором.
Да будь я проклят! Еще ни разу Ворон не раскрывал передо мной душу. Откуда вдруг такое жгучее желание вывернуть ее наизнанку? Хоть убейте, не пойму! Хоть побрейте меня наголо и зовите Лысым!
Впрочем, мы ведь с ним неразлейвода уже пару лет. Перемены в человеке незаметны с близкого расстояния.
Рядом со мной не тот Ворон, каким он был при первой нашей встрече – до того, как оказался во власти собственного эго и невезения, до того, как угодил в сети к темному злу Курганья. Его сердце стало тюрьмой для его души, и из этой тюрьмы душа вырвалась совершенно изменившейся. Проклятье! Сейчас это даже не тот забулдыга, что пил горькую в Весле.
Меня обуревали смешанные чувства. Тот давнишний Ворон мне нравился, вызывал уважение, более чем устраивал как товарищ и спутник. Может, теперь, после того как с ним опять случилось превращение, все вернется? Я видел, что он ждет отклика, но не находил слов. Умеет же этот парень напрочь сбивать с толку.
– Так ты понял, как с этим справляться?
– У меня, Ящик, тревожное предчувствие. Просто до смерти страшно от мысли, что́ я обнаружу, если чему-нибудь научусь.
Он все смотрел на плывущий в небе кусок кита.
Я прикинул, что это диво милях в двух от нас и на высоте примерно пятьсот футов. Ветер нес его в нашем направлении.
– Если так и будет лететь, мы что, вернемся в холмы?
– Ящик, это тебе решать. Чья была идея?
Он помолчал, успокаивающе гладя коня. Нашим животным тоже не очень-то хотелось таскаться в потемках по склонам, даже без седоков.
Над китом вырос огненный гриб. Прежде чем до нас долетел грохот взрыва, я сказал:
– Теперь уж точно обойдемся без горной прогулки.

Летучая громадина быстро снижалась. Когда она, кувыркаясь, опустилась до двухсот футов, от нее отвалились какие-то куски и камнем полетели на землю. Я теперь точно знал, где закончится путешествие великана. Туда-то мы и поспешили.
То, что осталось от кита, клюнуло носом и прибавило скорости. Оно ударилось оземь примерно в миле от нас и подпрыгнуло футов, пожалуй, на сто. Теперь оно летело аккурат в нашу сторону.
В тот миг, когда взлет сменился падением, снова рвануло. Кит подскочил еще два раза, затем проехался по земле и застыл.

– Осторожнее, – предупредил Ворон. – Может, еще не все взорвалось.
На ките горели костры. Где-то внутри у него громыхало, будто кто-то лупил предка всех басовых барабанов.
– Он еще не мертв, – сказал я. – Посмотри!
В паре ярдов от меня корчился, как змея с острой зубной болью, конец щупальца.
– Угу. Давай спутаем лошадей.
Сказать, что Ворон был взволнован, – ничего не сказать. Он вел себя абсолютно свободно, будто с младенческих лет ошивался при летучих китах – так близко, что чуял их зловонное дыхание. А этот кит уж вонял так вонял.
Я кое-что заметил в сполохе:
– Ух ты! Это не люди ли? На спине у бедняги?
– Они и должны тут быть. Покажи.
– Вон там! Над черным пятном. – Я ткнул рукой туда, где копошилось несколько силуэтов.
– Похоже, кто-то кого-то из-под чего-то пытается вытащить, – сказал Ворон.
– Давай пособим, что ли. – Я оставил своего коня неспутанным.
– Ох уж эта неисчерпаемая дурь юности, – ухмыльнулся Ворон. – Доведет ли она до добра?
Пока я карабкался по жирному, податливому склону, Ворон искал подходящий куст, потом привязывал к нему и стреножил коней. Я одолел полпути к вершине, прежде чем он наконец полез следом.
Китовая плоть была рыхлой, как губка, а уж пахла! К естественному смраду добавился запах горелого мяса. Зверь дрожал от боли, из него уходила жизнь. Ох и жалко же было этого благородного монстра! Почти до слез.
– Ворон! Поспеши! Их трое, а у кита спина горит.
Тут меня свалило с ног малым взрывом, на землю посыпались горящие комья. Кое-где занялась сухая трава. Если это обернется серьезным пожаром, нам крышка.
К тому времени, когда Ворон затащил наверх свою задницу, я уже взвалил на плечи женщину. Из троих только старик мог держаться на ногах; он привязал спутницу, чтобы не свалилась с меня. Управившись с этой задачкой, дедуган метнулся в сторону и вцепился в большой и тяжелый отросток на теле кита, похожий на лист пальмы.
Запыхавшийся Ворон взглянул на меня, потом на женщину и проворчал:
– Ну конечно. Иначе и быть не могло.
– Она твердая как камень, – сказал я. – И весит не меньше моего. Может, у нее задница свинцовая?
– Как насчет того, чтобы спустить ее на землю? – пробормотал он. – Я-то тебе не помощник, староват для таких дел. – И он направился к старику. – Эй, ты! Какого черта копаешься?
Он не удивился, увидев парня под «веткой пальмы». Небось ждал от злодейки-судьбы очередной каверзы и счел таковой падение Молчуна с неба.
Помогая старику поднять «ветку», Ворон шатался от изнеможения. Когда дело было сделано, дедуган захлопотал над Молчуном. Какой-то черный комок, прилипший к плечу старика, запищал, как котенок.
– Спускайся, – распорядился старик, – примешь парня. Я не успею привести его в чувство.
И я полез вниз. Если они еще что-то говорили, я не услышал. Очень скоро оба двинулись вслед за мной и потащили Молчуна.
Наверху раздался шепот. Снова мяукнул комок на плече у старца. Посыпались с ночного неба верещащие твари. Это слетались скаты, чтобы носиться кругами над умирающим другом.
И что будет со скатами, когда издохнет летучий кит?
– Уй! – взвыл от боли Ворон. – Ослеп? Куда ж ты ножищами-то, а?
– Ах ты наглец! – мигом взбеленился старик. – Какое возмутительное хамство! Какая дерзкая самонадеянность?! Да кто дал тебе право требовать у меня ответов? У меня! Требовать! Поверить не могу! Это мне впору задавать вопросы: что ты здесь делаешь? Как здесь оказался раньше Хромого? Ты его предвестник? Лазутчик? Убийца-подсыл? Шевелиться будешь, нет? Пока мы не покрылись хрустящей корочкой?
Я добрался до земли, оглянулся на крикунов. Ворон взъярился не на шутку. Небось еще ни разу не задумывался о том, что он давно не принадлежит к господскому сословию и нет нигде желающих плясать под его дудку. Ему бы еще чутья малость – чтобы различал, на кого не стоит пружинить хвост. Боманца злить опасно – чего доброго, в лягуху превратит.
Ворон больше не орал, его чуть не снесло с кита новым взрывом, заодно со стариком. По телу чудовища пробежала мощная дрожь, прекратился барабанный бой. Раздался тяжкий звериный стон, и сколько же в нем было отчаяния, сколько смертной тоски!
Заголосили вверху скаты, точь-в-точь плакальщики на похоронах. И как же этим сиротам дальше жить?
Кит затих. Зато истошно завопил колдун:
– Валим отсюда! Сейчас рванет!

Когда это случилось, Ворон шатаясь брел к лошадям. Взрыв заткнул за пояс все предыдущие, я аж присел под ударом горячего воздуха. Ворона толкнуло вперед, повалило носом в землю. Боманц, даром что был к киту ближе всех, удержался на ногах. Правда, коленца он при этом выделывал те еще – сразу вспомнилось, как отплясывала моя маменька. Судя по перекошенной физиономии, ему пришлось несладко.
И всякий раз с тех пор, когда у меня звенит в ушах, я вспоминаю горестную песнь скатов.
А летучий кит сам себе устроил погребальное сожжение.
Разлетелись во все стороны горящие куски его плоти, подожгли траву. Перепугались наши кони. Смерть дышала нам в затылок.
Ворон полз, у него не был сил встать. Я же стоял ни жив ни мертв – надо бы пособить товарищу, да ноги не слушаются.
Подбежал колдун, обхватил Ворона, поднял. Мигом вспыхнула ссора – они, точно пьяницы, крыли друг дружку самыми черными словами. Я наконец вернул себе власть над конечностями и двинулся на жар.
– Эй, любезные, хорош орать! Пока не превратились в шкварки, давайте закинем на коня этого субчика и свалим отсюда.
Я уже взвалил на седло женщину, точно мешок с рисом. Нам пришлось так бежать, что спереди у нее образовался сплошной синяк.
– Живей! – рявкнул я. – Ветер крепчает!
Между тем лошади явно вознамерились перебраться куда повыше – подчас животные соображают получше нашего брата. Я кинулся к ним, вцепился в поводья.
Пока мы с Боманцем грузили Молчуна, у Ворона наконец появилась возможность хорошенько рассмотреть Душечку. Она была избита до неузнаваемости. Изо рта, ушей и носа сочилась кровь. Кожа, не прикрытая одеждой, либо в кровяной корке, либо в синяках. Молчун выглядел не намного лучше, крепко досталось и колдуну, но на этих двоих Ворону было совершенно наплевать.
– Их можно вылечить, – заявил Боманц, не дожидаясь, когда Ворон поднимет крик. – Но надо вывезти их отсюда, пока огонь до нас не добрался.
Я принял совет и двинул прочь от пожара, а колдуну предоставил возиться с Вороном. Оказавшись в седле, мой приятель выпрямился и последовал за мной, ведя в поводу лошадь с Душечкой. Боманц никого из нас не ждал. Он обогнул ближайший пал, гонимый ветром к сонным горбатым холмам.
Ворон опять ворчал и ругался. Боманц ехал на север, баюкая детеныша ската – тот радостным писком взывал к собратьям, витающим где-то в дыму над нашими головами. Ворону явно хотелось догнать старого кореша, но он сдерживался – понимал, конечно, что задирать волшебника, когда тот и так в дрянном настроении, себе дороже.
То и дело я оглядывался на горящего кита, пока мы не въехали в лес и бедняга не скрылся с глаз. И думалось мне, есть некий смысл в случившемся, некий символизм, но извлечь и раскрыть его никак не удавалось.

28

Погожим утром Смедз вошел в «Череп с костями». Когда глаза попривыкли к сумраку, он заметил в самом темном углу, за крошечным столиком на двоих, Тимми Локана. Сначала показалось, Тимми просто сидит и таращится на перевязанную кисть. Приблизившись, Смедз увидел, что глаза у парня зажмурены и влажно блестят щеки.
Смедз уселся напротив.
– Я тебе говорил, к лекарю сходить надо? Сходил?
– Ага.
– И что?
– Слупил с меня два обола, сказал, не понимает, в чем причина и как с этим быть. Разве что руку отрезать. Даже боль не унял.
– Лекарь не помог – колдун поможет.
– Назови лучшего в этом городе, мне его услуги по карману.
– Не «его», Тимми, а «ее». То есть «их». Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка – самые крутые ведьмы из Чар, они только что прибыли.
Собеседник не слушал.
– Тимми, я перед кем тут распинаюсь? Две бесовки, прямо из Башни. Приехали нынче ночью. Они должны выяснить, что случилось в Курганье. Завтра или послезавтра примут под начало батальон «Ночных хищников» и отправятся туда. Слухи – по всему городу.
По-прежнему Тимми не подавал виду, что воспринимает слова Смедза.
– Не доходит, что ли? Они припрутся в Курганье и обнаружат, что кто-то возился с деревом. И рассвирепеют.
Скрежетнув зубами, Тимми сказал:
– Хорошая выйдет реклама.
– Ты о чем?
– Рыба говорит, вычислить нас никак невозможно. Конечно, при условии, что будем сидеть в норке и держать язык за зубами. А тем временем слушок обойдет всех колдунов. Кое-кто заинтересуется и явится сюда за клином. Ну а мы задерем цену.
Смедзу эта идея с самого начала не нравилась. Чертовски опасно. Но остальные, даже Рыба, не сомневались, что дельце можно обтяпать без малейшего риска. Зря они забыли, что маги – народ ушлый, их хлебом не корми, дай кого-нибудь обдурить, просто развлечения ради.
«Это всего лишь сделка, – твердил Талли. – Мы продаем, они покупают и уходят с товаром. Все довольны».
Вот же дерьмо! Довольны все, как же! На белом свете не счесть колдунов, а волшебных серебряных клиньев – раз-два и обчелся. Маги наперегонки помчатся к товару – никто не захочет, чтобы клин достался не ему, а конкуренту. И тот, кому посчастливится купить, уж непременно постарается убраться подальше да как следует замести следы.
Талли знай молол чушь, и Смедза это все пуще беспокоило – ничем не пронять упрямца, даже убойным, казалось бы, доводом, что никто никогда не слышал о честном и порядочном колдуне.
– Вроде я знаю парня, который полечит тебе руку. – Смедзу припомнилось, как одна из его тетушек говорила о живущем на Южной стороне чародее – якобы он и честный, и порядочный, пока ему платят без обмана.
Отворилась дверь с улицы, хлынул свет. Смедз обернулся и увидел капрала с парой приятелей из «Ночных хищников». Капрал дружелюбно помахал рукой. Пришлось ответить взаимностью, чтобы не показаться грубияном, и немного задержаться в гостинице, не то окружающие подумали бы, что уйти Смедза заставило появление серых. Он рассказал Тимми о колдуне, с которым водила знакомство тетушка.
– Так что, рискнешь к нему обратиться?
– Да я теперь хоть к черту обращусь.
– Ну, так пошли.

Колдун оказался невелик ростом, упитан, со щечками-яблочками и жидкими седыми волосами, торчащими во все стороны. К посетителям он вышел со счастливой улыбкой, будто всю жизнь только их и ждал. Стало ясно, почему тетушка прониклась симпатией к этому субчику. Она была такая злобная и склочная, что даже слепая собака ее не ждала дома, разве что очень хотела на улицу.
Переговоры Смедз взял на себя – не желал, чтобы Тимми, спеша избавиться от боли, выболтал лишнее.
– У него вся рука чернеет – какая-то зараза, должно быть, – сказал Смедз.
– А болит-то как – страсть! – пожаловался Тимми.
Это что, плаксивая нотка? Странно, вроде Тимми Локан не нытик.
– Что ж, давай посмотрим, – предложил колдун.
Он положил руку Тимми на рабочий стол, тонким и острым ножом разрезал повязку. Хлопоча, толстяк улыбался и болтал, а когда убрал бинт, произнес:
– И правда, неважно выглядит.
Смедз не сказал бы, что неважно. Он бы сказал, что препаршиво. Разбинтованной руку он видел аж неделю назад, за это время потемнение расширилось втрое, захватило всю ладонь и поползло на тыльную сторону кисти. Вдобавок образовался отек.
Колдун наклонился к руке, понюхал:
– Интересно… Обычно зараженная плоть дает сильный запах. Ну-ка, сынок, зажмурься.
Тимми подчинился, и толстяк потыкал в его кисть иголкой:
– Что чувствуешь?
– Только слабые нажатия. Ой!
Это игла ткнулась в непораженную кожу.
– Странно. Очень и очень странно, сынок. Я в жизни ничего похожего не видел. Попробуй-ка расслабиться.
Колдун прошел к шкафу и достал вычурную медную штуковину, в собранном виде оказавшуюся кольцом диаметром в фут, на шести восьмидюймовых ножках. В это кольцо он поместил растопыренную пятерню, а в полые торцы ножек бросил по щепотке и капнул по капле каких-то снадобий, сопровождая эти действия неразборчивым бормотанием. Полыхнуло, повалил зловонный дым.
В кольце замерцал воздух, как над раскаленной солнцем мостовой. Туда уставился колдун. Смедз тоже наблюдал и не замечал никаких перемен, вот только улыбка вдруг сошла с пухлого лица, а за ней и румянец.
– Парни, во что это вы впутались? – просипел колдун.
– А? Ты о чем? – спросил Смедз.
– И как же я сразу не догадался?! Самый настоящий мистический смрад. Но мыслимое ли дело, чтобы обыкновенный паренек коснулся того, что замарано самой сущностью зла? Того, в чем течет кровь Тьмы? Должно быть, это сильнейший фетиш… потерянный в незапамятные времена и лишь недавно вернувшийся в мир… Нечто совершенно необыкновенное и потому неизвестное в наших краях… Парни, вы кто? Грабители могил?
Тимми таращился на свою руку. Смедз выдержал взгляд колдуна, ничего не сказав.
– Раскопав то, что вызвало хворь, вы никаких законов не нарушили. Но лучше сообщить о случившемся имперским посланникам, иначе увязнете в этом дерьме с головой.
– Ты можешь ему чем-нибудь помочь? – резко спросил Смедз.
– Не могу. Тому, кто изготовил отравившую твоего друга вещь, я не гожусь даже в подметки. А надо быть даже не ровней этому магу, чтобы исцелить ожог; надо быть гораздо сильнее. И вдобавок иметь в своем распоряжении тот тлетворный фетиш – не изучив его, нельзя найти действенный метод лечения.
«Твою же мать! – мысленно выругался Смедз. – И где прикажешь искать того, кто сильнее самого Властелина? Нет, это дохлое дело».
– Стало быть, вылечить не берешься. Но хоть что-нибудь ты можешь?
– Могу удалить некротизированные ткани.
– А на человеческом языке?
– Ампутировать руку. Если прямо сейчас, то по запястье. С решением лучше не затягивать. Когда потемнение доберется до больших костей, нельзя будет предсказать, как далеко оно распространится и с какой быстротой.
– Тимми, что скажешь?
– Руку резать? Не дам!
– Слышал, что он сказал?
– Слышал! Эй, колдун, а у тебя есть что-нибудь от боли? Чтобы я мог хотя бы нормально соображать?
– Можно наложить блокирующее заклятие, но его хватит ненадолго, а потом заболит еще сильнее. Так что решайся поскорее, приятель. Чем дальше, тем труднее будет справляться с болью. Дней через десять спятишь от нее.
– Что ж, и на том спасибо, – проворчал Смедз. – Давай, успокой его, чтобы мы могли нормально поговорить.
Колдун сыпал порошки, бормотал, делал магические пассы. На глазах у Смедза Тимми расслаблялся, даже вяло улыбнулся наконец.
– Готово? – спросил Смедз. – Вставай, Тимми. Пора в путь.
– Надо снова перевязать, – сказал маг. – Подозреваю, эта хворь может передаваться при соприкосновении. Породившее ее зло было достаточно сильным для этого.
У Смедза сжались в комок внутренности, когда он попытался вспомнить, касался ли больной руки Тимми. Вроде не касался…
В паническом нетерпении дождавшись Тимми за дверью, он спросил:
– Старик Рыба до кожи дотрагивался, когда перевязывал?
– Нет… Никто не дотрагивался. Только этот лекарь пальцем ткнул пару раз.
– Гм…
Услышанное Смедзу не понравилось. Он вообще не любил, когда все усложнялось. Пытаешься распутать – и становится только хуже.
Надо перетереть с Талли и Рыбой. Нетрудно догадаться, чего хочет Талли: выманить Тимми из города и прикопать с перерезанной глоткой.
У Талли змеиная душа. Его злоба только и ждет, когда ей дадут волю.
Пожалуй, не стоит откладывать встречу. Лучше собраться прямо сейчас. Вот только как получить свою долю с вырученного за клин? Твою же мать…
– Тимми, надо бы тебе отдохнуть, может, даже надраться. А еще хорошенько подумать. Что бы ты ни решил, я тебя поддержу, но помни: ты можешь навлечь беду на всех нас. И стерегись Талли. Когда он нервничает, к нему лучше спиной не поворачиваться.
– Смедз, я же не дурак. Не повернусь спиной к Талли, даже когда он спокоен. Попробует меня тронуть – будет ему очень неприятный сюрприз.
А вот это уже интересно.
Смедз прикинул, что ему самому тоже надо кое-что решить. Город под завязку набит серыми, их начальники вот-вот узнают о похищении клина из Курганья, так не пора ли сделать ноги и затеряться там, где никто не додумается искать? И не пора ли как-то распорядиться клином? Тайник в «Черепе с костями» – не самое надежное место. У Смедза уже возникла толковая идея на этот счет. Можно получить своего рода гарантию безопасности, если все устроить самостоятельно, не делясь замыслом с остальными.
Проклятье! Как же ему тошно, когда ситуация усложняется…

На сходняке пришлось крепко поспорить с кузеном – у него с каждым днем убывало здравомыслия.
– Да чтоб тебя! – возмутился Смедз. – Да кем ты себя возомнил? Бессмертным? Неприкосновенным? Талли, тут кругом чертовы серые. Заинтересуются тобою – на части разберут. А потом отдадут Паутинке с Шелковинкой, чтобы обратно собрали. Этим-то ты все расскажешь без утайки. Но что бы ни рассказал, им будет мало. Ты у нас герой, да? Думаешь, тебе нипочем методы допросов, которым эти упыри учились в Башне?
– Смедз, чтобы меня допрашивать, надо сначала поймать.
– Я считаю, пора отсюда валить. И уже десять минут пытаюсь тебе это втолковать.
– А, черт! Да понял я, о чем ты трындишь, – надо сбежать и забиться в какую-нибудь вонючую задницу вроде Лордов…
– Ты правда надеешься не попасться? После того как они выяснят, что им нужно искать?
– Да как они выяснят?
– Откуда мне знать как? Зато я знаю другое: эти ведьмы – не олухи безмозглые с Северной стороны. Они из Чар. Такие, как мы, для них – легкая закуска. Лучший способ не попасться им в лапы – убежать как можно дальше.
– Смедз, никуда мы не убежим, – уперся рогом Талли.
– Если хочешь сидеть и ждать, когда тебе саданут молотом по лбу, – пожалуйста, меня устраивает. Но из-за твоих проблем с самолюбием я помирать не собираюсь. Оно конечно, было бы неплохо продать клин и разбогатеть, но дыба и могила этого точно не стоят. Мы даже покупателя найти не успеем, и у меня огромное желание сбыть товар первому попавшемуся – лишь бы развязаться со всем этим.
Спор продолжался, жаркий и бестолковый; Рыба и Тимми пытались быть арбитрами в нем. На себя Смедз злился едва ли не больше, чем на Талли. Было у него паршивое подозрение, что он лишь зря сотрясает воздух, а на самом деле в решающий час не рискнет порвать с кузеном. Талли – не бог весть какое сокровище, но все же родня.

29

Пес Жабодав лежал в тени акации и глодал берцовую кость, ранее принадлежавшую одному из солдат Хромого.
Ту ночь, когда был захвачен монастырь, пережить удалось лишь дюжине бойцов. Из этой дюжины половина умерла потом. Если ветер дул с севера, зловоние становилось невыносимым.
Из шаманов выжили только двое. Выжили – не значит уцелели. Пока они не поправятся, Пес и Хромой будут слабы – не намного сильнее, чем в Курганье, откуда начался их поход.
Одним глазом Жабодав следил за скатами, что кружили над монастырем, без устали пытаясь нащупать уязвимые участки защитного купола. Найдя такое место, щедро осыпали его молниями. Лишь одна из ста причиняла ущерб, но и этого было достаточно, чтобы Хромой постоянно тратил энергию на ремонт.
Победа над летучим китом дала всего лишь двухчасовую передышку. Затем прибыло второе чудище, и борьба возобновилась. Теперь китов собралось уже четыре, и они были полны решимости отомстить за гибель собрата.
Пес Жабодав встал, скрипя больными суставами, и зигзагом двинулся между опасными участками к низкой и тонкой стене, что окружала развалины монастыря. Он очень сильно хромал. Древесная нога сгорела в пожаре, когда крылатая змея обратилась против своих хозяев. Но Хромому досталось куда хуже, и это служило Псу Жабодаву каким-никаким утешением. Хромой остался вообще без туловища.
Но трудился над его восстановлением.
Как же врагам, дьявол их побери, удалось превратить свое поражение в победу?
Пес Жабодав встал на задние лапы, закинул переднюю на верх стены, вытянул шею.
Зрелище превзошло самые худшие ожидания. Говорящие камни собрались в таком множестве, что образовали сплошное кольцо. Там, где земля повлажнее, пировали ходячие деревья, истомленные вечной засухой на равнине Страха. Скоро они приблизятся вплотную к стене, чтобы разрушить ее быстрорастущими корнями.
По земле скользили тени скатов, галопом носились эскадроны кентавров. Люди-кони учились атаковать и забрасывать противника дротиками.
Диковинная эта орда скоро двинется на приступ. И некому будет дать ей отпор, ведь Хромой бестелесен.
Знай враг, насколько слабы осажденные, он бы уже напал. Все же Хромому хватило ума затаиться – тварям, что снаружи, неизвестно, в каком он состоянии. Жабодав рассчитывал на осторожность Белой Розы – та заподозрит, что неприятель своей показной слабостью заманивает ее в ловушку.
Хромому нужно выиграть время. И ради этого он готов пойти на все, пожертвовать кем угодно.
Пес Жабодав заковылял назад, к полуразрушенному храму. За ним следил бледный от страха часовой.
Люди уверены, что они обречены. За добытое в походе немыслимое богатство заплатить придется гибелью души – и ни единого медяка из награбленного они не успеют прокутить.
Смерть близка. Теперь и в дезертирстве не найти спасения.
Один все же попытался. За стену-то он выбрался, а вот через вражеское оцепление не проскользнул. Время от времени его заставляют истошно вопить – намекают, что слишком сердиты на Хромого и его банду, а потому не намерены брать пленных.
По тесным коридорам, по крутым узким лестницам Пес Жабодав пробирался в глубокое подземелье, где устроил себе логово Хромой. Здесь можно было не опасаться громадных камней и всего прочего, что норовили обрушить на головы осажденных летучие киты.
Помещение Хромой себе выбрал самое большое, сырое и заплесневелое. Но там было светло, насколько это позволяли искусственные источники. Яркое освещение требовалось скульпторам, чтобы работать споро.
За этой работой следила с полки голова Хромого. А еще наблюдали двое вооруженных охранников и один из шаманов. Роль скульпторов досталась трем из дюжины святош, которым посчастливилось пережить массовое истребление монастырской братии.
Какой будет награда за добросовестное выполнение задачи, они могли только догадываться. Монахи тешили себя надеждой, что гости благополучно уберутся, позволив хозяевам вернуться к прежним делам.
В юго-западном углу крипты, на возвышении, бил ключ, там монахи брали воду. Под источником, постоянно увлажняемая, лежала груда лучшей в мире горшечной глины. Посуду из нее монастырь лепил вот уже который век. Узнав о запасах глины, Хромой пришел в восторг.
Подчиняясь указаниям Взятого, люди вылепили ему тело, о котором он мог только мечтать, когда жил в доставшемся от природы – чахлом, корявом, мелком. Теперь вместе с головой у него будет рост шесть с половиной футов, а уж сложение – всем девкам на загляденье.
Рельеф нового тела был готов уже на треть, и монахи не жалели труда, вытачивая каждую складочку, каждую пору точь-в-точь как у настоящего человека, – и само собой, без единого изъяна.
Из троих жрецов ваял только один, двое других следили, чтобы статуя не высыхала, покрывали ее маслом, препятствовавшим испарению влаги.
Пес Жабодав не задержал взгляд на истукане. Лишь прикинул, долго ли еще пробудет на их стороне удача, и пришел к неутешительному выводу. Через день-другой твари, осаждающие монастырь, решатся штурмовать.
Он выбрался наверх. Там рыскал от стены к стене, выискивал путь к спасению.
Решившись, Жабодав помчался во весь опор прямо на говорящие камни. Гигантский прыжок – и менгир позади. Противник никак не ожидал, что Пес бросит Хромого в беде.
Ничего, он найдет себе более здравомыслящего партнера. Хромой – не единственный древний, которому удалось выжить.

30

Мы стали лагерем к востоку от монастыря. Долетавший туда смрад мертвечины был не сказать что силен, но и душевной собравшуюся компанию я бы не назвал. Сам-то я был не прочь поточить лясы вечером у костерка, благо братья Вертуны, канюк и пара говорящих камней охотно составляли мне общество. Но остальные вели себя скверно – под стать шайке вздорных малолеток.
Ворон не выказывал намерения заговорить с Душечкой – ждал от нее первого шага. Молчун не желал иметь дела с Вороном – подозревал, что тот намерен увести у него девушку. Хотя Душечка никогда его девушкой не была. Сама она на Ворона даже не глядела – пусть-де он ей двадцать раз в ножки поклонится да прощения слезно попросит, а нет, так и не дождется ни словечка. На Молчуна она тоже злилась – за то, что питал насчет нее надежды. Похоже, злилась и на себя – верно, дала ему однажды пищу для этих надежд.
Сказать по правде, мне она не кажется похожей на стыдливую девственницу. Но пусть это останется между нами: мной, тобой и этим интимным дневником.
А может, я просто выдаю желаемое за действительное. Так давно не видал на горизонте ни одной бабы, что теперь даже самки перевернутых кентавров выглядят заманчиво.
Братья Вертуны постоянно к ним бегают.
Старый колдун Боманц ни с кем не ладит. Он полон идей насчет того, как надо расхлебывать всю эту кашу, а слушать его никто не желает, кроме говорящего канюка. У птицы имя Вирджил, но камни предпочитают его величать Треплом или Пустомелей. Невысоко они ценят его умственный уровень.
Исчадья равнины Страха больше не пугают меня и не изумляют. Поначалу глаза на лоб лезли и пот холодный прошибал, но за восемь дней я попривык. У нас в Вечной Страже служили куда более диковинные типы, пусть и не с такой экзотической внешностью.
Одно лишь мне непонятно: почему мы бездействуем. В монастыре, как я слышал, засела лишь горстка врагов. Наших сил хватило бы, чтобы справиться с Хромым, будь он даже целехонек и здоровехонек. Но главный полководец, ее высокопревосходительство фельдмаршал, у нас тут Душечка. Велела ждать, вот и ждем.
Она командует нами, а ей шлет приказы Праотец. Как знать, может, ему в радость, что Хромой угодил в ловушку, – чем дольше просидит в монастыре, тем меньше зла причинит снаружи.

– Я ошибался насчет нее, – сказал Ворон. – Она не просто ждет у моря погоды.
– А? Ты о чем? – Хотелось спать, и желание Ворона поговорить застигло меня врасплох.
– Душечка не бездействует. Среди этих тварей равнины с десяток совсем мелких разновидностей, они либо прячутся, либо не бросаются в глаза, так как похожи на привычную живность. Ведется разведка, крошечные лазутчики проникают в монастырь и возвращаются, и это происходит постоянно. Скаты, кентавры, камни – это все для близиру. Противник не догадывается, кто ведет с ним настоящую борьбу. Гениальная девочка. Я ею горжусь.
Когда дошло до восхваления ее хитрости и изобретательности, я узнал, что у нее были отменные учителя, прослужившие уйму лет в Черном Отряде. И предложил Ворону:
– Почему бы тебе не пойти к ней и не сказать, что она гениальна и ты ею гордишься и по-прежнему любишь ее? Может, она простит тебе былое свинство? И ты мне дашь спокойно поспать?
К Душечке он не пошел, зато обозлился на меня и умолк.
А я тому и рад… Впрочем, эта радость продлилась недолго.
Душечка была глухой, но умела читать по губам, да только у говорящих камней нет ртов. Никто не знал, кроме, быть может, Молчуна, что на самом деле она уже получила от древесного начальства добро на взятие монастыря. Просто ждала подходящего момента, чтобы отдать приказ о штурме.
Разумеется, это случилось, едва я крепко заснул.

В подземелье, где прятался Хромой, было тихо. Монах увлажнял глину, еще двое лепили ногу для Пса Жабодава; за ними присматривали шаман и вооруженный часовой.
Вдруг содрогнулась земля – это летучий кит сбросил на монастырь самый большой камень. Все засуетились, стремясь уберечь лепнину.
И тут из щелей и теней ринулись десятки обитателей равнины Страха. Полетели мелкие снаряды, замелькали крошечные ножи. Самые проворные твари вскарабкались на солдата и шамана. Монахам позволили убежать. Как только обе жертвы рухнули, твари кинулись портить глиняные заготовки.
Их собратья тем временем заполонили весь монастырь. Никто из приверженцев Хромого не выжил.

Пес Жабодав перескочил через монастырскую стену и шлепнулся посреди табуна кентавров. Засверкали клинки, полетели дротики. Монстр расшвырял изувеченные тела – и помчался дальше.
Наверху так густо роились скаты, что сталкивались друг с другом. Треск их молний слился в сплошную барабанную дробь.
Чудовище достигло заслона из говорящих менгиров и ходячих деревьев. Это препятствие Пес тоже преодолел гигантским прыжком. У него тлела шерсть, из боков торчали дротики. Напрасно деревья тянули к нему руки-ветки – такого сильного врага им было не одолеть.
Он побежал дальше. Прямо на нас.
Менгиры пытались заступить ему путь, запереть его в ловушке. Скаты норовили изжарить молниями. Кентавры галопом скакали рядом, метали дротики, тщились подрезать сухожилия на ногах. Мы с Вороном и Вертунами дружно всадили в него три-четыре стрелы, а он и ухом не повел. Знай скачет на нас, завывая, как все на свете волки, вместе взятые.
– В глаза бейте! – прокричал Ворон. – В глаза.
Ты прав, старина, меткий выстрел сейчас бы очень не помешал. Да вот незадача – меня колотит лютая дрожь. Наверное, целый месяц буду подштанники отстирывать…
Нас с монстром разделяли какие-то жалкие сорок футов, но тут не оплошал Молчун – расшиб о его морду корзину со змеями. Гады мгновенно вцепились в Пса – и полезли в уши да в ноздри.
Змеи нисколько не повредили Жабодаву, зато ему стало не до нас. Уж не знаю, какую расправу готовил нам монстр, но он не задержался.
Я полетел вверх тормашками. Уже в воздухе увидел, как Душечка шагнула наперерез Псу и хладнокровно, будто хлеб на кухне резала, полоснула двуручным мечом. Я и не знал, что женщина способна поднять такую тяжесть. Но она взяла высоковато, лезвие не вспороло брюхо чудовищу, а ударило по ребрам.
Я грохнулся оземь, а потом пару минут посвятил астрономическому наблюдению новых созвездий – их на небе появилось сотни две, не меньше.
Оторваться от этого занятия меня вынудил свирепый ливень – я моментально промок до нитки. Поднявшись на ноги, обнаружил, что дождя-то и нет. Это кит, преследуя Пса Жабодава, сбросил часть балласта, чтобы замедлить свое снижение.
Чудовище летело на запад. А вслед за ним двигалось, мерцая и поблескивая, что-то вроде слона, только вместо головы – гнездо из щупалец. Вклад Боманца в общее дело.
И уже в следующую минуту происходящее утратило всякий смысл.
Кругом возникали из ниоткуда говорящие камни. Прыгали на месте ходячие деревья. С ревом пикировали киты, будто решили разбиться насмерть. Перепуганный менгир что-то залопотал на незнакомом мне языке, и Молчун, к которому он обращался, был вынужден исполнить дикое сочетание фламенко и танца с саблями, объясняя Душечке, что камень имел в виду.
Я подковылял к Ворону:
– Слышь, кореш, не пора ли нам валить с этого праздника? Не дожидаясь, когда всю веселую компанию потащат в сумасшедший дом?
Ворон меня не слушал, он следил за Молчуном.
– Тихо! – буркнул он. И через минуту: – Бог-дерево снимает осаду. На севере что-то происходит. Он велит всем своим немедленно возвращаться домой.
Я огляделся. Уже успели приземлиться два кита, на них торопливо карабкались твари помельче. Остался только один говорящий камень – тот, что докладывал Молчуну.
– Полетим на ките, – сказал Ворон. – Догоним нашего друга Костоправа.

31

В Курганье после пожара молодой тополь впал в состояние комы. Хоть его раны и заживали, разум еле теплился. Но однажды к нему вернулось восприятие внешнего мира. В Курганье поднялась суета, какой не бывало со дня приснопамятной битвы.
В дереве проснулось любопытство, которое вкупе с властными отцовскими посылами помогло выкарабкаться из забвения. Хотя до полного выздоровления было еще далеко.
Курганье кишело солдатами сумрачной западной империи. Дерево чуяло центры власти – там сосредоточились командиры. Войска тщательно обыскивали окрестности, не упуская из виду ни единой пяди.
Зачем?
И тут пришли воспоминания. Нет, они не обрушились селевым потоком, а засочились струйками и каплями. Более-менее соблюдался хронологический порядок. Вот тварь, что приходила рыть. Вот раскопанный ею ужас. Вот смерть, явившаяся из леса и уничтожившая город. Огонь… огонь… огонь…
Когда среди ветвей трещали молнии, солдаты цепенели от страха и благоговения; многие обращались в паническое бегство. Приходили их начальники и разинув рот смотрели, как Курганье омывается яростным синеватым светом.
Сосредоточив все мыслительные способности, тополь связался со своим родителем и наконец, с опозданием в несколько недель, сообщил ему о великой беде.

32

Близнецы Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка приближались к притихшему дереву, шагая след в след. Обе в черных кожаных шлемах, полностью скрывающих лица. Абсолютное сходство и в одежде, и в телосложении. И хотя их магическая сила уступала на порядок яростному и смертоносному могуществу любого из Десяти Взятых, они неплохо умели пускать пыль в глаза. Позаимствованные у предшественников стиль поведения и фасон одежды служили именно этой цели – выдавать себя за могучих чародеев.
Все же мало-помалу их сила росла. Такие маги честолюбивы и упорны, они постоянно совершенствуют свое мастерство, и если судьба отмеряет им достаточно долгий век, они становятся неотличимы от древних грозных колдунов, чье племя уже почти исчезло с лица земли.
Вот так и продолжает свой род это зло.
Близнецы продвигались, тщательно пряча страх от своих солдат. Они остановились. Вгляделись. Обошли вокруг дерева, двигаясь в противоположных направлениях. Когда встретились в исходной точке, уже знали ответ.
Черные сердца налились страхом, точно свинцом. Но одновременно в них затлела озорная искорка надежды.
Они подозвали помощников. Через полчаса вся армия выступила в направлении Весла.
Черт с ним, с Хромым. Появился враг поважнее.

33

Близился вечер. Оторвавшись от работы, Смедз взглянул на стену. И ухмыльнулся: еще два часа, и конец сроку. За мелкий вандализм и умышленное повреждение имущества он на три дня угодил в рабочую команду.
Скорей бы спрятать проклятый клин в надежном месте. На восточной стороне города построена новая башня, с нее видны северные ворота. Под крепостным зубцом, двадцать седьмым, если считать с запада на восток. Только Смедз будет знать, что штуковина лежит там в слое кладочного раствора.
Он был доволен собой, даже горд – отменную нашел нычку. Кто додумается искать в башне? Да никто. А если и додумается, ему что, всю стену разбирать по камешку?
За информацию придется заплатить.
Смедз снова ухмыльнулся.
Имперский солдат оскалился, но не взялся за кнут. Этот кнут живо научил Смедза простому правилу: в облаках витай, а норму выполняй.
Ухмылка исчезла, и не только по причине надзирателева неодобрения. На севере туча пыли, та, что приближалась уже несколько часов, в миле от стены исторгла из себя двух черных наездников. Они мчались во весь опор.
Наверняка это Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка. И теперь сестры знают о клине.
И как же скоро они вернулись! Чует сердце, быть беде.
Ну, по крайней мере колдуньи сняли личину невинности. Теперь Талли поймет, что собой представляет эта парочка.
До конца срока Смедз не получил ни единого удара, хоть и позволил себе размечтаться о девчонке, с которой познакомился накануне злополучного дня, когда попался за выведением похабной фразы на памятнике доимперских времен. Кстати, пришлось заплатить профессиональному составителю челобитных, чтобы научил изображать буквы. Смедз был совершенно неграмотен, даже собственное имя не мог прочесть или написать.
Вечером эта малютка – сущий вулкан любовной страсти, даром что ей и четырнадцати еще нет, – будет его ждать.
Как ни сладки были грезы о горячей ванне и чистом белье, пришлось их оставить. Старик Рыба ждал его освобождения – простой формальности, которая выражалась в перекусывании проволоки на шее арестанта.
– Тебе чего? – спросил Смедз.
– Да вот подумал, на всякий случай кто-то должен быть рядом, когда тебя отпустят. Талли наплевать, Тимми все еще лежит пластом.
На следующее утро после суда над Смедзом Тимми пошел к колдуну и попросил отрезать руку.
– И как он? Помогло?
– Да вроде помогло. Уже не так сильно болит. Идем.
По пути они говорили мало. Смедз все время озирался сощуренными глазами. Расчистка шла втрое быстрее строительства, опустели уже десятки акров. С севера приходили все новые отряды, город теперь прямо-таки кишел серыми. По улицам быстро и целеустремленно маршировали взводы ночных хищников. Чуть ли не на каждом углу топтались патрули из других подразделений. Смедза и Рыбу дважды останавливали, выясняли имена и цель передвижения.
Небывалые дела!
– Что тут за хрень творится? – спросил Смедз.
– Не знаю. Это совсем недавно началось, когда я за тобой отправился.
– Часа два назад из Курганья вернулись Паутинка с Шелковинкой. Я их со стены видел. Спешили как на пожар.
– Гм… – протянул Рыба. – Вот оно что… – Он огляделся; седые брови изогнулись, точно мохнатые гусеницы. – Ты его в стену спрятал?
Смедз не ответил.
– Вот и хорошо. Ты очень правильно поступил – я бы и сам не придумал ничего лучше. Хотя нет, запамятовал: я предполагал, что тебе придет в голову нечто подобное.
Шагая по улицам, они ловили разносящиеся слухи. Одна из новостей повторялась рефреном: на всех выходах из города выставлены посты. Солдаты впускают всех желающих, но никого не выпустят, пока не найдут тех, кто им до зарезу нужен. Имперцы уже обыскивают дома, ни одного не пропустят – серые, как известно, народ упорный.
– У нас проблема, – буркнул Смедз.
– И не одна.
– А ведь я говорил Талли. До посинения старался его убедить.
– Пожалуй, надо было ему наказать, чтобы оставался. Он бы тогда из вредности решил выбраться за стену.
– Запомню твой совет. Неплохо бы нам собраться, всем четверым. И втемяшить Талли в башку кое-какие факты.
– Или просто сделать все, что нужно, нравится это ему или нет.
– Верно.
Они свернули на улицу, что вела к «Черепу с костями». Там было полно сумрачных щелей и тенистых закутков, и Смедз занервничал – ему везде мерещились затаившиеся в засаде Паутинка и Шелковинка. О свидании с юной красоткой он забыл напрочь.
– Мы теперь можем только задницы прикрыть да запастись терпением – авось пронесет, – сказал Смедз. – Ведьмам нипочем не догадаться, с чьей помощью у клина выросли ноги.
– Надеюсь, ты прав.
– Рано или поздно бдительность ослабнет. Такой город, как Весло, надолго не запрешь.
– Смедз, им и не надо надолго. Они тут все вверх дном перевернут. Может, награду объявят. Причем большую – чтобы избавиться от таких же больших хлопот.
– Эти могут…
– Я заглянул к лекарю, у которого побывал Тимми. Помнишь этого типчика? Наверняка он понял, что за хворь подцепил наш парень. У него это на роже было написано.
– Твою же мать! – Смедз аж остановился.
– Вот-вот. А еще колдун, который отнял руку. Это две стрелки, указывающие прямо на нас, и от них уже не увернешься, не убежишь. Пора принимать жесткие решения.
Смедз стоял и глядел в индиговые сумерки, пронизанные шпилями зданий в городском центре. Ну вот, приехали. С самого начала он боялся, что однажды придется кого-то пришить, – надеялся только, что не Рыбу и не Тимми.
– Коли решим, рука не дрогнет. А у тебя?
– И у меня. Коли решим.
– Пойдем выпьем. Заодно все как следует обмозгуем.
– Напиваться не резон – может, все-таки придется действовать. Первым делом надо позаботиться о колдуне. Он ведь не дурак, живо сообразит, что ищут серые, – штуковину, которая обожгла Тимми лапу. Ничуть не сложнее будет смекнуть, что он – ниточка, позволяющая серым добраться до нас. И если колдун будет ждать нашего визита, это не упростит нам задачу.
– Что хочешь со мной делай, но я все-таки пропущу кружку.
Они пошли в «Череп с костями». В этот вечерний час там хватало посетителей, но нашелся свободный столик. Хозяин гостиницы был не из тех людей, чье обаяние привлекает толпы любителей сорить деньгами. К большому облегчению Смедза, его кузен тоже отсутствовал.
Оба молчали, пока им не принесли кувшин. Смедз приложился от души, вытер рот рукавом.
– Я все думал-думал и вот что придумал. У нас есть этот, как бишь его… кворум, ага. Ты, я. Тимми ничего не сможет, даже если бы и захотел. А Талли только и знает, что спорит и дергается по пустякам да норовит нас подчинить, чтобы плясали под его дудку. Дадим ему власть – он все запорет, всех погубит.
– Твоя правда.
– И что делать будем?
Старик Рыба чуть улыбнулся:
– Предоставляешь мне решать? Хочешь, чтобы я тебе приказ отдал? Вроде как ты не виноват, просто выполнил распоряжение?
Такие мысли не приходили Смедзу в голову, но в аргументе собеседника содержалась шокирующая правда.
– Не бери в голову, – сказал Рыба. – Просто бывают в жизни ситуации, когда нужно прислушаться к себе и понять, готов ты бороться или предпочтешь отсидеться в кустах. Какие у тебя ощущения?
Вопрос был не из трудных.
– Я бы, может, и спрятался. Эти люди ничего плохого нам не сделали, наоборот, в помощи не отказали. Но как ни крути, а своя задница дороже. Не вижу другого способа уберечься от серых и не собираюсь слишком переживать из-за того, что не улегся в могилу.
– Вот ты и уговорил сам себя.
Смедз обдумал услышанное, и желудок сжался в тугой ком.
– Похоже на то.
– Значит, один голос у нас уже есть.
– Если только один, придется привлекать Тимми или Талли.
Как ни абсурдна была надежда, что Рыба проголосует против, Смедзу очень хотелось за нее ухватиться. Но холодный рассудок напомнил: неплохо бы остаться живым, пусть и с нечистой совестью.
– Я с тобой, – снова слегка растянул в улыбке губы Рыба. – Единогласно. Мне это тоже не нравится, но я не вижу другого выхода. Если ты увидишь, дай знать, я с радостью передумаю.
Рыба налил себе пива. А у Смедза все туже сжимались внутренности.

34

Бесшумный, как сама смерть, Пес Жабодав пробрался в монастырь. Летучие киты умчались на север, исчезли за горизонтом, бросили все, когда судьба их врагов висела на волоске. Это бегство изумило монстра, но все же не настолько, чтобы он впал в ступор. От раздумий о случившемся его отвлекала тысяча ран и ушибов.
Он миновал развалины и спустился в подземелье, где застал монаха за разрушением лепнины. Щелчок челюстей – и нет вредителя, хотя ничего спасти уже было нельзя.
Жабодав склонился над бочкой, уставился на плавающую в масле голову. Соображал он медленно, но здраво, и спустя некоторое время пришел к правильному выводу. Необходимо решить очень важный вопрос: есть ли хоть малейший смысл и дальше действовать в союзе с откровенно обезумевшим, не поддающимся никакому контролю существом?
Голова бодрствовала, смотрела, понимала – и была совершенно беспомощна. Хромой, не будучи по натуре вдумчив и чуток, не осознавал иронии происходящего. Едва ли не самый сильный и опасный колдун на свете в одночасье сделался безобиден, как новорожденный младенец.
Взгляд сверлил Пса, словно голова хотела во что бы то ни стало донести некую крайне важную мысль. Но слабая безмолвная связь, что была между ними прежде, пропала.
Пес Жабодав схватил голову зубами и, пыхтя, вынес из монастыря. Подыскал для нее местечко, которое казалось надежным, спрятал и захромал прочь, сторожко озираясь.
Надо все начинать с нуля, а он понятия не имеет, где набрать исполнителей для порученных ему задач. Знает только, где искать бесполезно. На севере Хромой и Жабодав не оставили после себя ничего, кроме руин и костей.
Зато теперь можно не торопиться. Никто не подгоняет Жабодава. Он будет просто жить, пока не столкнется с тем, кто окажется сильнее его.
Пес был уверен, что ему принадлежит все время в мире.

35

В доме светились окна.
– Он один живет? – спросил Рыба.
– Почем я знаю? – буркнул Смедз.
Этот колдун, должно быть, здесь первый богач, раз у него настоящие стекла в оконных переплетах.
По бумажной шторе скользнула тень.
– Ладно, плевать. Все равно нет уверенности, что там не сидят его друзья или клиент.
Смедз содрогнулся – к нему еще не приходила мысль о возможном побоище. Он пробежался взглядом по улице в ту сторону, где скрылся патруль. Серые тут повсюду. Надо управиться быстро и без шума.
– Ну что, готов? – спросил Смедз.
– Готов. Я себя настроил – как при Чарах перед атакой. Сильный колдун или слабый – риск один и тот же.
– Ты дрался при Чарах? А я и не знал.
– Молодой был, мозгов кот наплакал. Тошно вспоминать. Серые по сей день не успокоились. Не хотят, чтобы те, кого они там не прикончили, дожили до старости.
– Патруль.
Они растворились в тени между домами, согнулись в три погибели; если б не помои да собачье дерьмо, то и залегли бы. Из дверей в тот же миг пролился свет. Появилась женщина. Приближался стук солдатских каблуков. Дойдя до улицы, женщина встретилась с патрулем.
– Добрый вечер, сударыня, – сказал солдат. – Что-то ты припозднилась. К колдуну ходила советоваться?
Было темно, Смедз не видел, что делает женщина, но догадался без труда: она переводит взгляд с одного патрульного на другого, ей страшно, и нет уверенности, что это беспричинный страх.
– Да, – севшим голосом ответила она.
– Нельзя ли узнать твое имя? Мы проверяем всех приходящих и уходящих.
– Зачем?
– Не ведаю, сударыня. Приказано проверять. И такое по всему городу – наблюдаем за каждым, кто промышляет волшбой. Нам с Люком вечно везет как утопленникам. Вот и сейчас достался неугомонный трудяга – до утра не даст глаз сомкнуть.
– Можете спокойно отправляться в таверну или еще куда. Отдыхайте – я сегодня его последний клиент.
– Так и сделаем, сударыня. После того как ты назовешься и объяснишь, где можно тебя найти, если понадобишься.
Женщина повозмущалась, но в конце концов подчинилась. Серые привыкли добиваться своего.
– Благодарствуем за понимание, сударыня. По ночам здесь небезопасно, Люк позаботится о том, чтобы ты благополучно добралась до дому.
Смедз ухмыльнулся: хитрец этот серый.
Молчаливый Люк ушел с женщиной, его напарник направился в другую сторону. Смедз выпрямился:
– Нам везет, он и впрямь решил хлебнуть пивка.
– Если бы нам везло по-настоящему, мы бы застали колдуна умирающим от сердечного приступа. Ты готов?
– Да.
– Ну, так за дело. И потише.
Смедз бегом пересек улицу. Получилось бесшумно. Рыба подождет, пока он обогнет дом, затем сам постучит в переднюю дверь. Хозяин не знает Старика в лицо. Рыба будет его отвлекать, а напарник проникнет в дом и подкрадется к колдуну сзади.
Смедзу эта тактика показалась дурацкой, но командовал тут не он.
Надо же, какая удача – боковое окно открыто, впускает прохладный ночной воздух. Смедз остановился, даже дыхание затаил.
Заглянул.
Та самая комната, где колдун в первый раз принимал Тимми. И хозяин здесь: бродит из угла в угол, расставляет вещи, что-то бормочет.
Растворенное окно – сущий подарок. А то неизвестно, можно ли пройти через заднюю дверь.
Постучал Рыба – так тихо, что Смедз едва услышал. Колдун склонил голову набок; судя по выражению лица, он решал, открывать или нет. Наконец, все так же бормоча, вышел из комнаты.
Смедз пролез через окно, пошел следом за хозяином, напряженно вспоминая, скрипели ли в прошлый раз половицы. Вроде ничего такого не было. Оставалось лишь надеяться, что память не шутит шутки. Запоздало он хватился; надо было принять меры, чтобы пол его не выдал.
На ходу Смедз вынул нож.
Совершенно онемели нервы. Смедз как будто наблюдал за происходящим отстраненно, из глубины собственного разума. И двигается с небывалой плавностью, и готов к любой неожиданности.
– Да уймись ты, торопыга! – проворчал колдун.
Рыба стучал уже в третий раз. Хозяин завозился с засовом. Смедз осторожно заглянул в прихожую.
Колдун стоял в десяти футах, спиной к нему, у только что отворенной двери.
– Профессор Дэмиц? Лекарь?
– Да. Чем могу…
Увидев, что колдун встает на цыпочки и поднимает руки, Смедз рванулся, чтобы напасть сзади. А Рыба ринулся через порог, обхватил колдуна, ударом пятки захлопнул дверь. Удивился при виде напарника:
– Быстро же ты!
– Окно было открыто, – глядя на мертвеца, объяснил Смедз. – Как ты его?
Из подбородка хозяина торчала рукоятка длинного ножа. Крови пролилось мало.
– Лезвие вошло прямо в мозг. Это чтобы он перед смертью не успел ничего наколдовать.
Теперь Смедзу стал ясен план. Рыба отправил его к черному ходу только для того, чтобы он не путался под ногами.
– Э, что с тобой? Как себя чувствуешь? Трясет?
– Все в порядке. Без особых ощущений.
– Интересно, он канцелярию вел? Посетителей, гонорары учитывал? Может, нашего Тимми где-нибудь записал?
– Не знаю. Пока мы тут были, ничего такого не заметил.
– Надо проверить. Ты начни с… А сейчас что-нибудь чувствуешь?
– Только жалость к женщине – не поздоровится ей, когда обнаружат покойника.
– Да уж, возьмут ее в оборот. Пошарь тут, только осторожно. Чтобы все осталось на своих местах. И не увлекайся чересчур – надо поскорее смыться.
Рыба прошел в комнату, где принимал посетителей колдун.
Через пять минут к нему присоединился Смедз, неся большую стеклянную банку и пару книг.
– Вашу мамашу! Что это?
– Рука Тимми. В последней комнате нашел. Там полно всякой чертовщины.
– Вот же дерьмо! Хорошо, что мы решили здесь пошмонать. – Рыба взял со стола несколько книг. – Все, валим отсюда и избавляемся от этой дряни. Через окно уйдем. Захлопнем его, задвижка встанет на место. Я первый – проверю, чисто ли там.

У Смедза, когда он наполнял пивом первую кружку, тряслись руки. Но вопреки ожиданиям, он не натерпелся страху. Поволноваться, конечно, пришлось – он же не такой хладнокровный, как Старик Рыба.
Колдун мертв, его учетные книги и рука Тимми уничтожены – оборвана самая опасная нить. Осталось сделать только одно.
В зал вошел их благодетель, капрал из «Ночных хищников», как всегда с пивным жбаном в обнимку. Огляделся, расплылся в улыбке и отправился за добавкой.
– А, гадство! – выругался Смедз. – Совсем из башки вон! У меня же свидание было назначено.
Взглянув на него с сочувствием, Рыба предложил:
– Напейся. Потом вздремни. У нас еще половина работы не сделана.

36

Не могу припомнить, чтобы Душечка хоть раз пыталась при мне оправдать репутацию Белой Розы. Может, причиной тому ее тогдашний малопривлекательный вид. Такой девахе двадцати с лишним лет, со свалянными в патлы светлыми волосами, самое место на картофельных полях. Впрочем, там бы она к этому возрасту выглядела вконец замордованной, лет за десять нарожав кучу ребятни.
И вдобавок она не слышит и не говорит. Для тех, кто ее окружает, глухонемая – это, в сущности, все равно что дурочка. Наверное, трудно относиться к ней всерьез, тем более что она взятую на себя работу выполняет без напряга, если не сказать играючи. Взять хотя бы штурм монастыря – там все шло не то что как по маслу, а как по смеси масла с совиным дерьмом. И никто бы не пострадал, если бы это чудище, Пес Жабодав, не рванул через стену и не плюхнулся в толпу кентавров. Да они сами виноваты. Не терпелось дурням. Им же велено было держаться подальше – если бы послушались, успели бы убраться с пути лиходея.
Как я убедился, бог-дерево уважал Душечку. Ни в чем ей не отказывал, готов был прощать любые косяки. Но она вовсе не лезла вон из кожи, чтобы ему угодить.
Что ни говори, а в странную я попал компанию. Вот Душечка. Вот неразлучный Молчун – он пытается не подпускать к ней Боманца и Ворона, которым не доверяет. Но его недоверие в подметки не годится тому, что питают друг к дружке Ворон и чернявый колдун – эти двое даже словечком не перекинутся.
Да, увлекательная мне выпала прогулка. Когда летишь в двух милях над землей на спине у монстра, причем эту спину делишь с двумястами тварями, которые охотно тобой позавтракают, если будешь плохо себя вести, не стоит себе внушать, что твою несчастную задницу не дожидаются приключения покруче.
Это понимали братья Вертуны. Это сознавала Душечка. Это не составляло тайны для меня. Но трем великим умникам – Боманцу, Ворону и Молчуну – было не до того. Их занимала самая важная на свете задача: как заткнуть дырку от сучка в центре вселенной.
Надо сказать, Вертуны маленько чурались меня. Как-никак я служил в Вечной Страже, а они были братьями Черного Отряда. Решили, что я могу держать на них зуб.
Я уже говорил, что Белая Роза не задирала нос. Она даже не вела себя, как подобает Белой Розе. Она была просто Душечкой. И не имела ничего против, когда я подходил потолковать. Это не нравилось только Ворону и Молчуну. Ворону я предложил засунуть претензии себе в задницу, и аналогичный совет, похоже, Молчун получил от нее. Он не мешал нашим с Душечкой разговорам, лишь топтался рядом с таким видом, будто решал, не заняться ли резьбой по живому телу.
А еще взрослые люди! И куда старше меня.
В том, что у нас с Душечкой сложилось общение, Ворон может винить только себя. Это же по его настоянию я освоил язык жестов – чтобы мы понимали друг друга, когда нельзя говорить вслух.
Правда, первые наши с Душечкой беседы были коротки. Здравствуй, как дела и все такое. Выражать мысли при помощи пальцев у меня получалось плохо. По ходу дела я от нее перенял новые жесты.
А ведь поначалу передо мной стояла одна-единственная цель: узнать, что Душечка думает про Ворона. Хотелось помочь приятелю, а то так и будет вести себя как последний болван. Должно быть, она сразу догадалась. Стала вдруг груба со мной. И не дала мне шанса все исправить.
Так вот, через пару дней после нашего знакомства мы беседовали на близкую обоим тему: до чего же худо живется деревенским детям, когда кругом бушует война. Понять, как она стала тем, кем стала, мне было нетрудно. Да ей и не требовалось ничего объяснять, потому что все мы уже знали ее историю.
Я рассказал, как пошел в армию, чтобы порвать с осточертевшей фермой. И с моей сторожевой вышки не было видно никакой разницы между мятежниками и имперцами – все перемазаны в крови. На мятежниках, пожалуй, крови даже побольше, ведь Белая Роза до сих пор пальцем не пошевелила, чтобы их отмыть. А имперцы, между прочим, за службу платят. И щедро, и своевременно.
Вроде мой упрек нисколько ее не обидел, так что я пошел дальше и поделился моей тайной жизненной философией. Если ты вступил в армию не ради денег, а ради идеи, значит ты круглый идиот и все, чего достоин, – погибнуть за свою страну. Это же верх глупости – разом ставить на кон все, что имеешь, вместо того чтобы играть по маленькой.
А вот это ей уже совсем не понравилось. Несколько минут она ярилась, затем подостыла и попыталась меня убедить в существовании абстрактных идей, за которые стоит бороться и умирать. Я же прочно удерживал мою позицию: как бы ни был красив идеал, подыхать за него нет смысла, потому что уже через двадцать лет про тебя никто и не вспомнит, а если и вспомнит, хрена с два скажет о твоем подвиге доброе слово.
Вот так прошли два дня. И снедало меня подозрение: если б не раздутое самолюбие, Молчун с Вороном давно объединились бы против моей особы. Очень не нравилось этим ребятам мое тесное общение с их подружкой.
Беседовать с ней было легко. Я говорил на темы, которые раньше не затрагивал, поскольку не считал их достойными обсуждения. Например, о том, как устроен мир. Или о том, что движет человеческими поступками.
Мне и невдомек было, насколько циничен мой взгляд на жизнь, пока я не попытался как-то привести в порядок мысли и выразить их далеким от утонченности образом – с помощью знаков.
Я сказал Душечке, что не верю в ее движение. Ибо оно не сулит никакого будущего, а сулит лишь свободное от тирании прошлое. Мол, не наблюдается в этом движении вдохновляющих идей, а наблюдается только полное пренебрежение человеческой натурой. И ежели повстанцы сподобятся наконец разрушить империю, что они построят взамен? Может, кое-что похуже?
Чему нас учит история? Новые режимы, которые одерживали верх в борьбе за существование, непременно оказывались гнуснее своих предшественников.
Я все допытывался у Душечки, что хотят повстанцы построить на руинах? Пусть и неширок мой кругозор, а все-таки знаю: с тех пор как возникла империя, людям живется лучше. Империя дает защиту, устроенность, благополучие. Конечно, не на тех территориях, где хозяйничают повстанцы. Я пытался втолковать Душечке, что свобода – никакая не сверхценность для подавляющего большинства людей. Это вообще чуждая идея, и похоже, она непривлекательна даже для сторонников Белой Розы.
Я ей сказал, что для крестьян, которые составляют этак три четверти населения, свобода означает возможность кормить семью и торговать на рынке продовольствием.
Когда я уходил из дома, картофельные поля и все такое прочее принадлежали общине. Тяжелый и нудный труд от зари до зари, но никто не подыхает от голода и даже в неурожайные годы не кладет зубы на полку. А вот раньше, по рассказам деда, картошку селяне растили на жалких клочках земли среди обширных помещичьих угодий. Для землевладельцев крестьяне были не людьми, а таким же имуществом, как деревья, вода и дичь. Все, что живет на земле помещика, ему и принадлежит по закону. У смерда перед барином столько повинностей, что до своей землицы руки едва доходят. Собрал урожай – отдай положенный оброк и радуйся, коли осталось что. В неурожайный год помещик все подчистую из сусеков выгребет.
Но то было прежде, пока не пала на нас мрачная тень Госпожи. Теперь же крестьяне по-своему счастливы – как живущий в блаженном неведении рабочий скот.
Я сказал Душечке, что костяк восстания нынче составляют помещичьи сынки, они полны решимости вернуть себе изъятые империей владения.
Конечно, нет у меня никаких иллюзий насчет Госпожи. Знаю, не питает она любви или хотя бы сочувствия к простому люду. Правящие классы пошли под нож только потому, что Госпожа стремилась защитить свою единоличную власть от возможных опасностей. В ее окружении предостаточно гнусных личностей, которые творят ужасающий произвол в пожалованных им вотчинах.
И наконец, я привел вот такой довод: империи не угрожает развал, хоть и удалось Белой Розе обезоружить Госпожу в драке при Курганье. Госпожа одержима желанием расширить границы своих земель и прибрать к рукам как можно больше власти. Она создала эффективную машину для управления бытовыми делами. И эта машина до сих пор не сломана.
Мы летели уже четвертые сутки. Близился вечер, впереди бурая земля сменилась дымчатой синевой Пыточного моря. За малый срок мы проделали изрядный путь. А если вспомнить, сколь тяжко было нам с Вороном добираться до монастыря… Как тут не прийти к выводу, что полет на ките – единственно приемлемый способ путешествовать?
Я прекратил споры с Душечкой. Было чуто́к совестно – она подустала, аргументы находила все реже. Похоже, чересчур много я на нее вывалил такого, о чем она прежде не задумывалась. Вообще-то, я немало знаю людей, для которых цель – это все; в лепешку расшибутся, чтобы ее достигнуть, а там хоть трава не расти.
Само собой, я допустил ту же ошибку, что и все остальные. Я чертовски недооценил Душечку.
Почти весь следующий день мы не разговаривали. Наверное, меня и самого не тянуло к общению. Когда же все-таки решил приблизиться, она отошла.
Чуть позже я заметил темный горб суши на северном горизонте и сразу отметил, что мы снижаемся. Летучие киты выстраивались: наверху треугольник, внизу мы. Взмыли и устремились к берегу скаты.
– Где мы?  – спросил я Душечку знаками. – Что происходит? 
– Приближаемся к Опалу , – ответила она. – Хотим найти детей Ворона. Надо, чтобы он встретился со своим прошлым. 
Вот как ценил и уважал ее бог-дерево. По его приказу войско из тварей равнины оставило монастырь и помчалось восвояси, Душечке же было позволено задержаться в пути ради важного для нее дела.
Легко было догадаться, что Ворон о ее затее ни сном ни духом. Сейчас на него такое навалится! И конечно же, ему совсем не помешает моя поддержка.
Я решил присматривать за ним.

37

Шел уже четвертый час, и все было спокойно. Солдаты разбрелись отдыхать, потому что обычным нарушителям порядка хватило ума заночевать у себя дома. Пекари еще не потащились к своим квашням и печам. На улице слышен только шорох мелкого дождя да журчание льющейся с крыш воды.
Смедз и Рыба двигались совершенно бесшумно. Рыба даже как будто не дышал.
На этот раз им предстояла задачка посложнее: лекарь раньше видел их обоих. Вот они и отправились на дело в несусветную рань, рассчитывая застать его спящим.
Судя по тому, что они знали о доме лекаря, проникнуть туда будет легко. Надо управиться без малейшего шума. Вполне возможно, там живет ключница – не хотелось бы отягощать совесть лишним убийством.
– Пришли, – сказал Смедз.
Целитель, как и волшебник, не бедствовал. У него был собственный дом – и жилище, и лекарня под одной крышей, – не больше десяти лет назад поставленный на пепелище. За несколько лет до начала строительства сочувствующие мятежникам горожане схватились с имперскими наемниками, и пожар уничтожил немалую часть города. Новые дома зажиточные мещане возводили прямо на могилах бывших арендаторов.
– Передняя дверь ведет в жилые комнаты и в лекарню, – прошептал Рыба. – Должна быть и задняя. При таких домах всегда есть огороженные задворки. Отсюда видны три окна. Странно, что вандалы не расколотили это витражное чудо.
Лекарня находилась во флигеле с утопленным фасадом и собственным крыльцом. Рядом с дверью – помпезное окно высотой во всю стену и шести футов шириной.
– Идем, – сказал Рыба.
Смедз метнулся через улицу и скорчился в относительно густой тени под окном правее флигеля. Погода вызывала нехорошие мысли. Мало того что холод собачий, а тут еще эта мерзкая морось промочила до нитки.
Он выпрямился и попытался открыть окно. Как и ожидал, оно оказалось заперто. Рядом возник Рыба, двинулся ко входу в жилую часть дома; отворить дверь не удалось. Следуя за ним по пятам, Смедз проверил второе фасадное окно – тоже на запоре. Он прошел за угол.
Рыба присел на корточки у входа в лекарню, приотворил дверь на три дюйма. К нему присоединился Смедз, взялся за нож.
– Открыто, что ли?
– Ага. Не нравится мне это.
– Может, для клиентов? Чтобы приходили в любое время суток?
Рыба просунул в щель руку, провел по кромке двери.
– Может, и так, да только тут серьезный засов. Будем осторожны.
– Я сама осторожность.
Рыба распахнул дверь, заглянул внутрь:
– Никого. – Он бесшумно скользнул в прихожую.
Смедз шел за ним до двери между лекарней и жилищем. Потянул на себя ручку – дверь отворилась легко и беззвучно. За спиной тихо щелкнуло, это Рыба сдвинул засов. Смедз оглядел следующую комнату и ничего подозрительного не обнаружил. Он шагнул за порог.
Что это, шорох ткани? Или короткий вздох? Может, и то и другое? Смедз не стал ни гадать, ни выяснять – развернулся и выскочил.
По его лопатке полоснула огненная струя.
Он упал на колени лицом к лекарне и увидел, как силуэт столкнулся с Рыбой.
– Сука! – выругался Старик.
Обладатель силуэта завизжал, заметался из стороны в сторону, затем, проскочив под самым носом у Смедза, вышиб собой витраж.
Рыба кинулся к окну:
– Это он!
– Ждал нас.
– Ох и сметлив же, гад! Все просчитал. Нельзя его упустить. – Рыба нырнул в окно.
Лекарь удирал во всю мочь, только пятки сверкали. Но этот жирный ежик не годился в бегуны на дальние дистанции.
Смедз в два счета обогнал Рыбу. Он уверенно настигал беглеца, хоть тот и имел фору в шестьдесят ярдов. Лекарь рискнул посмотреть назад – и сразу споткнулся. Пока он вставал, Смедз сократил отрыв ярдов на десять. Страх придал целителю и скорости, и сил, и с полминуты расстояние между беглецом и преследователем не уменьшалось.
Лекарь знал: эту гонку ему не выиграть. Понимал и Смедз, что толстяк обречен, если им движет лишь слепая паника, если у него нет четкого плана, если он не ведет погоню к определенной цели…
Беглец кинулся вправо, в тесный переулок. Смедз последовал за ним, осторожно сокращая отрыв. Он теперь не видел лекаря, но в потемках раздавался топот.
Направляясь на звук, Смедз все так же осторожно повернул снова. Боги, как тут темно! Третий поворот.
Смедз застыл как вкопанный. Топот стих. Преследователь напряг слух – ни единого звука, кроме собственного тяжелого дыхания.
Что теперь делать?
Идти вперед. Ничего другого не остается.
Он опустился на корточки и осторожно двинулся по-утиному. Тотчас заныли мышцы. Спасибо Великому лесу, что дал какую-никакую закалку.
Стоп! Это что, вздохи?
Непонятно. Мешает шум приближения Рыбы.
Скрип! Шелест!
Нога, нацеленная Смедзу в лицо, промахнулась лишь на долю дюйма. Он рванулся вперед, но лекарь уже отпрянул. Все же удалось полоснуть его ножом по бедру.
Смедз не удержался на ногах и больно ударился оземь. Зато успел вцепиться в чужой каблук. Он ужом пополз вперед, дырявя ножом икру невидимого во тьме противника. Тот верещал, как избиваемый кролик.
Это настолько потрясло Смедза, что он выпустил добычу. Но сразу спохватился, вскочил, кинулся вперед, налетел на лекаря.
– Не убивайте! Умоляю! Никому не скажу! Клянусь!
По ребрам слева резанула боль.
Лекарь орал, отбивался и пытался вырваться. Держа его одной рукой, Смедз наугад рубил и колол второй. Толстяк выволок его на улицу.
Смедз все бил и бил.
Лекарь затих.
Подбежал Рыба:
– Твою мать! Вот же сука, а?!
– Готов…
– Сам-то ты как? Жить будешь?
Смедз оглядел себя. Весь в крови, и не только в чужой.
На улице кто-то закричал. Из дверей и окон выглядывали люди.
Рыба наклонился, рассек лекарю глотку и сказал:
– Пора убираться, в любую минуту могут появиться солдаты. – Тут он обратил внимание на пятерню мертвеца: – Ну и жуть! Он тебя ею не хватал?
– Вроде нет.
– Ну, пошли. – Рыба протянул руку Смедзу. – Оклемался?
– Да, я уже в порядке.
Рыба направился обратно в переулок.
Возбуждение отпустило, но тотчас навалилась слабость. Смедз понимал: случись погоня, ему не уйти. Но Рыба повел его не в «Череп с костями», а на Западную сторону.
– Куда идем? – спросил Смедз.
– К водохранилищу. Тебе надо помыться. Если заявимся в таком виде домой, даже сапоги не успеешь снять, как соберется толпа желающих услышать, что с тобой приключилось.

38

Уж не знаю, что я рассчитывал увидеть в Опале. Может, с тех пор, как я побывал там в последний раз, ничего и не переменилось. Но ей-богу, у меня отвалилась челюсть, когда мы парили над руинами с немногочисленными выжившими, которые разбегались в стороны, как перепуганные мыши. Я подошел к Душечке и сказал:
– Не похоже, что у нас много шансов найти интересующих тебя людей. 
Но когда это Душечку смущали мизерные шансы?
Ворон с Молчуном точили на меня зуб. Ведь мне хватило подлости подсказать Душечке, кого ей нужно найти, если она хочет, чтобы Ворон разобрался со своим прошлым. Ворон не желал, чтобы это случилось, Молчун тоже. Оба так глубоко ушли в раздумья о себе любимых, что попросту не успели задаться вопросом, о чем всю дорогу размышляет Душечка и что она чувствует.
Мы пересекли почти весь город. На севере заметили несколько больших и аккуратных лагерей. Палаток слишком много, значит тут не только военные. Но и военных хватает, на разрушение города они отреагировали быстро и эффективно. Солдаты и горожане внизу сосредоточенно трудились, расчищая места под новые застройки. Впрочем, они находили время, чтобы задрать голову и вытаращиться на нас.
Эти люди не разбегались. Душечка велела нам высматривать флаг командующего. Считала, что надо начинать поиски там, поскольку город явно на военном положении. Почему она рассчитывала на содействие – это для меня было загадкой. Я подошел к ней с вопросом:
– Как ты теперь относишься к старине Ворону? 
Само собой, я позаботился о том, чтобы Ворон и Молчун не проследили за моими руками. Я был уверен, что она меня не поймет. И ошибся. Она показала знаками:
– Когда-то я любила детской любовью мужчину, который меня спас, и вынянчил, и всем рискнул, чтобы меня защитить. Задолго до того, как я сама в это поверила, он понял, какую роль мне предстоит сыграть в битве с Тьмой. Я и впрямь была в ту пору ребенком – во многих отношениях. Эта девчушка собиралась выйти замуж за папочку, когда подрастет. Ей даже в голову не приходило, что желание может не исполниться – не приходило, пока она не попыталась его исполнить. 
На самом деле, Ящик, я никогда не была для Ворона девочкой или женщиной. Я для него не была даже человеческим существом. Да, ради меня он творил страшные дела, но я была символом, искуплением, а когда потребовала, чтобы он ко мне относился как к личности, он воспользовался единственной доступной уловкой, чтобы и дальше служить символу, но не иметь дела с женщиной из плоти и крови. 
– Именно так я и представлял себе все это,  – показал я знаками.
– Ящик, очень многие боготворят Ворона. Он не знает страха и никому не дает спуску. Горе тому, кто встанет на его пути, и плевать на последствия. Но это только одна из граней его натуры. Таких граней раз-два и обчелся; остальных он сам себя лишил. Могла ли я сохранить эмоциональную связь с человеком, который не позволяет себе никаких эмоций, сколь бы много ни сделал он для меня? Я высоко ценю его, очень его уважаю, быть может, даже боготворю. Но не более того. Теперь все иначе, и Ворон не сможет ничего вернуть каким-нибудь показным поступком, вроде того как мальчишка свешивается с ветки вниз головой, чтобы произвести впечатление на девочку. 
Я ухмыльнулся. Была у меня чуйка, что именно это у Ворона на уме.
Бедный простак! Ему уже ничего не светит. Хотя навряд ли он в это поверит, даже если Душечка объяснит ему самыми доходчивыми словами.
Я хотел ввернуть пару слов насчет Молчуна, но такой возможности мне не представилось. Кто-то заметил армейский штаб, и летучий кит направился туда и причалил, ухватившись за камни и деревья щупальцами. Его появление привело в замешательство обитателей лагеря. Нравится мне это выражение – «привело в замешательство». Я его от Боманца перенял. «Их пробил кровавый понос» – не так изящно звучит.
Раздалось дружное ура, ему вторили всевозможные крики, возгласы и вопли. Компашка детей равнины Страха навалилась на шрамоликий камень и сбросила его с кита чуть ли не на крышу штаба. Ух и тряхнуло же начальничков! А если бы они знали, что прямо над их головами витает сама Белая Роза, небось спятили бы от ужаса.
Знали, не знали, главное – не предпринимали ничего враждебного. Да и кто захочет ссориться с четверкой летучих китов, которые страсть как не жалуют грубиянов?
Камень со шрамом запрыгнул назад, сообщил новости. Молчун перевел Душечке. Я ничего не услышал. Братья Вертуны дали понять, что мне лучше не отсвечивать, вот я и держался в сторонке. Душечка быстро жестикулировала. Должно быть, для камня язык глухонемых был не в диковинку. Он снова спрыгнул, а через некоторое время возвратился. Это повторялось четырежды, после чего камень угомонился. Но летучий кит остался на месте, из чего я сделал вывод: заключена сделка.
Я хотел обсудить это с Вороном, да не вышло. Еще никогда я не видел его в таком гнусном настроении. Вдобавок он теперь считал меня кем-то вроде предателя. Так что я оставил свою затею и пошел точить лясы с Вертунами, говорящим канюком и еще парочкой детей равнины Страха, не из самых стеснительных. Душечка привела нас сюда с какой-то целью, а она всегда добивалась, чего хотела. На этот раз получила желаемое ближе к середине следующего дня.

Внизу грянуло «ура». Душечка отправила шрамолицего выяснить, в чем дело. Он вернулся и доложил. Она встала, подошла к Ворону, смотревшему на нее, как висельник на приближающегося палача, и обратилась к нему жестами. Он встал и последовал за ней – с той же обреченностью приговоренного к веревке. Я достаточно изучил его мимику, чтобы понять: он принял роль. Хотелось узнать, что будет дальше, и не мне одному – почти все потянулись за Душечкой и Вороном.
Тяжело дыша, по боку летучего кита карабкались двое молодых людей. Выходит, невозможное возможно, небывалое бывает. Или это армия внизу возомнила, что Душечку можно умилостивить парой человеческих жертв?
Мальчишка был вылитый Ворон, только моложе лет на двадцать. Такие же темные волосы, такой же оттенок кожи, даже решительность на лице, еще не выдубленном угрюмостью. Я был в одном шаге позади приятеля, когда он увидел этих двоих.
Тихо выругавшись, он пробормотал:
– На мамашу похожа.
Было ясно, что их не предупредили насчет воссоединения семьи. Ребята здорово испугались и растерялись. Ворона они не узнали.
Зато узнали Душечку. И от этого струхнули еще сильнее.
Все молчали. Каждый ждал, когда заговорит кто-нибудь другой.
– Ящик, сделай же что-нибудь, – шепотом взмолился Ворон и в отчаянии добавил: – Я поплыл.
А что я могу сделать? Да я, черт побери, даже толком не понимаю здешнего языка.
– Ящик, выручай – я не знаю, что говорить.
Была у меня парочка советов для Ворона, вот только не было манеры пинать увечных собак. Я попробовал изъясняться на ломаном диалекте Драгоценных городов.
– Вы хоть догадываетесь, зачем вас сюда доставили?
Они отрицательно покачали головой.
– Успокойтесь, вам нечего бояться. Просто хотим узнать кое-что насчет ваших предков. Особенно насчет родителей.
Парень затараторил в ответ.
– Тебя не затруднит говорить помедленнее?
– Он сказал, что наши родители мертвы, – пояснила девушка. – Мы с детства живем без призора.
Ворон поморщился. Я сообразил, что у девчонки и голос, как у его жены.
Молчун перевел для Душечки, не спускавшей глаз с ребят.
– Что вам известно о родителях?
Отвечать взялась девушка. Видать, считала братца слишком легковозбудимым.
– Очень немногое.
И поведала в основном то, что я и сам выяснил, когда мы с Вороном путешествовали на юг. Для нее не было секретом, что ее мать не отличалась добрым нравом.
– Мы за нее не в ответе. В прошлом году отсудили у ее наследников кое-что из отцовской собственности. Надеемся вернуть и остальное.
Вот это уже кое-что. Девчонка не питает особых симпатий к женщине, которая произвела ее на свет.
– А я вообще не помню мать, – сказал парень. – Родить-то она нас родила, но после даже пальцем не пошевелила ради нашего благополучия. Должно быть, она заслужила то, что получила. Я помню нянек.
– А как насчет отца?
– Это смутные воспоминания об очень далеком человеке. Он редко бывал на родине, но всякий раз приходил к нам. Может, из чувства долга, может, для соблюдения приличий.
– Вы к нему что-нибудь чувствуете?
– С чего бы? – спросила девушка. – В сущности, мы его и не знали. И он уже пятнадцать лет покойник.
Я взглянул на Душечку и сказал языком пальцев:
– Стоит ли продолжать? 
– Да,  – ответила она. – Не ради них. Ради него .
Я обратился к Ворону:
– Желаешь ли что-нибудь вставить?
Он не желал. Видно было по его лицу: прикидывает, как бы отморозиться.
Вряд ли это будет просто.
Душечка велела объяснить ребятам, что их отец не умер, что подельники мамаши вынудили его отправиться в изгнание. И советовала напирать на все лучшее, что было у них с отцом.
Оба успели оправиться от испуга. Зато теперь ими овладела подозрительность.
– Что происходит, черт побери? – резко спросил парень. – Как понимать этот допрос насчет нашего предка? Он уже давно – история. Нет нам до него дела. Да если он прямо сейчас подойдет и назовется, я скажу: ну и что дальше? Для нас ты чужой.
– Долго еще будем их мучить?  – спросил я Душечку жестами. И обратился к Ворону на форсбергском: – Мальчик чепуху несет. Поспорить с ним не хочешь?
Нет, не хочет. И уговаривать бесполезно. Ну что за слюнтяй!
– Ваш родитель, – сказал я его детям, – играл очень важную роль в жизни Белой Розы. Много лет был ей вместо отца, и она знает, как сильно он тосковал по вас в изгнании. Только по этой причине она и задержалась здесь – хотела вернуть частицу того, что у нее было, а у вас не было.
Ни Ворону, ни Душечке мои слова не пришлись по вкусу.
И тут девушка, похоже, кое-что смекнула. Она с сугубым интересом оглядела Ворона, но брату ничего не сказала.
Я вынудил Душечку согласиться, что с наших гостей достаточно, пора заканчивать этот разговор. Конечно же, она ждала совсем другого поворота событий. Беда с этими женщинами. Даешь им именно то, чего они просили, и тут же оказываешься виноватым. Мол, это совсем не то, чего они хотели.
Перед тем как спуститься, девушка повернулась ко мне и сказала:
– Если мой отец жив, пусть не опасается, что в доме дочери ему не будут рады.
Дверь оставлена незапертой – вот и ладушки. Кит спустил ребят на землю, и мы отчалили, не задержавшись ни на минуту. Душечка хотела улететь подальше, прежде чем слух о нашем появлении достигнет тех, кто смог бы этим как-то воспользоваться.
Курс взяли на северо-восток – похоже, нашей целью была равнина Страха.

39

Ежедневно население Весла прирастало – многие приходили, никто не уходил. Даже голубь не мог пересечь городскую стену – нескольким птицам такая попытка стоила жизни. Среди людей, оказавшихся взаперти, хватало нервных и нетерпеливых. Участились драки, увеличились рабочие команды. Охотники за клином буквально рыли землю носом. Не осталось дома, который не перевернули бы вверх дном по меньшей мере дважды. Не осталось жителя, которого не замели хотя бы раз. Поползли слухи о серьезных неладах у начальства. Бригадир Уайлдбрандт не считала, что она чем-то обязана Осенней Паутинке и Паучьей Шелковинке, и не желала отряжать своих «Ночных хищников», чтобы те таскали для ведьм каштаны из огня. Это все-таки элитные войска, а не эскадроны смерти.
Если раньше в город перебирались фермеры и торговцы, то теперь их приток почти иссяк, население пополнялось людьми уже иного сорта, все больше темными личностями без определенных занятий. В округе расползалась весть о серебряном клине. Смедзу не нравилось происходящее. Все это может кончиться плохо. Как Паутинка и Шелковинка собираются держать в узде такую ораву ведьм и колдунов, многие из которых обладают неизвестными силами и способностями да вдобавок явились вместе со своими шайками?
Назревал взрыв.
Смедз понял замысел близнецов. Они будут раздувать жар под котлом, пока не вскипит вода и клин не вынырнет на поверхность. Если он при этом попадет в чужие руки, колдуньи позаботятся о том, чтобы везунчик не улизнул с добычей.
Вот только получится ли у них?
Этот план понятен не только Смедзу, но и каждой ведьме, каждому колдуну в городе. Да только черта с два они прекратят охоту.
Из подельников радовался один лишь Талли. Он все мечтал об аукционе и верил, что ситуация великолепно играет ему на руку.
– Надо пустить молву, – сказал он за ужином.
– Да тише ты! – цыкнул на него Рыба. – Тут любой может оказаться стукачом. И никакой молвы! Ты слышал, чтобы кто-то объявлял о желании что-то купить?
– Нет, – признал Талли, – но это потому…
– Но это потому, что большинство покупателей понимают: их цену обязательно перебьют. Наверняка ты заметил: близнецы ничего не предлагают. Уверены, что и так заполучат клин – по какому-то своему священному праву.
– Да, но…
– Не вникаешь ты в ситуацию, Талли. Давай-ка сделаем так…
– Отстань, Рыба! Хватит, я уже сыт твоим дерьмом.
– Давай все-таки проведем опыт. Если окажется, что я заблуждался, – прокричу об этом с крыши. Если окажусь прав, победа все равно будет за тобой.
– Вот как? Ладно, черт с тобой, я слушаю.
«Опять сглотнул», – подумал Смедз.
Его уважение к кузену таяло с каждым днем.
– Вот два медяка. Отойди подальше от гостиницы и дай их мальчишке, который тебя не знает. Пусть сбегает в «Жабу и розу» и скажет тамошним мордоворотам: колдун Натан готов нанять пару ребят, чтобы помогли ему завтра утром выбраться из города.
– Что-то я не врубаюсь.
– О боги! – вздохнул Смедз. – Талли, ты можешь хоть раз в жизни что-нибудь сделать без дурацких препирательств?
– Опыт сам все объяснит, – добавил Рыба. – Так будет гораздо поучительнее.
– Но почему я должен оказывать услуги какому-то вонючему Натану?
Смедз резко встал:
– Я сам схожу. Иначе так и будем спорить еще полнедели.
– Нет, пусть это сделает Талли. И пусть увидит прямую связь между тем, что он говорит, и тем, что происходит в реальном мире.
– Опять норовишь унизить?
– Талли! – взорвался Смедз. – Заткни хлёбало, не то по морде съезжу. Бери чертовы деньги, дуй по чертовой улице, ищи чертова пацана, чтобы передал чертову весточку. Пошел!
И Талли пошел. В этот раз Смедз был очень убедителен.
– Из-за него нас всех прикончат, – произнес Тимми, когда Талли скрылся за дверью.
– Как рука? – спросил Смедз.
– Вообще-то, неплохо. Но ты не пытайся меня отвлечь.
– Спокойно, Тимми, – сказал Рыба. – Может, до него все-таки дойдет.
– Пари?
– Нет.
Смедз тоже не пожелал рисковать деньгами.

Колдун Натан и четверо его подручных снимали две комнаты аккурат через улицу от «Черепа с костями». Серые нагрянули туда перед заходом солнца. Они обнаружили пять трупов и следы жуткого погрома.
Имперцы взяли под охрану место преступления, сами его обыскали, опросили, кого смогли. Рыба позаботился о том, чтобы вся его компания полюбовалась сценой побоища.
– Ну что, доходит помаленьку? – обратился он к Талли.
– Кто мог учинить такое, Старик? Кто?
– Натан был колдуном. Он решил смазать пятки, и это означало, что он желает убраться с найденным клином.
– Но он же не хотел…
– Верно, Талли, он не хотел. Но сказал, что хочет.
Талли не был бы Талли, если бы не заспорил. Но он тотчас умолк и даже на минуту задумался. А потом ахнул.
– Как-нибудь распустишь язык, не убедившись, что это безопасно, и всем нам хана.
– Рыба, не слишком ли далеко ты зашел в своих назиданиях? – спросил Смедз.
– А что не так?
– Твой опыт еще не закончился. Солдаты не нашли клина в гостинице. Решат, что его унес тот, кто устроил резню.
– Правильно рассуждаешь. И не только солдаты так решат, но и все остальные. Даже те, кто на самом деле пришил Натана. В ближайшие дни мы получим интересное продолжение урока.
– Ну что ты несешь! – возмутился Талли.
– А ведь серьезная была шайка. Пять профессиональных убийц и волшебник. Никто не рискнул бы выйти против них в одиночку. Трое работали, никак не меньше. И если между ними нет полнейшего доверия, то у них появилась проблема. Каждый знает, что он не присвоил клин, но у него не может быть сомнений насчет остальных.
Талли скептически хмыкнул, но, помолчав, признался:
– Ох, не нравится мне все это дерьмо. Вот уж не думал, что будет так страшно.
– Беда в том, что ты вообще не думаешь, – пробормотал Тимми, но Талли его не услышал.
– Это только начало, Талли. Будет еще страшнее, – пообещал Рыба. – И опаснее. Если мы хотим сохранить свою шкуру целой и невредимой, то действовать надо с предельной осторожностью. Здесь нет любезных и здравомыслящих людей. А те, кто есть, не захотят договариваться, пока не убедятся в отсутствии других вариантов.

Он был прав, стало еще опаснее, и очень скоро. Город притягивал к себе многочисленных охотников за сокровищами, в том числе чародеев один круче другого. Вожделея добычи, они с легкостью забывали былую вражду. Жители, которых кто только не притеснял, отвечали мелкими бунтами. Близнецы самонадеянно гнули свою линию, никак не пытаясь остановить рост насилия.
Все чаще Смедз жалел о том, что позволил Талли затащить себя в этот переплет. В другое время сокровище, добытое в Весле, позволило бы ему жить припеваючи, а тут надо следить за каждым своим словом и постоянно оглядываться – не подкрадывается ли сзади беда.

40

Мы летели над Облачным лесом, к югу от Весла, восточнее Роз, западнее Лордов, прячась от имперских глаз. А их было слишком много, заметивших, что летучие киты забрались очень далеко от равнины Страха. Душечка решила подождать, пока уляжется суматоха, прежде чем действовать.
Она не давала Праотцу торопить себя, хотя тот слегка мандражировал. Я очень слабо представлял, за каким чертом мы летим, но и мало кто из моих спутников знал больше. Просветить нас взялся старик Боманц, внезапно сделавшийся правой рукой Душечки.
– Все вы там были, поэтому должны помнить, что после битвы при Курганье душа или сущность Властелина – самой злобной твари, когда-либо ходившей по этой земле, – была заключена в серебряный клин, тогда же и забитый в ствол молодого потомка бога-дерева с равнины Страха. – Когда у старого колдуна появлялась аудитория, его несло. – Те, кто это сделал, полагали, что придумали надежный способ удерживать веки вечные оставшееся от Властелина зло. Деревце считалось неуязвимым, неприступным и очень долговечным, по нашим людским меркам – бессмертным. Оно будет расти, а клин – все глубже погружаться в его древесину. Придет день, когда от древнего зла останется только память.
Мы верили в это. Но мы ошибались. Однажды в Курганье явилась шайка авантюристов. Им удалось ненадолго парализовать стража, подобраться к нему и завладеть клином. Если верить свидетельству дерева, – а что еще остается, ведь других очевидцев не нашлось? – воры совершенно не знакомы с магией. Они примечательны лишь тем, что додумались похитить клин. По логике, такая идея должна была возникнуть у того, кто посвятил себя оккультизму.
Проклятье! Он готов бесконечно чесать языком, были бы желающие слушать. И никакая сила его не остановит.
– Господа, серебряный клин оказался на свободе. Это не Властелин. Тот мертв. Но это бессмертная черная сущность, которая его вела. Кто-нибудь из его последователей, завладев клином, сможет собрать, объединить и увлечь за собой такие силы, каких даже мне не вообразить и не измерить. Сей клин не что иное, как труба, идущая в самое сердце Тьмы. Он открывает путь к могуществу, каким, возможно, не обладал даже Властелин.
Наша задача – нет, наша священная миссия, порученная Праотцом, богом-деревом, Белой Розе, – найти серебряный клин и доставить его туда, где он будет надежно сохранен. Мы должны это сделать любой ценой, не дожидаясь, когда какой-нибудь сильный волшебник завладеет им и использует его в собственных зловещих целях. И сам будет при этом использован – возможно, превратится в Тень столь широкую и плотную, что у мира не будет ни малейшего шанса выбраться из-под нее.
Вот это его «любой ценой» вызвало бурные протесты. Болтливый канюк выпростал голову из-под крыла, разлепил зенки и засыпал оратора критическими замечаниями. Поток красноречия наконец прервался – старый колдун вышел из себя.
– Канюк! – заорал он. – Если ты созрел для жарки, я сейчас же разведу костерок!
И как ни в чем не бывало продолжил свою речь:
– У Праотца есть основания подозревать, что клин сейчас в Весле. Белая Роза, Молчун, Вертуны и кое-кто из наших мелких друзей спустятся в город. С помощью подполья они создадут там секретную базу и приступят к поискам. Ворон, Ящик и ваш покорный слуга, плохо знающие эти места, побывают в Курганье и постараются там что-нибудь выяснить.
Опять поднялся ропот. Ворон вовсе не желал отправляться туда, где не будет Душечки. Я не считал, что эти люди имеют право втягивать меня в свою авантюру.
Споря с Боманцем, я взбеленился, но Душечка отвела меня в сторону и успокоила. Дескать, если я и верен империи в глубине души, не будет ничего плохого в том, что я сейчас помогу Белой Розе. Пожалуй, Душечка была права – зло, которому она хотела дать укорот, не ценит лояльности, не разделяет мировоззрений. Людей оно делит только на две категории: враги и рабы.
Нелегко было капитулировать вот так сразу, но я сказал:
– Ладно. Я просто сопровождал Ворона, куда бы его ни понесли черти. Могу и дальше продолжать в том же духе.
Вот так и вышло, что я примкнул к Белой Розе. И тогда же у меня забродили мыслишки насчет возвращения на ферму. Ухаживать всю жизнь за грядками – не такая уж и дерьмовая карьера. Картофан еще никого не уговорил свалять самую чудовищную глупость на свете.

41

Смедз поднимался на веранду «Черепа с костями», рассчитывая вытрясти из Рыбы правду, но увидел между Стариком и капралом из «Ночных хищников» только один свободный стул. Хотел уже развернуться и уйти, но сообразил, что его не поймут. И он плюхнулся на сиденье.
– Эй, капрал, тебе больше заняться нечем, кроме как штаны тут просиживать да пиво лакать?
– Нечем, когда это от меня зависит.
– Чтоб я так жил! Может, и мне в армию записаться?
– Вряд ли тебе там понравится. Где ты был в три ночи?
– На койке, дрых без задних ног.
– Счастливчик! Вот меня спроси, где я был в три ночи.
– И где же ты был в три ночи?
– На облаве с двумя сотнями парней. В Шанте снесены все дома, а ничего нового до сих пор не построено. Кто-то донес, что там появилось чудовище – огромное, как Гражданский дворец.
– И?
– Не нашли даже мелкого.
– Доносчик, поди, лыка не вязал?
– А кто туда попрется трезвым в такое время суток?
Смедз заметил на улице четверых мужчин и женщину. Не красавица она, да и старовата на его вкус, но крутая на вид. Вооружена, как мужчина. И спутники ей под стать – пожалуй, Смедзу еще не доводилось встречать такую суровую и грозную компанию. Но не столько собственная внешность выделяла незнакомцев из толпы, сколько зверинец, который они несли.
У женщины на шее вместо шарфа живой хорек, из карманов выглядывают бурундуки. У шагающего справа от нее чернявого дылды, одетого во все темное, на левом плече сокол без колпака. У троицы, идущей за ними – судя по облику, братьев, – стайка обезьян и большая змея.
– Арестуешь их? – задал Смедз вопрос капралу. – Вон сколько у них незаконного железа – на добрую войнушку хватит.
– Э, нет, ребята, не будет вам бесплатного представления. Моя мамаша рожала и глупых детей, да только никто из них не дослужился до капрала.
Все же он сунул два пальца в рот и свистнул, а когда незнакомцы оглянулись, поманил к себе. Высокий вперился в него, затем сделал едва заметный знак человеку со змеей. Тот подошел. Змея оглядела сидящих так, словно прикидывала, хватит ли их на ужин. У Смедза мороз пошел по коже.
– Просто дружеский совет, приятель, – сказал капрал. – В городе военное положение, носить клинки длиннее восьми дюймов запрещено. Это не относится только к тем, кто одет в серое.
Человек со змеей вернулся и передал высокому. Тот снова пристально посмотрел на капрала и кивнул.
– Нет, вы видали! – возмутился Смедз. – Эта наглая обезьяна палец нам показала!
– Где-то я видел долговязого, – произнес капрал. – И нас разделяла длина меча. Ладно, жбанчик пуст. Постерегите мой стул, а я схожу за добавкой, заодно и коня привяжу. – Он прошел в гостиницу.
– Что думаешь об этой шайке? – спросил Смедз Рыбу.
– Я тоже раньше видел долговязого. В тех же обстоятельствах, что и капрал. Давно это было, однако нетрудно вспомнить, где и когда, ведь я побывал только в одном сражении.
Смедза изрядно удивило услышанное, и он спросил:
– Думаешь, они здесь тоже из-за штуковины?
Теперь такие вопросы можно было задавать безбоязненно, в городе уже все отлично знали, что происходит.
– Да, из-за нее. Игра все интереснее.
– Рыба, ну что ты несешь?
– Не серчай, парень. Старикам свойственно заговариваться. Ха! Я так и думал.
Пройдя дальше по улице, звероноши остановились перед домом, где раньше, по словам Тимми, была мясницкая лавка. С недавних пор в ней ютились бродяги.
Долговязый оглянулся, будто услышал Рыбу. Затем вся компания, равнодушная к чужим взглядам, вошла в дом.
Вернулся капрал с полным жбаном и пустым мочевым пузырем.
– Пора мне завязывать с этой дрянью – желудок уже шалит. – Он хлебнул. – На чем мы остановились?
– Я как раз хотел тебя спросить, когда близнецы отопрут ворота, – проговорил Рыба. – Товары больше не завозят, скоро здесь станет неуютно.
– Дружок, меня не консультируют по вопросам политики, но я тебе кое-что скажу. Ежели в Весле начнется голод, вряд ли эти две сучки отдадут хотя бы крысиную задницу из своих запасов. Поститься они уж точно не собираются.
Смедзу надоело слушать капрала.
– Возьму чего-нибудь выпить.
Он заказал кружку пива. Пока пил, размышлял, надолго ли хватит припасов. И терпения у жителей Весла. Конечно, какое-то время город протянет, живот еще не у всех подвело. Но если ситуация не изменится, быть большой замятне, тут и к гадалке не ходи.
Вошел Тимми Локан, тоже взял пива, стал рядом со Смедзом. Сначала молчал, потом предложил:
– Когда допьем, давай выйдем.
– Ладно, ноги размять не вредно.
Они отошли подальше от «Черепа с костями». На участке, где началось новое строительство и где их никто не мог подслушать, Смедз спросил:
– Ну, в чем дело?
– Помнишь того лекаря, что руку мою осматривал, когда мы вернулись?
– Ага. – Смедза кольнуло, и не слабо, совесть. Они с Рыбой ничего не сказали подельником. Талли был настолько ко всему безразличен, что не заметил отсутствия лекаря и колдуна в мире живых. А вот Тимми заметил, и Смедз предположил, что у него возникли некоторые подозрения насчет двух крайне своевременных убийств. – А что с ним?
– Да похоже, он подцепил от меня эту гадость и заразил ею всех, кто к нему приходил. Ну а они передали другим. Это не похоже на чуму, иначе бы уже почернел весь город. Те, у кого началось раньше… им пришлось хуже, чем мне. Вчера покончила с собой женщина. Сегодня утром – парень. У него сгнила вся рука, и он убил четверых своих детей, а потом и сам…
– Ужасно. Нет, правда, мне их всех очень жаль. Но ведь мы ничем не можем помочь.
– Да я знаю. Но видишь ли, заинтересовались серые. Хватают всех, у кого эта черная гниль. По их вопросам понятно: они решили, что хворь как-то связана с клином. И теперь стараются выяснить, кто имеет к этой штуковине хоть малейшее отношение.
– Тимми, ты зря беспокоишься. Им никак на тебя не выйти.
– Да ну? Смедз, близнецы свое дело знают туго. Они непременно выяснят, что все ниточки ведут к лекарю, сыгравшему в ящик аккурат в тот момент, когда начала распространяться зараза. И они обязательно догадаются: он кого-то лечил, и этот кто-то не хотел, чтобы его запомнили. Ведьмам уже известно, что единственный способ избавиться от гнили – отрезать там, докуда она дошла. Очень скоро серые получат приказ хватать калек. Особенно безруких парней.
– Может, ты и прав. Давай послушаем, что скажет Рыба.
Рыба согласился с Тимми. Не было оснований считать, что Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка не опустятся до ареста всех безруких и безногих. Эта парочка настроена решительно.
Старик крепко задумался, а потом сказал:
– Похоже, пора напустить дыму.
– В смысле? – спросил Смедз.
– Город закупорен, как бутылка. Но это не может продолжаться бесконечно. Рано или поздно обязательно рванет. Вот тут-то мы и выскочим наружу заодно с другими. Надо выиграть время. Устроим нашим подружкам охоту за призраками. Извлечем выгоду из хаоса, который они создают.
Смедз ничего не понял. Он еще сильнее опешил, когда Рыба добавил:
– От всего серебряного избавимся. Золото, медь, каменья оставим – все, кроме серебра. Смедз, передай это Талли, будет упираться – заставь.
– А что случилось-то?
– Делай, что говорю.
Смедз сделал. И Тимми сделал. Даже Талли, ставший вполне серьезным и покладистым после того, как Рыба продемонстрировал ему лютую ярость сорвавшегося с цепи мира.

42

И вот мы в Курганье. Соскользнули по веревкам, у каждого за плечами мешок с пожитками. Нас сопровождало несколько тварей с равнины. Еще больше прилетит после того, как мы подготовим безопасный лагерь. Главный менгир распорядился, чтобы к нам сбросили пару его дружков с гранитными сердцами.
– Нужна быстрая связь, – сказал он.
Это само собой. А еще им нужно, чтобы исполнилась воля бога-дерева.
– Откуда вышли, туда и вернулись, – проговорил Ворон, едва наши ступни коснулись земли.
После Опала он маленько ожил. И даже не маленько – рядом со мной почти тот же старый добрый Ворон, с которым я когда-то познакомился в Курганье.
– В стужу и сырость, – проворчал я.
Уходили мы отсюда в конце зимы, а теперь зима подкладывается снова. Листва уже опала, со дня на день зарядит снег.
– Давай не будем тут дурью маяться. Сделаем дело и свалим.
Ворон хохотнул:
– Разве удержишь на ферме того, кто повидал город?
– Поменьше шумите, пожалуйста, – подал голос Боманц. – Мы еще не убедились в том, что здесь нет имперцев.
Он был прав лишь отчасти. Мы не осмотрели окрестности собственными глазами, но наши помощники уже доложили, что на пять миль во все стороны не обнаружено ничего крупнее кроликов. Я был склонен им верить. В таком деле, как разведка, на детищ равнины Страха можно положиться.
Однако Боманц не успокоился, пока не сотворил какое-то колдовство. Лишь после этого он позволил нам заняться хозяйством, и мы развели огонь.
Проснувшись с первыми лучами, мы позавтракали какой-то остывшей дрянью. А потом разделились. Я взял на себя места, которые знал лучше всего, – городок и казармы гарнизона. Ворон вызвался осмотреть лес. Само Курганье досталось Боманцу. И было очень похоже, что он не намерен усердствовать в поисках – заберется туда, в самую середку, и придавит ухо. Тварям с равнины было предложено заниматься, чем они пожелают, и если что-нибудь обнаружат, сообщить нам.
Понять, что случилось с городом, было несложно – мне хватило беглого осмотра. Там не осталось ничего, кроме костей. Я походил по руинам, покопался в золе – надеялся разыскать что-нибудь полезное. Тошно, конечно, но терпимо. Потом вернулся в лагерь. Боманц оказался почти там же, где я его оставил, глаза все так же закрыты, но он не спал, а ходил – мелкими детскими шажочками.
Шевелится, и на том спасибо.
Возвратился Ворон.
– Ты уже управился?
– Ага. Что-нибудь нашел?
– Тьму-тьмущую костей. Хватит на целую армию скелетов.
– Расстроился?
– Всех этих парней я знал.
Он хмыкнул и умолк. Ворон бывает нормальным человеком – в перерывах между приступами жалости к себе.
– Похоже, убивали Хромой и Пес Жабодав. Но после них здесь еще кто-то побывал. Прошлись частым гребнем, как мамаша по вшивым детским кудрям. Ничего мало-мальски ценного не оставили.
Подумав над моими словами, Ворон спросил:
– Вообще ничего?
– Обглодали городишко, как собака косточку.
– Это повод заглянуть в Весло. Но они, наверное, взяли только то, что могли унести на себе, а такой караван в глаза не бросается. Разве что по возвращении устроили пирушку на радостях. Но тогда бы они сразу угодили в нежные руки имперцев.
Подошел Боманц. Пока он заваривал чай, Ворон сообщил, что обнаружил места двух стоянок – должно быть, там жили интересующие нас люди.
– Может, и валялось что-нибудь на этих стоянках, но имперцы добрались туда раньше нас.
– И если взяли след, – добавил Боманц, – то клин уже у них.
Камни доставили новость, которая нас не обрадовала. Похоже, в Весло прибыла пара крупных имперских шишек, и клин им нужен, чтобы еще больше подняться в статусе.
– Ты что-нибудь узнал? – спросил Ворон.
– Немного, – ответил Боманц. – Похитителей, судя по всему, было четверо. Затея им удалась, потому что дерево воевало с Псом Жабодавом. Оно не сочло людей опасными и не догадалось, зачем его забрасывают палками, – думало, пытаются оскорбить.
– Палками? – переспросил я.
– Дерево завалили хворостом до самой макушки и подожгли.
– Богу не обязательно быть слишком умным, – пробормотал Ворон.
– Теперь мы их точно поймаем, – ухмыльнулся я.
– С чего вдруг? – Боманц никогда не понимал шуток.
– Всего-то и нужно найти четверых парней с занозами в ладонях.
Боманц скривился, Ворон хохотнул и спросил:
– Мы хоть что-нибудь знаем об этих людях?
– Мы даже не знаем наверняка, что это люди.
– Отлично.
– В вопросе «кто» нам продвинуться не удалось, но что мешает поработать над вопросом «когда»? – предложил Ворон. – Установить какие-то даты, хотя бы приблизительно? А потом выяснить, кто куда перемещался в эти дни.
Мне эта идея показалась слабой, о чем я и сообщил Ворону.
– Даже если бы Весло не подвергся нападению и в нем не погибла половина жителей, а вторая половина не свихнулась потом…
– Все, забудь. Слышь, колдун, что толку нам здесь торчать? Может, переберемся в Весло и попытаемся их выкурить?
– Пока нет донесений наших союзников, обитателей равнины Страха, я рискну сделать осторожное предположение, что мы зря тратим здесь время.
Диковинные союзники так ничего нам и не сообщили. Вечером мы взобрались на спину нашего вонючего летуна и отправились в путь, рассчитывая позавтракать в Весле. Впервые за несколько месяцев у меня появилась надежда поесть по-человечески.

43

Смедз диву давался – старый негодяй и впрямь умел ворошить муравейники. Прошел слушок, что на Кедровом бульваре, там, где жили все среброкузнецы, златокузнецы и им подобные ремесленники, одному мастеру человек принес огромный серебряный гвоздь и заплатил сотню оболов, попросив переделать штуковину в чашку, а о сделке помалкивать. Да только этот кузнец решил вчера отпраздновать свою удачу, хватил лишку и похвастался перед дружками, взяв с них обещание крепко держать язык за зубами. А уже сегодня жизнь человека, имеющего хоть малейшее отношение к работе по металлам или драгоценным камням, не стоит ломаного гроша. Охотники за серебряным клином будто с цепи сорвались; они мечутся по улицам, сталкиваются лбами и дерутся не на жизнь, а на смерть. Достается от них и городу.
Серые долго держались в стороне, но теперь и они включились в игру, и за дело взялись серьезно. Мстят за своих убитых, прочесывают кварталы, конфискуют найденное серебро вплоть до малейшей крупицы – допускают, что клин уже переделан в другую вещь, а может, и не в одну.
Имперцы выдают расписки, но горожане не надеются что-нибудь по ним получить. Военные их и раньше грабили. Кое-где серые встречают сопротивление, но это мелкие очаги.
Гибнут и мирные жители, и солдаты. Но солдат слишком много, и горожане еще не настолько отчаялись, чтобы восстать.
– Ловко, Рыба, очень ловко, – сказал Смедз, дойдя по улице до того места, где можно было говорить без опаски.
– Так получилось же. Но это вовсе не означает, что я собой горжусь.
– Еще как получилось. Надолго ли хватит?
– Думаю, дня на три-четыре. Может, и на пять – если подкормить слух. Вдобавок Паутинке и Шелковинке понадобится еще какой-то срок, чтобы понять: в реквизированном серебре нет ничего от клина. Рассчитывай на неделю спокойной жизни – если только на нас не выйдет случайно кто-нибудь из вольных охотников. Но сколь веревочке ни виться… До нас обязательно доберутся, не одним путем, так другим. Прорвать бы эту самоосаду… Хотя бы десяток выберется из города – и вот вам для розыска весь белый свет. Тот, у кого клин, уж конечно выскочит наружу одним из первых.
– А выскочит?
– Как бы ты рассуждал на месте близнецов?
– Пожалуй, так бы и рассуждал.
– Каждый день они выставляют на стену все больше охранников. Наверняка сказать не могу, но очень похоже, что ведьмам дан крайний срок, и если я прав, мы можем обратить эту нехватку времени против них.
– Крайний срок? Это как?
– В империи близнецы не самые крупные шишки. Рано или поздно у их начальства возникнут сомнения насчет того, чем они тут занимаются. Или кто-нибудь поважнее решит наведаться сюда и цапнуть клин для собственных нужд.
– Не стоило нам брать эту хреновину. Оставалась бы она в своей могилке – и не было бы у нас нынче проблем.
– Да, не стоило. Но мы взяли, и с этим нам придется жить, а может, и умереть. Смедз, нельзя позволить себе ни малейшей ошибки. Мы сейчас боремся за выживание. Ты, я, Тимми, Талли. Все мы покойники, если нас раскроют.
– Рыба, если хочешь меня напугать до усрачки, то у тебя вот-вот получится.
– Я тебя пытаюсь напугать, потому что сам еле жив от страха, а ты, похоже, единственный, кто способен мне помочь. Талли – бесхребетный слизняк, Тимми – малость не в себе с тех пор, как без клешни остался.
– Ох, вряд ли мне понравится то, что я сейчас услышу. Ладно, выкладывай.
– Надо добыть белой краски. Не купить, а украсть, иначе приказчик запомнит, кому продал.
– Я знаю, где она есть, так что беру это на себя. Лишь бы там не ошивались серые. И что мы с этой краской будем делать?
– Добавим политики во всю эту кашу. Чтобы властям стало не до нас.
Опять он говорит загадками. Смедз решил не ломать голову – лишь бы сам Рыба четко понимал, что он делает.
Тем вечером Талли в первый раз попросил денег взаймы. Сумма была невелика, и он все вернул наутро, поэтому кузен ничего не заподозрил.
А вечером, лежа на койке, Смедз думал о Рыбе. Чем лучше узнаешь этого человека, тем больше убеждаешься, что ему неведома жалость. Похоже, Старик полон решимости выбраться живым из Весла и вынести свою долю, даже если ради этого придется угробить все его население.
Как же это не похоже на прежнего Рыбу. Но ведь прежний Рыба и не делал никогда таких высоких ставок.
Смедз крайне слабо представлял себе, насколько далеко готов зайти сам. Он ведь не мыслитель, но и не человек действия. Всю жизнь плывет по течению, мало-мальски шевелится, чтобы продержаться на плаву, но не более того.
Он твердо знал, что не хочет умирать молодым, не хочет отвечать на вопросы с имперской дыбы. И вернуться в нищету не желает – с деньгами живется приятнее, а с большими деньгами еще лучше.
Большие деньги будут, если продать клин. Но как это сделать?
У Рыбы жестокие методы, но только он видит реальный путь к спасению. Значит, придется следовать за ним.
Разумеется, не отметая закономерных сомнений.

44

Сквозь узкий прищур монстр наблюдал за оживлением Хромого. Пес Жабодав, родившийся в незапамятные времена, всю жизнь имел дело с чародеями и прекрасно знал, какой это ненадежный народ.
В монастырском подвале все крепче пахло изменой.
Необходимых помощников Пес обнаружил скорее, чем рассчитывал, в краю под названием Просторы, в сотне миль к западу, где вот уже три поколения в стороне от чужих глаз тлела кровавая распря между колдовскими родами. Изучив эти почтенные семьи, он решил, что искусство клана Перламутровых лучше подходит для его нужд. Жабодав встретился с ними и заключил сделку: с него – помощь в одолении их врагов, с них – воскрешение его компаньона. Он ничего не рассказал Перламутровым о Хромом.
Клан Туманных прекратил свое существование. Все было уничтожено: корни и листья, волшебники и их жены. Не осталось даже плюгавой гниды, способной вырасти в вошь.
И вот теперь двенадцать старейшин клана Перламутровых в монастырской крипте толпятся вокруг корыта с маслом, где дожидается своего часа соединенная с глиняным туловищем голова.
Колдуны перешептывались на незнакомом Жабодаву языке, но не они внушали опасения. Предать его эти люди не рискнут, ибо понимают: наказание будет неизбежным и очень болезненным.
Они повидали Пса в деле, когда искореняли Туманных. А ведь он тогда был калекой. Разумеется, первым делом Жабодав позаботился о том, чтобы вернуть себе конечность.
Он рыкнул, но это было лишь мягкое предупреждение, требование продолжать.
Перламутровые сделали все, что нужно. Требовалась жертва, и ею стал глупый монах из тех, что остались восстанавливать монастырь.
По глиняному телу потек цвет. Оно корчилось и дрожало, как будто состояло из настоящей плоти. И вдруг резко приняло сидячее положение, с него побежало масло. Отпрянули испуганные колдуны. Хромой провел глиняными руками по глиняному же туловищу. Улыбка превратилась в восторженный оскал.
– Зеркало! – громыхнул Взятый.
Хромой вгляделся в свое отражение, любовно погладил лицо, которому оригинал даже в свои лучшие времена не годился в подметки.
И тут своды подземелья огласил яростный рык. Пес Жабодав мельком увидел то, что разглядывал в зеркале Хромой.
Там, в зазеркалье, иллюзия уступила реальности. Пес увидел физиономию Хромого – как есть, без косметических прикрас.
Хромой выскочил из корыта, схватил его, крутанул, расплескивая вокруг содержимое. С воплями отпрянули Перламутровые, спешно готовя оборону. Они не понимали, что происходит.
А Жабодав понимал. Он не раз видел, как партнер впадает в бешенство. На сей раз ярость притворна. Напрасно Пес следил за Перламутровыми – изменой пахло не от них. Гнусный смрад исходил от Хромого.
Пес бросился в атаку.
И на середине прыжка осознал свою ошибку.
Хромой швырнул ему навстречу корыто, а сам бросился в дверной проем, целиком заполнил его собой. Хохоча, он взлетел по лестнице; чары Перламутровых не поспевали за ним. Жабодав устремился вдогонку, но тоже опоздал. Лестница рухнула. Не теряя ни минуты, Пес принялся копать.
– Все не так просто, мой милый щеночек. Что, хотел меня использовать? Да? Меня? Никак внушил себе, что получится? А я тебя и не разуверял. Ждал, когда ты сделаешь все, что мне нужно. Ну а теперь располагайся в этой могиле со всеми удобствами. Конечно, ты не заслуживаешь такой роскоши, но мне недосуг должным образом устраивать твою судьбу.
Грянул безумный смех. На то, что уже рухнуло, посыпались тонны земли.
Лихорадочно рывший Жабодав на мгновение остановился, в панике огляделся и рыкнул во мглу. А затем сосредоточился, напряг слух.
Север! Хромой двинулся на север. Хоть он и безумец, но все же отказался от дурацкого намерения отомстить.
У этой загадки есть только один ответ: Хромой решил повременить с местью, рассчитывая набраться сил.
Пес снова рыкнул, совсем тихо и даже, пожалуй, весело. Больше ему не нужно прятать клыки и когти.

45

Оказывается, если макнуть комок корпии в краску, а затем потыкать ею, делая полукружья вокруг общего центра, получится смутное подобие розы.
После того как прекратились суматошные поиски придуманного Рыбой среброкузнеца, но так и не пополз слух, будто одна из ведьм завладела клином и спрятала его от сестрицы, Старик решил выпустить последнюю стрелу, чтобы извлечь выгоду из хаоса, создав новый очаг пожирающей Весло смуты.
Вот почему уже в третью полночь кряду Смедз вышел на улицу с ведром краски. Рыба послал его пометить выбранные места знаком Белой Розы. Пусть все думают, что существует разгневанное подполье, готовое ответить на имперское угнетение.
В этот раз Рыба рассчитывал на нескорый, но мощный эффект. Он хотел, чтобы весь город услышал о подполье – и поверил, и обрел надежду. Главное, чтобы занервничали серые. «Остальное, – сказал Старик, – само собой как-нибудь сделается».
Смедз изобразил три цветка и направился домой. Еще несколько роз где-то нарисовал Рыба. Смедз намалевал две вчера и три позавчера, все в тех местах, где жители искренне одобрили бы партизанскую акцию. «Помаленьку, понемножку, – сказал Рыба. – Кирпичик за кирпичиком».
Вчера ночью Старику здорово подфартило. Кто-то прикончил на улице пару серых. Рыба наткнулся на мертвецов и каждому нарисовал белую розу на лбу – мнимые жертвы разжигаемого им мятежа.
Смедзу эта игра не нравилась – слишком опасно. Похитители клина и так интересуют слишком многих, опасность угрожает со всех сторон. В Весле уже проходу нет от охотников за сокровищами.
Но не эти мысли бередили его ум. Смедз размышлял над загадкой, которую ему подбросил Талли. Минувшим вечером кузен одолжил у него денег, уже в четвертый раз за восемь дней, да вдобавок крупную сумму и до того, как вернул предыдущий заем.
К «Черепу с костями» Смедз приближался осторожно – не хотел встретиться с любопытным капралом из «Ночных хищников», как было в первую ночь.
Быстрый взгляд из-за угла. Так и есть – капрал со товарищи засиделись на веранде. Значит, надо идти длинным кружным путем, проскальзывать через черный ход.
Тоже не слишком удачный вариант. По пути Смедз обнаружил проблему. Впрочем, было бы куда хуже, если бы проблема обнаружила его.
Позади «Черепа с костями», в начале узкого и грязного проулка, слонялись двое. Смедз непременно наткнулся бы на них, если бы один не кашлянул, а другой не велел ему заткнуться.
Что они тут делают?
Не было ни малейшего желания спрашивать. Смедз устроился в тени ждать, когда незнакомцы уйдут.
Миновало полчаса. Час. Ничего не происходило. Лишь время от времени повторялся кашель и приказ замолчать. Этим двоим было скучно. Смедз уже клевал носом.
Вдруг прибежал третий.
– Идет, – сказал он, и метнулся в сторону, и укрылся не далее чем в восьми футах от Смедза.
Того вмиг отпустила сонливость. И верно, кто-то приближается. Под хмельком, судя по шагам. И по тому, что он говорил сам с собой.
Смедз едва не ахнул, когда его узнал. А в следующий миг Тимми угодил в засаду, на него набросились так быстро, что он не успел даже пикнуть.
Смедз едва не выпрыгнул из своего закутка. Он привстал, взялся за нож. Но тотчас опомнился: если и прикончит одного, остальные двое расправятся с ним. Ох, гадство! И что же теперь делать?
Смедз решил проследить. Узнать, куда они затащат Тимми, вернуться за Рыбой и… услышать от Рыбы: «Нет у тебя яиц, парень».
Надо идти следом. А там – по ситуации.
Он не знал, кто эти люди, но догадка громко стучалась в сознание: быки, нанятые каким-то вольным искателем серебряного клина, затеявшим допросить культяпых горожан.
Идти за шайкой оказалось легче, чем ожидал Смедз. Тимми всю дорогу сопротивлялся, мешая похитителям уделять должное внимание происходящему вокруг.
Да и недалеко они ушли, всего лишь на четверть мили. Здесь пострадавшие от пожара строения были обречены на снос, но еще не тронуты рабочими командами. Они пребывали в столь плачевном состоянии, что ими брезговали даже бродяги.
В один из таких домов затащили Тимми. Смедз смотрел на это из тени и ломал голову над вопросом: «И что теперь?» В голове звучали слова Рыбы: «Мы сейчас боремся за выживание».
Смедз не считал себя бойцом. От драки он уклонялся, если была такая возможность. Если возможности не было, ему обязательно доставалось на орехи. Не хватало сил, а может, и желания победить – даже когда прижимали к стенке.
И сейчас он вспомнил всех своих обидчиков, всех, кто его оскорблял, отвешивал оплеухи, заставлял искать пятый угол. А ведь Смедз даже не понимал, за что бьют, ведь он не сделал этим людям ничего плохого.
Внутри всколыхнулась старая злоба, заклубились миазмы жгучей ненависти, родились щекочущие нервы фантазии о мести.
Один из незнакомцев вышел из здания, помочился на дорогу, отступил назад и прислонился к стене. В его движениях отсутствовала целеустремленность, он просто топтался. Не был настороже, как полагается часовому.
Смедз на ватных ногах поплелся вперед, совершенно не представляя себе, как действовать. Разве что трястись и стучать зубами от страха. Он споткнулся, упал коленом на битый кирпич, не удержал жалобного ругательства. И вдруг его охватило воодушевление, заглушив острую боль. Смедз встал и двинулся дальше, спотыкаясь, хромая, что-то бормоча.
Он шел прямо на незнакомца и напевал:

Крестьянская дочка жила на селе,
Рассталась с невинностью навеселе…

Головорез насторожился, но не сдвинулся с места.
Смедз шлепнулся на задницу, хихикнул, встал на четвереньки, рыгнул, изображая приступ рвоты, двинулся вперед на карачках и наткнулся на стену футах в десяти от бандита. Отшатнулся, бормоча ругательства, уставился на стену, будто недоумевал, откуда она тут взялась. Оперся на нее ладонью и враскачку двинулся к головорезу. В четырех футах застыл с изумленным видом, будто только что увидел человека, следившего за ним скорее с веселым презрением, чем с опаской.
Смедз ойкнул, надеясь, что это будет принято за возглас изумления и испуга, и молча возблагодарил всех богов за то, что бандит оказался не из знакомых. Этот тип, судя по повадкам, из тех, кто не упустит случая под видом помощи вырубить и обчистить прохожего. Только бы не ошибиться…
Смедз опять споткнулся и рухнул на четвереньки.
– Эй, старина, да ты, похоже, перебрал. – Бандит шагнул к нему.
Смедз шумно рыгнул. В его голове снова заговорил Старик Рыба: «Как в женщину. Вводи, не коли».
Незнакомец протянул руку. Он не видел ножа в ладони у Смедза. Тот навалился на него и надавил на рукоять, вгоняя клинок между ребрами, в сердце. Какая-то часть рассудка сохраняла полное спокойствие, направляя руку. Другая часть была охвачена ужасом и растерянностью; для нее исчез окружающий мир. И лишь одна связная мысль пробивалась сквозь хаос: это вранье, будто с каждым разом убивать все легче.
Опомнившись наконец, Смедз сообразил, что прошел добрые сто футов, волоча за собой дергающееся в конвульсиях тело.
– Какого хера я делаю?..
Да труп прячет, конечно. Ведь это только начало.
Он услышал приглушенный крик боли и догадался, что мглу, окутавшую его разум, чуть раньше разорвал такой же точно звук.

С предельной осторожностью, с сосредоточенностью крадущейся кошки Смедз вошел в дом. Он разделил свои чувства, не позволил им терзать себя, когда кричал Тимми. Нет, эти вопли сослужили добрую службу: пока они длились, Смедз успевал сделать несколько шагов.
И все же какого черта он тут делает?
Крики долетали из подвала. Смедз направился вниз по лестнице, как будто его тянула невидимая сила. Шесть ступеней преодолел на корточках, потом чуть ли не на голову встал, чтобы заглянуть. Лестница заканчивалась в нескольких футах от пустого дверного проема. Дальше горел свет; крики раздавались там.
Смедз и спустился еще на две ступеньки, потом осторожно свесился с лестницы и перебрался под нее. Осмотрелся.
Увидел он немного, но понял, что подвал мало пострадал от пожара. А та часть, где укрылся Смедз, не тронута огнем, тут даже гарью не пахнет. И слышно почти все, что произносится в комнате. Кто-то нетерпеливо задавал вопросы, еще двое спорили насчет лежащего наверху мертвеца. Один недоумевал, почему не возвращается приятель, другому было наплевать.
Если кто-нибудь решит выйти и поискать, закуток под лестницей – не самое надежное укрытие. Выдаст свет, льющийся из комнаты.
Смедз осторожно переместился за груду мусора слева от дверного проема. Там он и засел, не решаясь ничего предпринять.
Тимми больше не кричал – похоже, вырубился. Кто-то из похитителей ворчал на этот счет, двое других продолжали бубнить о своем дружке.
– Ну что он там застрял?! – рявкнул ворчун. – Пойдите и разыщите. Оба. Успокойте меня.
Все еще пререкаясь, двое вывалились наружу и затопали по лестнице. Смедз узнал громил, что схватили Тимми.
Он встал, потянулся, на цыпочках перебрался туда, откуда можно было видеть комнату.
Тимми сидел привязанный к стулу, с опущенной головой, и не подавал признаков жизни. Над ним склонился человек, он стоял спиной к Смедзу.
Неужели бывают такие подарки?
Ворчун дал Тимми пощечину.
– Эй! А ну, кончай! Не вздумай сейчас сдохнуть. Мы уже почти добрались до истины.
«Вводи, не коли, вводи, не коли», – повторял Смедз, плавно двигаясь к незнакомцу.
Тот почувствовал опасность, повернулся, распахнув глаза и рот…
Поздно.
Нож пронзил ему сердце. Раздался мерзкий звук, но это был не крик. Незнакомец попытался оттолкнуть Смедза, но уже в следующий миг скорчился на полу.
А может, и легче все-таки с каждым разом?..
Чувство отстраненности от происходящего исчезло. Сердце стучало молотом, руки тряслись, спазмы рвали дыхание. Он приблизился к Тимми, перерезал у него за спиной веревки…
О боги! Парню выжгли глаз! А еще…
Тимми повалился ничком.
Смедз опустился на колени и попытался привести его в сознание.
– Эй, Тимми! Очнись! Это я, Смедз. Надо сматываться, пока не вернулись остальные.
И тут до него дошло. Тимми врезал дуба.
– Сука! Твою же мать! Ради чего я за тобой перся, задницей рисковал ради чего, а?
Может, ради того, что Тимми успел выдать своим палачам, перед тем как загнулся?
Смедз был совершенно разбит, он страшно злился на Тимми, который поневоле затащил его в такое дерьмо. И как же теперь выбираться из этого подвала? И как избавиться от мертвяков?
– Эй, Абель! – прокричал кто-то снаружи. – Живо сюда! Кто-то пришил Пупыря!
Смедз выпустил руку Тимми, подскочил к мертвецу – колдуну Абелю? Выдернул нож из его тела и занял позицию возле дверного косяка. Снаружи снова позвали:
– Абель, ты меня слышал? – И шаги по ступенькам: топ-топ-топ… – Похоже, мы в глубоком дерьме! Нашего Пупыря ножичком… Что за херня?
Бандит остановился в шаге от проема. Смедз обогнул косяк и ударил, рассчитывая попасть в грудь. Но оказалось, что самый громкий голос принадлежал самому маленькому из разбойников. Горизонтальный выпад вовремя превратился в апперкот, лезвие вошло под нижнюю челюсть. Смедз колол, не вводил, всей силой паники загоняя острие в мозг.
Он не смотрел в глаза двум другим, когда те осознавали случившееся. Боги, как же страшно, когда смотришь!
Смедз отскочил, наткнулся на Абеля и Тимми, опрокинулся навзничь. А его жертва повалилась ничком.
Не успел он подняться на ноги, как наверху раздался чей-то вопрошающий голос. Смедз кинулся к коротышке, чтобы вернуть свой нож. Жертва еще шевелилась, медленно елозила ногой. Подумалось о скребущейся собаке.
Бред!
Чертов нож засел в костях, причем намертво. Смедз пошарил вокруг в поисках оружия – любого оружия. А тот, кто стоял наверху, задал еще несколько вопросов.
Наконец удалось разжиться ножом покойника. Вытягивая его из чехла, Смедз испытывал что-то вроде суеверного страха.
Снова затаившись у дверного косяка, он ждал.
Ждал, ждал…
Через некоторое время дрожь унялась, нервы расслабились. Он сообразил, что сверху видна его последняя жертва.
Подождал еще.
Надо что-то делать. Чем дольше он тут торчит, тем больше вероятность, что для него это плохо кончится.
Мышцы свело, они не желали подчиняться. Не работали и мозги – казалось, что ни сделай, последствия будут ужасными.
Но Смедз все-таки превозмог себя и подтащился к порогу, чтобы выглянуть наружу.
Сверху сочился утренний свет. В этом свете Смедз не увидел ничего страшного. Он заставил ноги двигаться. В комнатах ни души. Он выглянул наружу – кругом картина опустошения, безлюдное пожарище. Хотелось рвануть – и не останавливаться до самого «Черепа с костями».
Смедз заставил себя сделать самое необходимое, уволок труп в подвал, чтобы не лежал на виду. И лишь после этого направился в гостиницу – спокойным шагом. Хотя ноги, будь их воля, чесанули бы во всю прыть.

46

В Весло мы спустились глубокой ночью, но Душечку и остальных искали до середины дня. Нашли только благодаря колдовскому нюху Боманца. Они оказались не там, где им полагалось нас ждать. В ходе поисков я наткнулся на двух парней, знакомых по тем временам, когда мы с Вороном жили в Весле, и они едва не заболтали меня до смерти. В городе больше нечем было заниматься, кроме как точить лясы.
– Не нравится мне все это, – сказал Ворон, когда нас вел по улице волшебный нюх Боманца. – Сюда столько людей набилось, а наружу им уже не выбраться. Наверняка запасы тают, вот-вот начнется мор. Созрело для мятежа местечко. Будь сейчас разгар лета, уже бы испарилось на жаре терпение горожан. Что нам известно о близнецах?
Он разговаривал не со мной. Когда дело касается колдунов и колдовства, я никого и ничего не знаю, кроме того, что мне очень хочется быть от всего этого подальше.
– Ничего о них не слышал, – ответил Боманц, – и это совсем не странно. Госпожа пригнала сюда всю свою свору.
– А коль до драки дойдет, ты справишься с ведьмами?
– Даже не собираюсь выяснять.
Я заметил на двери нарисованную на двери белую розу.
– Гляньте-ка!
Мои спутники глянули. Другие прохожие тоже смотрели, но явно не желали, чтобы их заметили за этим занятием.
– Молчун! – прорычал Ворон. – Вот же сраный урод! Это он ее подговорил свалять дурака!
– Чепуху молоть не надо, – попросил я. – Кому и когда удавалось склонить Душечку к тому, чего она делать не желала?
Ворон поворчал и умолк. Потом поворчал снова.
Боманцев нос унюхал искомое укрытие, и мы, повозившись с паролями и отзывами, спустились в подвал, где держала совет Душечка с горсткой уцелевших мятежников. Выглядела эта публика не слишком представительно – поскребыши, они и есть поскребыши.
Ворон что-то буркнул, он тоже не впечатлился. Сообщил о результатах нашего визита в Курганье.
Доклад не занял и минуты, хоть мой приятель и разговаривал жестами. Затем Душечка ознакомила нас с ситуацией в Весле, и пока она этим занималась, я потерял минутам счет.
Ворон пожелал узнать, какого хрена она разрисовала город розами. Душечка ответила, что не делала этого. И никто из ее команды не имеет отношения к акции. А поскольку розы до ее прибытия не появлялись, она решила, что в городе ее кто-то узнал и теперь некие заговорщики пытаются расшевелить народ.
У Душечки не было никаких подтверждений этой версии, показавшейся мне сомнительной. Узнавший сразу помчался бы за наградой – конечно, если он не сочувствует ее движению. Голова Белой Розы стоит дорого, да и у Молчуна она не дешевая, и даже за братьев Вертунов можно выручить сумму, способную надолго скрасить жизнь.
У Ворона были примерно такие же мысли, как у меня. Но он не собирался спорить с Душечкой, лишь спросил, как продвигаются поиски серебряного клина.
– Никак,  – ответила она на языке глухонемых. – Мы топчемся на земле, которую уже просеяли сквозь мелкое сито другие охотники, и зря глотаем их пыль. За теми из них, кого опознали братья по движению, наблюдают наши маленькие союзники. 
Боманц поинтересовался именами. Список был длинный, и полдюжины участников уже успели выбыть по причине смерти.
– Знаешь кого-нибудь из них? – спросил Ворон.
– Нет. Но я же долго отсутствовал. Вот что интересно: похоже, Башня не следит за тем, что здесь творится. Клин притянул к себе всех потрошителей ежей, гадателей по чайным опиткам – всех, у кого есть хоть капля амбиций. Ведьмы – народ ненадежный, да близнецы и не скрывают, как они собираются воспользоваться представившимся шансом. Такие слухи разносятся быстрее, чем хлопок в ладоши, и они уже должны были достичь Башни. Почему сюда не прибыл кто-нибудь из настоящих тяжеловесов, чтобы укоротить эту парочку?
– У них нет летучих китов, – предположил я. – Были ковры, но давно накрылись.
– У них есть другие средства.
Что толку строить догадки, когда нет шансов получить верный ответ?
Ворон поинтересовался, как наши конкуренты ведут поиски клина. Может, причина их неудач в том, что они взялись за дело не с того конца?
– Паучья Шелковинка и Осенняя Паутинка,  – ответила Душечка, – снова и снова устраивают повальные обыски. Еще они провоцируют других охотников разыскивать людей, которые украли клин и принесли его в Весло, и наблюдают. 
– С чего вы взяли, что эта пакость еще здесь? – спросил я.
– А почуять слабо? – спросил Боманц. – Духман еще тот.
– Можешь определить, где она лежит?
– Очень приблизительно. Похоже, где-то на севере. Сектор порядка ста тридцати градусов, и мне его никак не сузить. – Он пояснил сказанное жестом. – Такая уж натура у этой штуки – до предела усиливать зло вокруг себя. Кто бы ей позволил игры с хаосом, если бы мог легко найти по запаху? Она неразумна, но реагирует на темные эмоции, питает их, как и амбиции их обладателей. Единственный способ добраться до людей, которые принесли клин из Курганья, – узнать, кто в интересующее нас время отсутствовал в городе, а по возвращении вел себя странно. Обычно усиливается склонность потакать прихотям.
Все это Душечке еще раньше объяснил Молчун. Она ответила Боманцу:
– Твой метод мы уже испробовали. Безуспешно. При нашествии Хромого погибло очень много людей, оставшиеся так перемешались, что нет никакой возможности собрать необходимые сведения. 
– Все-таки должен быть какой-то способ, – буркнул Ворон.
– Его уже придумали Паутинка с Шелковинкой, – сказал один из местных парней. – Их стараниями город набит подлым людом – рано или поздно воры должны запаниковать и как-то себя выдать.
– Глупо, – усмехнулся Ворон. – Все, что нужно ворам, это спрятать в воду концы, если такие остались, и посидеть тихо.
– Наверное, именно этим они и занимаются. – И парень рассказал о какой-то гнусной хвори под названием «черная рука».
Когда пытались выяснить ее источник, след оборвался. Почти сразу после того, как близнецы запечатали город, был зарезан подцепивший эту пакость лекарь. Споры насчет источника все еще идут, но многие склоняются к мысли, что «черную руку» принес в Весло человек, случайно дотронувшийся до клина голыми пальцами. Он обратился за помощью к целителю, тот заразил других пациентов, и болезнь распространялась, пока солдаты не выловили всех занедуживших.
– Близнецы держатся за эту версию,  – сказала Душечка. – Есть свидетели смерти лекаря, убийц было двое. Но их не удалось опознать или хотя бы описать. 
Местный житель перечислил другие версии и добавил, что никто из задержанных страдальцев не причастен к похищению клина – в этом близнецы убедились. А следовательно, в городе прячется парень, которого подлечил целитель. Этого-то парня и разыскивает большинство охотников.
– Может, и прячется, – сказал я, – а может, дружкам хватило ума спровадить его на шесть футов под землю.
Похоже, до этого никто из моих собеседников не додумался. Есть у добрых людей такое свойство – всех кругом считать добрыми.
– А что насчет розы? – спросил я. – Если не ваши их рисуют, то кто? И для чего?
– Это явная подстава, – сказал Ворон. – Если поймаем мазилок, возможно, продвинемся в поисках.
– Парень, не учи папу любить маму, – посоветовал говорливый подпольщик. – Мы всех наших отправили на улицы – народ успокаивать и вопросы задавать. Ночью все места, где могут появиться розы, будут под надзором. Кого поймаем – мигом притащим сюда и заставим ответить.
Я устроился в сторонке покемарить, а напоследок спросил:
– Спорим, что никого вы сюда не притащите?

47

Ведомо ли земле утомление?
Способна ли устать глина?
Нет и нет.
Бодро, размашисто шагал глиняный человек. Час за часом. Миля за милей. Днем и ночью, останавливаясь редко и то лишь для того, чтобы обновить покров из мази. Не простая была мазь, а колдовская; она не пропускала влагу и сохраняла пластичность телесного материала.
Все больше оставалось позади миль, все больше изнасилованных, растерзанных, погубленных городов. Вставало и заходило солнце. Хромой пересек южную границу северной империи. Случилось это утром.
Он отошел не так далеко от границы, когда заметил, что за ним движется имперская конница. Он укоротил шаг – всадники тоже. Он остановился – солдаты передвинулись в укрытие, стали ждать.
Ждали они, конечно же, его. Враги предвидели возвращение Хромого.
Как им это удалось? И кто они? Давно ли готовятся? Что впереди, какие сюрпризы припасены для него?
Он двинулся дальше, но уже медленнее; все его чувства были начеку.
Конные отряды передвигались поочередно, регулярно сменяемые разъезды держали дистанцию в пять миль. Если Хромой поворачивал и шел на всадников, те отступали. Когда он держался дороги, конница медленно приближалась, словно робко искушала его показать, на что способен. Как бы не так! Он не бросится в погоню за всадниками. Он так и будет идти по дороге, все прибавляя шагу.
Уже понятно, что ему противостоит коварный разум.
Некоторое время спустя конница перешла на галоп, и это было похоже на атаку.
Хромой сосредоточенно следил за маневром – и едва не проглядел малейшую смену цвета, крошечное проседание земли впереди на дороге. Но все же заметил. Ловчая яма. Глиняный человек преодолел ее невероятной длины прыжком.
И тотчас воздух заполнился метательными снарядами. Несколько штук попало в Хромого, и он зашатался от ударов. Восстановив равновесие, понял, что его провели. Рядом свистели стрелы, выпущенные из седельных луков. Всадники, двигавшиеся слева, похоже, чересчур обнаглели. Хромой повернулся к ним, готовясь преподнести жестокий урок.
Пятисотфунтовый камень задел его правое плечо, снеся защитную смазку. Хромой подпрыгнул, круто развернулся.
А если бы в корпус?
Он напрягал чувства, но те не подсказывали, на кого следует обрушить ярость. Хромой снова резко повернулся. Конница во весь опор уносилась прочь, она уже была недосягаема.
Хромой выдернул из себя стрелы, оглядел окрестности. Ямы не было. Только ее видимость, да еще нажимная доска, спрятанная под слоем пыли там, где должен был закончиться его прыжок.
Лишь по милости судьбы Хромой приземлился в шаге от линии прицеливания.
Следующая ловушка представляла собой мост над мелкой и вялой речушкой. Под мостом, увязанные в штабель, лежали бочки с нефтью. Когда Хромой шагнул бы на настил, эти бочки вскрылись бы и вспыхнули.
Засадный отряд ждал на гребне за рекой. Пока Хромой пытался с помощью магии заклинить механизм, который должен был расколоть бочки, в него метали снаряды легкие баллисты. Пятифунтовый камень угодил в грудь, и колдун опрокинулся навзничь. Он вскочил и неистово кинулся на своих мучителей.
Удерживаемый лишь жалким колышком, средний прогон моста обрушился под его весом. Бревна упали на бочки, разбили их. Прежде чем Хромой долетел до воды, противник выпустил рой зажигательных снарядов.
Колдуна одурачили уже дважды. Но третьего раза не будет. Они до этого не доживут.
Хромой пробкой выскочил из воды на берег ниже горящего моста по течению и угодил под новый залп зажигательных снарядов. Заревел от злобы…
…и что-то задел. Взметнулась огромная сеть, накрыла его. Канаты были прочны как сталь, и чем яростнее сопротивлялся Хромой, тем больше запутывался. Какая-то сила все туже затягивала сеть, тащила его в реку. Там, под водой, он лишится важного оружия – словесных чар.
Неужели над ним возьмут верх какие-то ничтожества? Эта мысль пронзила его, будто ледяной кинжал. Хромой встретил врага, которого не одолеть грубой силой.
Его объял страх, хотя в способности бояться он бы никогда не признался даже себе. Но этот страх сыграл ему на руку, утихомирил ярость, дал время подумать, найти правильное решение.
Хромой испробовал пару заклинаний. Второе сработало – за миг до того, как сеть исчезла под водой, в ней образовалась дыра.
Предельно сосредоточившись, контролируя каждое свое движение, Хромой выбрался на сушу. При этом он благополучно избежал удара гигантского клинка, который должен был разрубить его надвое. Ненадолго оказавшись в безопасности, оценил свой ущерб. Тот оказался незначительным, но еще десяток таких засад, и быть Хромому беспомощным калекой.
Так каков же замысел противника? Измотать его? Похоже на то, хотя любая из ловушек могла бы стать для колдуна смертельной.
Теперь он продвигался гораздо осторожнее, чем раньше, держа свои чувства, свое безумие в крепкой узде. Месть подождет, Хромой не одержит ключевую победу на севере. Заполучив великую силу, он потом сможет тысячу раз наказать мир за жестокость и неуважение.
Его поджидали новые ловушки, очень хитрые и опасные. Не все удалось миновать благополучно, как ни старался Хромой. Его враги не полагались на колдовство, они предпочитали механизмы и психологические трюки – оружие, которому было труднее противостоять.
По-прежнему всадники травили его как дикого зверя. Но время от времени он видел кое-кого еще.
Ворота огромного портового города Берилла оказались распахнуты настежь, а его улицы – пусты. И никакого движения, лишь морской ветер гоняет палую листву и прочий мусор. Давно остыли очаги, исчезли даже крысы. В воздухе ни единого голубя или ласточки. Голос ветра кажется скорбным шепотом могилы.
Эта картина даже у Хромого вызвала чувство кромешного одиночества. В гавани не видать судов, с берега исчезли лодки. Противник не оставил даже дырявой плоскодонки. Далеко в море, на внешнем рейде, чернеет искаженный дымкой силуэт квинквиремы. Это был намек: Хромому не дадут пересечь море. Ясно и другое: куда бы ни направился он берегом, никаких плавсредств не найдет.
Может, попробовать вплавь? Наверняка черный корабль только того и ждет. А Хромой слишком массивен, ему бы на воде удержаться – больше ни на что не хватит сил. Легкая мишень.
Хуже того, соленая вода одолеет защитные чары, разъест смазку и возьмется за глину.
Делать нечего, придется идти кружным путем, как того хочет враг.
Хромой представил карту, выбрал самый выгодный маршрут. И побежал на восток.
Всадники следовали за ним до темноты. На рассвете Хромой их не увидел. Через несколько часов, поверив, что его оставили в покое, прибавил скорости. Ничего-ничего! Сейчас он идет на поводу у врагов, но потом непременно их прикончит.
И снова миля за милей, час за часом, ночь за днем и день за ночью. Что же задумал неприятель? С какой целью заставил Хромого двигаться обходным путем?
Но как ни ломал голову колдун, разгадка не приходила.

48

Малость отдохнув, Смедз разыскал Старика Рыбу. Тот внимательно выслушал, сверля прищуренными глазами.
– Не похоже, Смедз, чтобы ты представлял себе, чего это стоит.
– Твоя правда. Я там чуть не усрался от страха.
– Но при этом не потерял голову и сделал то, что нужно было сделать. И это хорошо. Если снова встретишь того удравшего, узнаешь его?
– Не могу обещать. Было темно, да и не успел я его разглядеть.
– Ладно, позже о нем позаботимся. Первым делом нужно избавиться от трупов. Где Талли?
– Да кто его знает? Дрыхнет, поди. Может, оставим мертвяков в покое? Место укромное, вряд ли кто-то на них наткнется.
– Видишь ли, кроме нас с тобой, еще один человек знает о том, где лежат эти люди, и он может кому-нибудь рассказать, а этот кто-то захочет взглянуть, и не исключено, что опознает Тимми Локана, паренька, который якшался с тобой, мной и Талли. Дошло?
– Дошло.
Возможно, Рыба хотел убедиться, что Тимми отдал концы именно так, как описал собеседник. Смедз – родня Талли Шталю, а у Старика уже есть основания сомневаться в том, что этой семейке можно верить.
– Так что захвати Талли, и пойдем.
Смедз вошел в «Череп с костями», кивнул капралу «Ночных хищников». Хозяин, от которого для постояльцев было мало проку, злобно вытаращился из-за барной стойки. Пройти иначе как впритирку к ней не представлялось возможным.
– Э, парни, где мои деньги? Уже два дня не платите.
– Сейчас очередь Талли.
– Да вот сюрприз – Талли не заплатил. С него и за пиво немало причитается. Еще пара дней, я капну вашему дружку-капралу.
К своим словам хозяин присовокупил мерзкую ухмылку. Пристроить ненавистную компанию в рабочую команду – для него это был бы праздник.
Смедз сыграл в гляделки с хозяином и победил, потом бросил ему монету.
– Это за жилье. А Талли я скажу, чтобы рассчитался за пиво.
Талли не спал. Возможно, слышал часть разговора. Если так, то притворился, будто не слышал.
– На выход, – скомандовал Смедз. – Поработать нужно. – Не дождавшись отклика, добавил: – Считаю до пяти и бью ногой по ребрам.
Талли сел:
– Охренел? Смедз, ты с каждым днем все больше походишь на этого говнюка Рыбу. Что такого важного стряслось, чтобы стаскивать меня с койки?
– На улице. – Это означало, что в гостинице говорить нельзя, могут подслушать. – По дороге отдашь хозяину все, что задолжал. Он уже озверел, обещает пожаловаться на тебя капралу.
Талли передернуло.
– Твою мать! Вот же гнида! Смедз, подкинь деньжат, а? Прогуляюсь к моей нычке и сразу верну.
Смедз недобро взглянул на родственника:
– Ладно. Мы ждем снаружи. Не копайся тут.
Он вышел, бросил на барную стойку тяжелую монету:
– Не давай ему больше в кредит.
Вернувшись к Рыбе, сказал:
– Вот уберемся из города, и денег мне хватит на пять-шесть лет безбедной жизни. А тебе хватит?
– Конечно. Я немолод, потребности у меня скромные. Что-то не так?
– Талли. Как думаешь, этот кусок дерьма мог уже просадить всю свою долю?
– А ну-ка, поподробнее.
– Талли повадился у меня одалживать. Дважды отдавал, трижды – нет. А теперь выясняется, что он не заплатил за жилье, да вдобавок пиво брал в кредит.
– Вот как? – На секунду лицо Старика сделалось очень недобрым. – Мне нужно кое-что уладить. Когда появится, веди его туда, я вас догоню по дороге. – И он торопливо ушел.
Через минуту притопал Талли.
– Ну вот, я здесь. Из-за чего такая спешка? Где Рыба? И Тимми?
– Рыба отлучился по делу. – Смедз догадывался по какому. – Он нас догонит. Тимми мертв. Мы идем его хоронить.
Талли вылупился на Смедза, а потом пошел рядом, не глядя под ноги.
– Да ты гонишь!
– Нет, не гоню. – Смедз рассказал о случившемся урывками, выбирая моменты, когда никто не мог подслушать.
На улице было полно людей, они слонялись без отдыха и цели. В воздухе пахло бедой. Смедз полагал, что серые недолго удержат крышку котла. Еще немного терпения, еще чуточку осторожности, и конец осаде.
И куда бы они ни пошли, везде, где не было имперских солдат, люди шептались о нарисованных цветках, разносили слух о том, что сама Белая Роза прибыла в Весло. Она, мол, ждет только верных знамений, чтобы поднять восстание.
Смедз знал: у серых повсюду соглядатаи. Любой шепоток уже через час доходит до ушей Паутинки и Шелковинки. И как бы ни были абсурдны эти слухи, ведьмы вынуждены реагировать. Иначе кто-нибудь углядит нечто вроде знамения и зажжет факел мятежа.
Был еще один слух, совсем уж зловещий, и он бежал впереди глупой надежды на вмешательство Белой Розы. И перехватить этот слух было очень трудно, потому что его разносчики действовали исключительно осторожно.
Эта молва утверждала, что у близнецов время на исходе и они готовы начать массовую экзекуцию. Будут показательно истреблять мужское население Весла, пока кто-нибудь не выдаст серебряный клин, чтобы спасти собственную шкуру.
Теперь ни для кого не было тайной, что происходит в городе. Все знали о серебряном клине – и чуяли приближение великой беды.
Талли был взволнован и напуган, он все болтал о грядущей бойне, пока они со Смедзом не приблизились к сгоревшему кварталу, где лежали убитые. И тут он заныл на другую тему:
– Нет, я туда не пойду. Они же покойники, вот и пусть себе лежат спокойно.
– Еще как пойдешь! Вся эта херня – из-за идеи, которая родилась в твоей дурной башке. Ты останешься с нами и поможешь сделать все, чтобы мы выбрались отсюда живыми. Не то собственноручно проломлю тебе черепушку.
– Гонишь, – ухмыльнулся Талли.
– А может, и нет. Лучше поверь: если до этого дойдет, я очень постараюсь. Пошел.
И Талли пошел, устрашась злости родственника.
Через минуту их догнал Рыба. Он переглянулся со Смедзом и сказал:
– Хвоста за нами нет. Идите помедленнее, а я – на разведку.
Он прошел вперед. Через две минуты дал знак, что все чисто, и Смедз тенью скользнул в знакомый дом.
Там уже пахло смертью, хоть и не сильно.
Снаружи зарычал Рыба. Талли ответил таким же рыком, но все же неохотно прошел внутрь. Смедз бегом спустился в подвал и с удивлением обнаружил, что помещение все еще освещается, свечи не догорели.
Ничего не изменилось, разве что трупы закоченели и снова обмякли и привлекли к себе ревущую тучу мух, которые лезли в глаза, ноздри, уши и рты мертвецов.
– А, зараза! – выругался Талли и опорожнил желудок.
– Я видал и похуже, – сказал из дверного проема Рыба. – Хотя возможно, что скоро похуже будет и здесь. Талли, садись на стул.
– Чего?
– Садись, говорю. Прежде чем возьмемся за работу, надо поговорить о деньгах, которые Тимми держал в своей скатке.
Талли вздрогнул, побледнел и попробовал отпираться:
– Рыба, да ты охренел! Это что за наезд?
– Талли! – рявкнул Смедз. – А ну, сел на жопу и рассказал, почему ты обокрал Тимми. И почему меня на деньги кинул, хотя у самого их куры не клюют.
– Мать вашу! Какого хера вы…
Толчком в грудь Рыба заставил его сесть:
– Парень, мы говорим о серьезных вещах. Об очень серьезных. Может, ты не врубаешься? Может, не уделял происходящему должного внимания? Так ты оглянись. Давай, покрути башкой. Видишь вон того парня? Это наш корешок Тимми Локан. Славный наивный мальчишка, которому ты внушил, что он сможет разбогатеть. А мертвым его сделали вот эти люди, они теперь тоже дохлые. И они были нежными, как девственницы, по сравнению с другими людьми, которые мечтают добраться до нас. Погляди на них, Талли, погляди. И подумай, почему ты такой мудак. Почему тебе не хватает ума бояться, почему не сидишь ровно и не ждешь, когда улягутся страсти?
У Талли в глазах полыхнула лютая злоба. Отпираться было бессмысленно, но он не желал этого признавать.
– Кузен, ты облажался, – сказал Смедз. – За всю твою никчемную жизнь у тебя родилась одна-единственная хорошая идея, но пока мы делали дело, ты изо всех сил старался его запороть. Ну давай, выкладывай. Что ты натворил? Из-за тебя мы теперь по уши в дерьме, да?
У Талли в глазах появился кровавый блеск, но сразу исчез.
– Всего лишь пара неудачных ставок.
– Всего лишь пара? И ты столько продул, что пришлось красть у Тимми?
На лице у Талли появилась упрямая мина, но слетела от оплеухи Рыбы.
– Спустил все деньги! Вот же кусок говна. А с кем играл? Наверное, они тебя давно знают. Наверное, они помнят, что прежде у тебя за душой не было даже ночного горшка. Давай, рассказывай.
Из Талли беспорядочно посыпались слова. Как и ожидали Смедз с Рыбой, он поведал историю идиота: про удачные первые ставки, про ставки удвоенные, учетверенные и проигранные. Мало того что Талли продул все до последнего гроша, он еще и выдал кучу расписок, а люди, которым они достались, не имеют обычая с легким сердцем прощать должников. Так что у него просто не было выбора. И он, конечно, все бы отдал Тимми из своей доли после продажи клина…
Рыба велел ему заткнуться, не дожидаясь, когда он начнет оправдываться. А в том, что Талли намерен вертеться как уж на сковородке и доказывать, что во всех неприятностях виноваты Смедз и Рыба, не было никаких сомнений.
– Сколько ты должен? – спросил Смедз.
И снова этот хитрый блеск. Талли не сомневался, что подельники его выручат.
– Правду говори! – рявкнул Рыба. – Так и быть, мы поможем. Но один из нас пойдет с тобой и посмотрит, как ты заплатишь. И больше от нас не получишь даже паршивого медяка. А после все вернешь из твоей доли, с процентами.
– Ты не смеешь так со мной обращаться!
– Чтобы с тобой не обращались как с дерьмом, не веди себя как дерьмо.
– Даже хуже – как капризная сявка, – вставил Смедз.
– Еще один косяк, и наше обращение перестанет тебе нравиться совсем. Ладно, за дело.
В голосе Рыбы звучала такая угроза, что Талли съежился. Он повернулся к Смедзу в поисках поддержки, но тот сказал:
– Я не собираюсь подыхать из-за твоей безответственности. Бери Тимми за ноги, перенесем его наверх. Посмотри на него хорошенько, а в следующий раз, когда потянет на приключения, вспомни беднягу – и подумай, стоит ли оно того.
Талли стоял и глядел на Тимми.
– Бери.
– Не могу.
– Можешь. А если его тут обнаружат и выяснят, кем он был и с кем дружбу водил? Бери!

Они перенесли мертвецов наверх, потом дождались темноты. Рыба нашел поблизости идеальное место, низинку, которая в дождливую пору превращалась в болото, в источник болезней. Имперские инженеры облюбовали ее под свалку. Довольно скоро над трупами вырастет пятидесятифутовый слой мусора.
Конечно, первым туда отправили Тимми – он был самым опасным. Потом человека, который допрашивал парня, потом низкорослого наемника. Мертвецов таскали Смедз и Талли, а Рыба кружил поблизости, высматривал патруль или случайных прохожих. Все было тихо, пока не настала очередь последнего покойника.
– Кто-то идет, – тихо сообщил Рыба. – Несите. Если заметят, я отвлеку.

49

Жабодава удивляло поведение товарищей по несчастью – спеша выбраться наружу, они рыли, не жалея сил, но ничего не делали, чтобы восстановить эти силы. Проголодавшись за четверо суток, он убил самого слабого. Что не съел, то отдал другим Перламутровым. Понадобилось много времени, чтобы превозмочь предубеждение и отвращение. Зато у них прибавилось энергии да и трудолюбия – никому не хотелось стать следующим блюдом в меню.
Работать пришлось еще восемь дней. И лишь один копальщик выбрался наружу. Впрочем, результат был бы тот же, даже если бы Перламутровые управились за час.
Из тьмы подземной Пес Жабодав попал во тьму ночную. Найти след не составило труда. С того дня, как Хромой совершил свое предательство, не было дождей. Надо же! Он снова направился на север.
Пес затрусил по следу. Размявшись, понемногу прибавлял скорости, и вот уже он несется могучим волчьим скоком, преодолевая за час дюжину лиг. Он не сбавил темпа, пока не пересек границу империи и не достиг тех мест, где Хромой надолго увяз. Там Жабодав задержался. Он рыскал по округе и вынюхивал, пока не понял, что произошло.
Хромого здесь встречали не со слезами радости.
Пес уловил новый запах, огляделся, заметил вдали черного всадника с горящим копьем. Всадник метнул свой яркий снаряд в северном направлении.
Озадаченный Жабодав продолжил путь. Он достиг следующего места, где у Хромого возникли затруднения. И снова увидел черного всадника с огненным копьем, которое полетело на север.
Еще одно повторение, и монстр понял, что его побуждают догнать Хромого, которого сами всячески стараются задержать.
Допустим, Пес догонит его. И что тогда? Это исчадье Тьмы ему не по зубам.
У ворот Берилла дожидался черный всадник. Теперь он бросил горящее копье на восток. Жабодав повернул и быстро нашел след.
Значит, старое чудовище заставили идти длинной дорогой, вокруг моря. Теперь туда направился Пес, преодолевая две мили скачками, три – бегом. Он переплыл реки Биготес и Гикладес и стремительно преодолел безжизненную, плоскую, серебристую от соли, семидесятимильной ширины пустыню под названием Рани-Пур. Пробежал между бесчисленными могильными курганами Барбары, промчался по забытым торговым трактам Лаба-Ларады, обогнул населенные призраками руины Хуна, миновал пирамиды Катча, все еще стоящие, точно часовые, над каньонами Неприкаянных Душ. Решив не рисковать, обошел стороной развалины храмового города Марши Опустошительницы – там все еще гуляли отголоски воплей, исторгнутых несчастными, чьи сердца были вырваны на алтарях высокой надменной богини.
С каждым часом свежел оставленный Хромым след. Пес вошел в провинцию Карсус, миновав имперские аванпосты, где вспомогательные войска, набранные из Злаковых племен, истово несли службу и сражались против своих нищенствующих соотечественников яростнее, чем имперские легионы. Черный всадник с огненным копьем наблюдал, как он бежит через равнину Дано-Пата, где сотня армий сражалась за право проходить на север, юг или восток и где, если верить легендам, однажды разразится битва между Светом и Тьмой, самая последняя битва.
Дальше высились горы Синцзянь, в их диких ущельях пес нашел свидетельство того, что Хромой снова был побит и задержан и снова едва избежал гибельных ловушек.
След был глубоким, четким и теплым. Пахло свежими могилами.
Пес взобрался на возвышенность, выходящую на проливы Ангине, где вытекающие из Кирильских озер свежие воды смешивались с солеными Пыточного моря. Неподалеку находился самый узкий из проливов, который мореходы нарекли Адскими Вратами, а сухопутные путешественники – Райским Мостом.
Сейчас там на самом деле царил ад.
Хромой застрял на южном берегу. Он хотел перебраться на северный, но там кто-то был против.
Пес Жабодав улегся на брюхо, голову опустил на передние лапы. Он решил понаблюдать – слишком рано выдавать Хромому свое присутствие. Это можно сделать позднее, возле Башни, если Хромой повернет на запад, чтобы мстить.
Словно учуяв его появление, хозяева северного берега прикрыли лавочку и были таковы. Хромой метал им вслед эффектные чары, но не мог причинить вреда – слишком велика была дистанция. Тогда, не теряя времени, Хромой поплыл. И моментально встретил ловушку.
Жабодав предположил, что препятствий будет еще больше – после наступления темноты. Теперь уже нет нужды в спешке. Тот, за кем гонится Пес, на виду. Можно выгадать наилучший момент для нападения. Можно забежать вперед и залечь у Хромого на пути. А можно проследить за врагами своего врага и выяснить, что за игру они ведут.

50

Ворон наведался ко мне, когда я читал книгу, позаимствованную у владельца заведения, в котором мы остановились.
– Мы получили передышку. Последнюю, Ящик.
Я отложил книгу и встал:
– Что случилось?
– По пути расскажу.
Он просунул голову в следующую комнату и громко позвал Душечку, а тем временем к нам присоединился один из Вертунов. Мы вышли на улицу. Ворон заговорил:
– Одна кроха с равнины Страха принесла хорошую новость. Подслушала, как кто-то рассказывал своим дружкам о происшествии, в котором наверняка участвовали стянувшие клин люди.
– Потише, – попросил я, – солдат заинтересуешь.
Ворон был очень взволнован, ему так не терпелось получить от Душечки задание, и вот – сбылось.
– И что же этот парень сказал?
– Его и еще двоих наняли, чтобы похитить какого-то типа, а потом помочь при допросе. Что они и сделали. Но явился незваный гость и испортил им все удовольствие. Только этому болтуну и удалось унести ноги. Мы до него доберемся и попросим рассказать подробно о приключении.
– Годится.
Возможно, на сегодняшний день это самая лучшая ниточка, но что-то я не испытываю душевного подъема.
– Если парень напропалую треплется о том, что с ним случилось, к нему уже наверняка выстроилась очередь из желающих послушать.
– Мы в этой очереди первые – сразу поймали слушок. Но теперь ты понимаешь, почему я тороплюсь.
Я заметил, что он почти не хромает.
– Что, заживает бедро?
– Так мы тут сиднем сидим. Делать больше нечего, кроме как выздоравливать.
– Кстати, о здоровье. Сегодня выходил за пивом, послушал разговоры. Возле южных ворот была вспышка холеры.
Некоторое время мы шли молча. Затем Вертун – я до сих пор не узнал имен этой троицы – спросил:
– А ведь теперь может рвануть, да?
– Если холера расползется по городу, котел обязательно вскипит.
Ворон что-то проворчал.

Пусть это была и не лучшая наша передышка, но другой никто не предложил. Мы вошли в заведение с дурацким названием «Очки». Ворон осмотрелся. А вот и наш клиент – там, где и должен быть. Голос Ворона сделался твердым, как яшма. Парень здорово изменился, пока мы шли; я снова видел рядом с собой бойца, когда-то служившего в Черном Отряде.
Тот, кто нам нужен, был один. И пьян в зюзю. Сегодня фортуна нам улыбалась.
– Парни, возьмите пиво, сядьте к окнам, следите за подступами, – распорядился Ворон. – А я с ним потолкую.
Мы сделали, что он сказал, и он сделал, что он сказал. Не знаю, о чем Ворон говорил с незнакомцем, но продолжалось это недолго – Вертун, хлебнувший пивка за мой счет, даже не успел угостить меня. Ворон встал. То же самое сделал наш клиент. Через минуту мы все были на улице. Уже почти стемнело. Наш новый приятель не выказывал расположенности к задушевной беседе. Ему, похоже, вообще не нравилось наше общество.
– Лыба готов нам показать место за пятьдесят оболов, – сообщил Ворон. – Прикинул, что из двух вариантов этот наилучший.
Заведя нас в переулок, Лыба буркнул:
– Это здесь мы взяли парня.
Мы пошли дальше, и по пути Ворон задавал вопросы: «Ты о нем что-нибудь знаешь? Хотя бы откуда он пришел и куда направлялся?»
– Говорю же, парень понадобился Абелю. Абель договорился с Мелким. Мелкий нанял нас с Пупырем, чтобы помогли ему скрутить однорукого, который должен был тут появиться. Мелкий, может, и знал, зачем это нужно, да только нам не рассказал.
– Разумно.
– То-то и оно. Чем больше я обо всем этом думаю, тем сильнее подозреваю, что нас с Пупырем попросили побыть рядом во время допроса по одной-единственной причине: чтобы мы не ушли живыми, если бы допрос оказался удачным.
– Наверное, ты прав. Такая уж сволочная манера у этой публики.
– А у вас не такая?
– Нет. Кто нам помогает, того не обижаем. Показывай подвал.
Меня одолевали мрачные мысли. Найденное нами золото оказалось золотом дураков. Люди, способные ответить на наши вопросы, выбыли из игры.
Ворон предположил, что может быть какая-никакая польза от осмотра трупов. Да черта с два! Куда бы мы ни сунулись, обязательно упираемся в тупик. И в этот раз так будет наверняка.
– Твою мать, ну и разруха! – ужаснулся я, когда мы пришли на пожарище. – Еще далеко?
– Через квартал…
– Стоять! – скомандовал Ворон. – Тихо!
Я прислушался. Ничего не услышал, но мои глаза неплохо видят в темноте. Слегка скосив их, я разглядел людей. Трое несли четвертого. И они очень спешили.
Я сказал об этом Ворону. Он спросил:
– Ты эту местность знаешь?
– Очень слабо.
– Попытайся их обогнать. С трупом они не могут идти быстро. А мы сзади подскочим.
– Нет, я лучше в сторонке постою, – сказал Лыба.
– Ты пойдешь с нами, – возразил Ворон, – и если кого-нибудь опознаешь, скажешь нам.
Лыба на это ответил шквалом ругательств.
Я счел это напрасной тратой времени – через пять минут заблужусь и потеряю своих из виду. Ладно, попытка не пытка.
Через триста ярдов я оказался на голом пустыре. Вроде то самое место, где мы расстались, только я на него гляжу с противоположного края.
И никого на этом пустыре не видать. Так, они были слева, когда я побежал, и потом мы двигались параллельно; значит, надо принять левее. Я двинулся вдоль ряда пострадавших от огня, но не развалившихся домов. Никого. Никого. Никого. Как я и ожидал. Ну и куда же все подевались? Может, покричать? Нет, рискованно. Да и не хочется выглядеть круглым дураком.
Вроде я и стерегся, но оказалось, что недостаточно.
Кто-то появился передо мной, вынырнув будто из ниоткуда, и засадил ногой по яйцам. Отличный удар. Во мне взорвалась боль, я скрючился и блеванул. Заниматься в тот момент чем-то другим я был не в состоянии. Незнакомец шарахнул мне по затылку. Я шмякнулся, выковырнул челюстью мелкий булыжник из мостовой. Супостат запрыгнул мне на спину, не дал подняться. Пришлось лежать пластом, вжавшись щекой в дорогу. Как невежливо! Я пару раз рыпнулся, но это не произвело на него впечатления.
Он выкрутил мне руку – даже страшно стало, как бы не сломал. А потом прошептал на ухо:
– Мальчик, я не хочу, чтобы ты путался у меня под ногами. Слышишь?
Я не ответил.
– Ты слышишь меня, мальчик?
– Ага.
– Еще раз увижу тебя или кого-нибудь из твоих дружков – клочки будут собирать по всему Веслу. Это понятно?
– Угу.
– А шалаве передай, чтобы занималась своими делами и не совала нос в чужие, не то ее дырка живо достанется серым. Услышал?
– Ммм…
– Вот и хорошо. – Он снова дал мне по башке.
Почему не вырубил – не знаю, может, папаша не зря ругал меня дубиноголовым.
Я хоть и лежал совершенно беспомощный, а все же почувствовал, как он провел ножом по моей левой щеке. Потом он убрался, оставив меня в обществе боли, тошноты и унижения.
Через некоторое время я кое-как поднялся на ноги и поплелся искать Ворона. Давненько мне не доставалось такой взбучки – пожалуй, с отроческих лет. Порез болел адски, но кровоточил не так уж и сильно.
Моих спутников я нашел довольно легко, если учесть обстоятельства. Поиски не заняли и четверти часа – мне светил большой костер, горящий где-то на юге. Позже я узнал, что это избавлялись от первой сотни жертв холеры. Должно быть, близнецы хотели предотвратить эпидемию – инженерам, сносившим дома, было приказано собирать всю древесину.
Ворона я нашел, споткнувшись об него. Он валялся без сознания. С порезом, как у меня.
Футах в десяти обнаружился Вертун, он уже дергался и издавал звуки. Незнакомец и ему оставил метку.
Не обделил он вниманием и Лыбу, причем порезал его дважды. Вторая рана была дюйма на четыре ниже первой, она шла от уха до уха, и это была последняя рана в его жизни.
Ворону достался не резкий пинок, а увесистая оплеуха. Когда мы докладывали начальству, мой приятель все еще плыл. Жутко трясущимися руками прожестикулировал Душечке:
– Похоже, напал один. Внезапно. 
Кажется, впервые в жизни я видел его таким смущенным. Но ведь и в подобной ситуации мы с ним раньше не бывали.
Я и сам стушевался, когда пришла моя очередь отвечать, ведь надо было точно передать послание незнакомца. Как бы не пришлось растолковывать пару слов.
Но Душечка в сотый раз удивила меня своей эрудицией.
Молчун дотронулся до своей щеки и сказал знаками:
– Мост Королевы. 
Душечка кивнула. Я не понял, пришлось спросить. Молчун объяснил:
– С «Ночными хищниками» мы дрались у моста Королевы, и они захватили восемнадцать пленных. Всем поставили метку на левой щеке и отпустили. 
– Что за чертовщина? Неужели солдаты сами похитили клин? И поэтому не участвуют в поисках? Может, бригадир ведет свою игру? 
Все эти вопросы я задал жестами. Когда долго живешь рядом с Душечкой, обзаводишься такой привычкой.
Она как-то странно посмотрела на меня, затем сказала:
– Надо уходить. С минуты на минуту здесь будут солдаты. Не «Ночные хищники». Другие. 
И тут до меня дошло. Мы повстречались с безумным гением, с непревзойденным мастером соображать на ходу. Едва столкнувшись с ним, мы уже зависели от его милости, и столь же мгновенно он придумал, как обрушить на Весло ураган хаоса и насилия.
Мы должны дать толчок большому кровопролитию. Только с этой целью он нас и пощадил.
Солдаты близнецов схватят нас, помеченных, и мятеж Белой Розы будет предотвращен. Об этом пойдут слухи, они возмутят значительную часть населения. Паутинка с Шелковинкой подвергнут нас пыткам и добудут улики против «Ночных хищников» и их командира. Между ведьмами и этим отрядом давно нет дружбы, вряд ли можно ожидать, что «хищники» позволят арестовать бригадира или хотя бы отстранить от командования. Они уступают армии близнецов числом, но это крутые бойцы, очень стойкие и умелые, и они одержат верх в любом столкновении, если ведьмы не вмешаются напрямую.
Да, гений. Мощный кровожадный ум. Когда кругом будут бушевать такие страсти, кто вспомнит о серебряном клине?
Пока я размышлял, Душечка направо и налево раздавала приказы. Всех мелких тварей разослала следить за подступами, велев докладывать, если кто появится поблизости. Братьев Вертунов отправила предупредить наших друзей-повстанцев. Боманцу и Молчуну дала задание осмотреть место, где нам досталось на орехи, – возможно, колдовские таланты позволят там что-то найти. Потом взглянула на меня, на Ворона, снова на меня. Решала, кто поведет колдунов. Выбрала Ворона. Прежде чем Молчун успел расплыться в улыбке – он, конечно же, обрадовался, что Душечка не останется с Вороном наедине, – вернулось одно из порождений равнины Страха и сообщило, что в округе никого нет, только какой-то старый пьяница бредет в полуквартале по деревянному тротуару.
– Ну, так пошли, – сказала Душечка.
И мы пошли. А меньше чем через полчаса пошла волна облав и арестов.

51

Смедз глядел на Талли, сидевшего за столиком напротив. Кузен твердо решил напиться, но все еще был трезв как стекло. Эти мертвецы! Как страшно! И люди, гнавшиеся за ним в ночи! И костры на юге, в которых сгорают тела умерших от холеры! А по улицам грохочут сапоги, по ночному городу рыщут солдаты и разлетаются слухи об их жутких делах. В такое время трудно себя убедить в том, что опасаться нечего.
Солдаты тоже боялись, если не все, то многие. Недавно сюда пришло несколько «Ночных хищников», чтобы поговорить с капралом, а потом вся компания двинула наружу, и, судя по физиономиям, эти люди ждут больших неприятностей.
– Город катится к чертям, – сказал Смедз.
Ему тоже было не по себе.
Трясущийся от страха Талли кивнул:
– Кабы я знал, чем все обернется, сказал бы: пошел он на хер, этот клин.
– Все имеет свою цену, родственничек. А большой куш уж точно никому не достается даром.
– Ага. Я не думал, чем все обернется. Не предвидел, что мир сойдет с ума, что соберется огромная толпа желающих заполучить клин и готовых ради этого убивать напропалую. Что за дрянь это пиво? Совсем по шарам не шибает.
– Наслаждайся тем, что есть. – Откуда ни возьмись появился Рыба – осунувшийся, измотанный. – Может, пиво только здесь и осталось. – Он тяжело плюхнулся на стул. – Я сделал все, что мог. Теперь остается только ждать и надеяться.
– Что там вообще творится? – спросил Смедз. – Почему солдаты всполошились?
– Хватают мятежников, собираются утром казнить целую толпу. Это вызовет взрыв, который распахнет городские ворота.
– А если не распахнет? – спросил Талли.
– Тогда нам кранты – рано или поздно нас найдут. Методом исключения. – Рыба глотнул из кружки Смедза. – Выше нос, ребятки. На нашей стороне холера. Может, она доберется до них раньше, чем они до нас.
– Вашу мамашу!
– Обязательно нужно поспать.
– Шутишь?
– Хотя бы попытаться. По крайней мере, не маячить на виду. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

Через две минуты Смедз крепко спал.
Он так и не понял, что его разбудило. Солнце уже встало. Талли и Рыба тоже. И ушли.
Отчего-то Смедза пробрала дрожь. Он выскочил в общий зал, там было пусто. Сообразил, когда направился к выходу.
Тишина. Гробовая. Он бы решил, что оглох, если бы не собственные шаги и скрип отворяемой двери.
На улице все стояли и глядели в сторону городского центра. Чего-то ждали.
Долго ждать не пришлось.
Ноги ощутили раньше, чем услышали уши. Вслед за чудовищной дрожью неслась лавина ярости. И рев – почти как ураган.
– Начались казни, – сказал Смедзу Рыба. – А я боялся, что ведьмы подожмут хвост.
Рев нарастал, накатывал, как будто весь город вдруг решил, что больше не в силах терпеть произвол и тиранию.
Волна пронеслась по улице мимо «Черепа с костями», взметнув людей, точно палую листву. Спохватились матери, кинулись загонять детей в дома. В едином кровожадном порыве мужчины двинулись к центру. Вооруженных было мало – в повальных обысках серые конфисковали все, кроме кухонных ножей.
Смедз решил, что удел старого пердуна – это как раз для него. Ни малейшего желания участвовать в бунте.
Рыба тоже не рвался в бой. Талли дернулся было, но быстро остыл.
На улице многим людям хватило благоразумия. Ярости, как и холере, подвержены не все. Но обе, прежде чем уймутся, снимут богатый урожай.
Рыба увел Смедза и Талли в «Череп с костями» и усадил за стол:
– Ничего не делаем, только ждем. Слухи сами до нас дойдут. Если будем уверены, что появился хороший шанс, двинем к стене. Смедз, иди собери мешок. Все, что нужно для похода.
– А как насчет клина? – шепотом спросил Талли.
– Ничего ему не сделается.
– Твою же мать! Да где он, в конце концов?
– Смедз, иди за вещами. Талли, я не знаю и знать не хочу. Смедз его спрятал там, куда никто не сунет нос, и это меня вполне устраивает.
Уходя, Смедз чувствовал спиной злобный взгляд Талли.

Первая стая слухов красноречивей рассказала о лютости человеческого рода, чем о его же благородстве.
Видя надвигающуюся толпу и зная, что она в отвратительном настроении, отряд, которому досталась роль палача, не прекратил расправу. После первой же казни на него обрушился свирепый натиск, и солдаты ответили таким же яростным контрударом. Погибло восемьсот человек, прежде чем прибыли охваченные паникой, плохо управляемые подкрепления. В сражении пало еще несколько тысяч гражданских и не одна сотня военных, прежде чем удалось опрокинуть толпу. Убегающие бунтовщики прихватили немало трофейного оружия.
Все Весло покрылось мелкими и средними очагами восстания. Где серые были слабы, там на них и нападали.
Толпа пыталась штурмовать Гражданский дворец. Мятежников отогнали, но они оставили после себя россыпь пожаров. Один безнаказанно бушевал несколько часов.
Громадная толпа атаковала полк, выдвинутый на защиту южных ворот. Там всплыла уйма захваченного оружия. Толпа расправилась с полком, но не одолела привратную стражу и не смогла взобраться на стену. Расставленные там лучники вскоре рассеяли смутьянов.
Старик ни разу не позволил Талли или Смедзу выйти из гостиницы.
С наступлением темноты на улицах прибавилось хаоса и буйства. Избиваемые войска утрачивали дисциплину, срывали злость на ком попало. Молодежные банды жгли, рушили, грабили. Кое-кто не упустил возможности свести давние счеты. Сказалась и высочайшая в мире плотность населения колдунов. Эта публика не пожелала остаться в стороне. Чародеи решили объединиться и уничтожить самых опасных соперников.
Они сбились в толпу и пошли охотиться на Осеннюю Паутинку и Паучью Шелковинку. На этот раз штурмующим удалось прорваться, они перебили отряд телохранителей. Одна из близнецов была ранена, а может, и убита. Похоже, весь центр Весла был охвачен огнем. Вместе с новостями распространялось сущее безумие. Складывалось впечатление, что в городе все воюют против всех.
Колдуны разделились и накинулись друг на друга.
Прежде хаос не особо посягал на окрестности «Черепа с костями». Но сейчас он подкрадывался, давая знать о своем приближении грохотом, треском, звоном и воплями.
– Здесь нам оставаться нельзя, – сказал Смедз.
Рыба удивил его тем, что не стал спорить.
– Ты прав. Надо убираться, пока не поздно. Берем хабар, и ноги в руки.
Талли слишком испереживался, чтобы упрямиться.
Задержавшиеся в гостинице жильцы тупо смотрели, как они выскальзывают за дверь один за другим.
Без особых приключений за полчаса они добрались до полуразрушенного подвала не далее чем в сотне ярдов от места гибели Тимми Локана и укрылись в темноте. Охватившее город безумие нисколько не интересовалось той частью Весла, которую уже обглодало до костей воинство Хромого.

52

– Конца и края нет этому кошмару, – сетовал встревоженный Боманц. – Боюсь, резня не прекратится, пока в живых не останется кто-нибудь один.
– Лучше сказать, пока в живых не останемся только мы, – вставил Ворон.
Мы прятались на колокольне старого храма, меньше чем в полете стрелы от Гражданского дворца. Можно было высунуться и полюбоваться, как этот дворец горит, вот только не возникало у меня такого желания. Никто не должен знать, где мы засели. И благодаря колдуну еще ни одна живая душа не набрела на нас.
– Считаешь, это вина клина? – спросил я.
– Это его влияние. И чем больше зла вокруг него творится, тем гуще миазмы безумия.
– Интересно, почему же мы пока ни об кого не рассадили кулаки?
Происходящее огорчало Душечку. Но похоже, только ее одну. Остальных всего лишь пугало. Нам хотелось держаться в стороне от пожара, пока он не погаснет.
Наверное, она бы что-нибудь предприняла, если бы могла.
– И как же мы поступим? – спросил я. – Так и будем сидеть?
Мне не давала покоя мысль: что, если буча доберется до холерного карантина?
– Есть интересные идеи? – спросил Ворон.
– Нет.
Ночью наши ходили на разведку, но от нее не было никакого проку. Хотя нет, прок был: мне удалось пару часов поговорить с Душечкой в спокойной обстановке: Молчун и Ворон не сверлили меня злобным взглядом.
Но я себя чувствовал как стервятник, до того уставший ждать, когда кто-нибудь умрет, что сам уже готов убивать.
– Надо решить, как действовать, если будет прорыв, – сказал Боманц.
– Спорим, первыми там окажутся люди, знающие, где спрятан клин?
– Если он начнет двигаться, об этом узнают все. Хотя нет, не станут они его перемещать. Зачем? Лежит себе, и пусть лежит. Разве что его кто-нибудь найдет. Их только одно должно заботить: как дожить до того момента, когда клин можно будет продать.
– С чего ты взял, что они хотят его продать?
– Если бы могли его применить, уже бы это сделали.
А что, разумно. Бандиты именно так бы и поступили.
– Тогда почему не пытаются его забрать?
– Потому что все подонки, которые сюда сползлись, рассчитывают отобрать у них добычу и сбежать от конкурентов.
Я решил вздремнуть. Все эти разговоры ни к чему не ведут. Тут совершенно нечего делать – только трепаться да ждать детищ равнины Страха с вестями. А являются эти детища не в назначенный срок, а когда им заблагорассудится. У них ведь мозги по-другому устроены, и некоторые твари совершенно не чувствуют времени.
А будь они чуто́к поответственнее, возможно, Вертун Ослиный Елдак, выглянув наружу, не был бы так изумлен.
– Ребята, вы только гляньте!
Мы столпились возле него. И увидели совершенно новый поворот событий.
В город пожаловали гости.
На площадь перед Гражданским дворцом вкатилась черная карета. Влекла ее четверка черных лошадей. Окружив ее, ехали шесть всадников в черном, на вороных скакунах. Следом топал батальон пехоты. Понятное дело, эти солдатики, все как один, тоже вырядились в черное.
– Мать честная! – пробормотал я. – Откуда они взялись?
– Исполнилось твое желание, колдун, – сказал Ворон.
– В смысле?
– Башня заинтересовалась здешними делами.
Кто-то положил руку мне на плечо. Душечка. Я сместился, пропуская ее к окну.
Она не убрала руку. Думаете, у меня много друзей, способных на такой жест?
Из кареты кто-то вышел. А этот субчик вовсе не в черном!
– Ну и павлин! – сказал Боманц.
Мне всегда хотелось узнать, что означает это слово.
Павлин походил вокруг, оглядел трупы, развалины, что-то сказал одному из сопровождающих. Всадник поднялся по лестнице, проехался по несгоревшей части дворца. Через минуту оттуда повалили люди. Остальные всадники сгуртовали их, развернули лицом к хлыщу.
Вышли и Осенняя Паутинка с Паучьей Шелковинкой. Всадник бесцеремонно погнал их к своему начальнику.
– На ковер вызвал, – сказал Боманц. – Любопытно, что скажет.
В том, кто из них главный, не могло быть никаких сомнений – близнецы только что на брюхе не ползали перед визитером. Головомойка продолжалась минут десять. Потом ведьмы в лихорадочной спешке разослали своих людей в разные стороны.
– И что дальше? – пробормотал Ворон.
Павлин устроился на постой в единственном невредимом здании – в храме. Внизу. И мы застряли на колокольне.

Народ потянулся поглазеть на дорогого гостя. Одной из первых явилась бригадир Уайлдбранд. Ее «Ночные хищники» еще не успели поучаствовать ни в одной драке. На несколько часов хаос утих, ошалевшие жители Весла переваривали новость о появлении новой метлы. А потом снова полыхнуло. Да еще как!
Но к рассвету безобразия закончились, бунт исчерпал свои ресурсы.
О том, что он скоро прекратится, мы узнали еще ночью. Прилетела весточка, что Хромой направился к Веслу – решил заполучить серебряный клин.
А Весло решило этого не допустить. Вернее, решил Изгой – посланник Башни.
– Чертов Хромой! – выругался я. – Жизней у него больше, чем у кошки.
– А ведь я говорил, что надо от него избавиться, – проворчал Ворон и зыркнул на Душечку.
Это она оплошала. Настолько была уверена, что не сочла нужным спорить с богом-деревом.
Изгой приказал удержать Весло и уничтожить Хромого. Согласно донесениям наших разведчиков, он готов сражаться до последнего человека в этом городе.
Вот же гадство! Что мешает Башне прислать того, кто возьмется за дело серьезно?

53

Первым проснулся Смедз. Даже не успев собрать мозги в кучку, он понял: случилось плохое.
Исчез Талли.
Может, просто вышел отлить?
Смедз вылез из подвала. Утро на диво ясное, Талли нигде не видать. А ближайшая улица, прежде пустынная, забита телегами, и каждая везет трупы.
Смедз вытаращился на них. Потом нырнул обратно в развалины, нашел Рыбу и растряс его. Тот сонно прорычал:
– Какого черта?
– Талли сбежал. А снаружи что творится – не поверишь, пока сам не увидишь.
– Вот же болван! – С Рыбы мигом слетела сонливость. – Ладно, бери свое барахло. Надо перебраться туда, где нас не будут искать с его подачи.
– Чего?
– Твой кузен исчерпал кредит моего доверия. Лучше я буду знать, где он находится, а не наоборот. Человек, способный в два счета продуть целое состояние, – дурак. Человек, который не может сидеть тихо, когда кругом такое творится, – это дурак опасный. Еще чуть-чуть, и я потеряю терпение. Своими выходками он не только себя может погубить, но и нас. И если попадется… Страшно даже представить.
– Ты наружу-то выгляни.
Рыба поднялся наверх, выругался и вернулся.
– Надо узнать, что происходит.
– Так ясно же. В ту низинку свозят трупы погибших в мятеже.
– Не понимаешь ты главного. Кто все это задумал, кто довел людей до белого каления? Когда мы здесь спрятались, они кинулись рвать друг другу глотки.

Вскоре Смедз и Рыба обнаружили, что хаос не умер, а всего лишь залег в кратковременную спячку. Да и то не повсеместно. Оставались еще очаги сопротивления – в основном это колдуны не желали принять наступивший в одночасье новый порядок.
Близнецов из Чар отстранили от власти, на их место заступил некто по имени Изгой. И теперь, похоже, город ополчался, готовился к новой встрече с Хромым.
– Мир вконец рехнулся, – сказал Смедз, когда они с Рыбой приблизились к «Черепу с костями».
– И это даже слишком мягко сказано.
Похоже, хозяин гостиницы был крайне разочарован тем, что нелюбимых постояльцев не пришибли в мятеже. Нет, Талли он не видел с тех пор, как тот изъявил желание позавтракать и был вытолкан в шею. Денег он не предлагал, а в долг больше ни шиша не получит.
– Пожевать чего-нибудь найдется? – спросил Смедз.
– Найдется черствая краюха, вот ее-то я и пожую за ужином, в водичке размочивши. Хотите, пошарьте в погребе, может, и словите пару крыс. Я их вам пожарю.
Смедз понял, что трактирщик не шутит.
– А Талли, часом, не упомянул, куда он направляется?
– Нет. Но сразу за порогом повернул направо.
– Спасибо. – Рыба двинулся к выходу.
– Про награду слышали? – спросил хозяин.
– Что за награда? – спросил Смедз.
– За серебряный клин, из-за которого вся эта катавасия. Новое начальство обещает выплатить сто тысяч оболов, без лишних вопросов, без обмана, без риска. Просто приходи да забирай денежки.
– Ну ни хрена себе! – восхитился Рыба. – Парень явно не бедствует. Хотел бы я с ним местами поменяться.
– А мне думается, нет никакого клина, – проворчал Смедз. – Иначе его бы давно нашли ведьмы и колдуны, вон их тут сколько. Идем, Рыба, надо разыскать моего тупого родственничка.
Выйдя на улицу, Рыба спросил:
– По-твоему, он что-то задумал?
– Наверняка, если услышал про награду. Считает, что мы с ним обращались слишком плохо, поэтому нас можно и нужно кинуть. Вот только он не знает, где спрятан клин. И поэтому решает, не выдать ли нас палачам.
– Этот может. И совесть его не замучает. Талли Шталю наплевать на всех, кроме собственной персоны. Должно быть, он с самого начала хотел нас использовать, а после урыть по одному, да только не все так просто исполняется, как воображается.
– Да, этот может, – признал Смедз. – Необходимо действовать, исходя из предположения, что он решил нас продать. Правильно рассуждаю?
– Мы были бы последними идиотами, если бы в этом усомнились. Ты знаешь все кузеновы привычки и нычки, вот и разыщи его. А я выясню, где засел Изгой, и подожду Талли на пути туда.
– А что, если он уже…
– Тогда нам хана. Или есть сомнения?
– Нет. Слушай, а давай мы сами продадим клин этому Изгою. Сотня тысяч – приличные деньги. Я даже считать до стольки не умею.
– Да, деньги хорошие. Но если правду говорят, что возвращается Хромой, то ставки вырастут еще больше. Подождем пару дней.
Смедз не стал спорить, но остался при своем мнении: лучше взять, что дают, пока еще дают.
– Если найду его, подскочу к тебе.
Рыба согласно буркнул и ушел.
Смедз приступил к поискам. Несколько раз он пересекал след Талли. Кругом только и разговоров было, что о клине. Кузен наверняка слышал о награде. Но он не побежал к Изгою, и это хороший знак. Вот только…
Вот только десятки самостоятельных игроков вознамерились перебить ставку Изгоя. Ведьма по имени Чайная Биржа предложила сто пятьдесят тысяч.
Но Смедз верил только Изгою. Видел, как дрались между собой колдуны, и за такой короткий срок они не могли перемениться. Посулят гору оболов, а заплатят смертью.
А вот Талли склонен себя обманывать. Он может поверить, что колдуны ведут честную игру. Или даже втемяшит себе в башку, что способен их перехитрить. Раздутое самомнение – штука очень опасная.
Вскоре у Смедза сложилась картина перемещений Талли. Похоже, кузен кого-то искал. Наверняка одного из тех, кто предложил заоблачную цену.
Если и оставалась у Смедза крупица уважения к этому человеку, теперь улетучилась и она. Нет, у братца точно протухли мозги.
Похоже, Талли еще не нашел того, кого разыскивал. Зато Смедз уже наступал ему на пятки. Интересно, кузен нервничает? Ведь он понимает, что Смедз и Рыба, обнаружив его исчезновение, сразу бросились на поиски.
Родственник и впрямь скоро нашелся, но ситуация не располагала к разборке, которую преследователь репетировал несколько часов кряду. Смедз шагал по улице, неестественно тихой после мятежа, и эта тишина ему совсем не нравилась. И вдруг наперерез, в сотне футов, из дверного проема вылетел Талли.
Не успел он даже на четвереньки подняться, как его окружили солдаты в черном. Заломили руки, накинули петлю на шею и повели в центр города.
Солдат было шесть. Смедз оцепенело смотрел, сознавая: это конец. И что же теперь делать, вашу мамашу?! Бежать к Рыбе? А Рыба чем поможет? Среди бела дня вдвоем нападать на шестерых солдат?
Он побрел следом. Но с каждым шагом прибавлялось смелости, все четче Смедз представлял, как надо действовать. И одновременно с тем все гаже становилось на душе. Как ни крути, Талли родня – хоть и решил списать Смедза в расход.
Смедз нырнул в переулок и припустил бегом; в венах уже кипел азарт. Бежал даже слишком быстро, стремясь сжечь растущий страх в лихорадочном движении.
По спине бил заплечный мешок. Как и половина людей в Весле, Смедз все свое носил с собой.
Надо избавиться от клади. Найти безопасное место. В этом мешке большая часть добычи, взятой в Курганье.
Подвернулась груда мусора, скрытая в густой тени. Вокруг никого. Смедз торопливо зарыл мешок и поспешил к месту ожидаемой встречи с Талли и солдатами. Прибежал – и не увидел их. Он упал духом. Неужто конвоиры выбрали другой, более длинный путь? Смедз пересек улицу и нырнул в переулок. По дороге, где не было свидетелей, зато хватало сумрака, он вернулся к куче, в которой спрятал мешок.
Ожидание было сущей пыткой. За это время Смедза снова разобрал страх. Он едва не уговорил себя отказаться от смертельно опасной затеи.
Но вот они появились: пара солдат впереди, пара сзади, один ведет Талли на веревке, еще один подгоняет тычками в спину. Смедзу в ладонь скользнула рукоять ножа, того самого, что он забрал у убитого в подвале. Он рванул с места изо всех сил.
Никто не спохватился, даже голову повернуть не успел. У Талли округлились глаза, когда он увидел приближающийся к горлу нож.
Удар пришелся по петле, разрубил ее, и через миг Смедз снова очутился в густой тени, сжимая нож, обагренный родной кровью.
Завопили солдаты, затопали вдогонку.
И никакой реакции – ни физической, ни эмоциональной. Разум полностью сосредоточился на бегстве.
Преследователей двое, решил Смедз. Упорные подонки, решительные – похоже, от них не уйти. Неохота с ними связываться, но они не оставляют выбора.
Смедз знал эти места. Тут совсем недалеко спрятан его мешок, в самой темной части переулка. Может, применить хитрость того лекаря, проскользнуть между солдатами, когда приблизятся?
Смедз Шталь перепуган до смерти, но все же способен соображать. Дивные дела.
Он метнулся к щели в кирпичной стене, должно быть оставленной Хромым на память о его визите. Ее кто-то слегка расширил, чтобы удобнее было пролезать в дом, – наверное, вор или бродяга. Через эту щель можно благополучно улизнуть. Но что-то остановило Смедза, и это было не опасение за судьбу мешка.
Он затаился в щели.
Заметив, что его шаги стихли, солдаты прекратили погоню. Запыхавшиеся голоса перекликались на незнакомом языке. Смедз напрягся. Если атакуют все вместе…
И ведь можно же уйти через дом…
Солдат рванул бегом, проскочив в сотне футов мимо Смедза. Позвал сослуживца, и они двинулись навстречу друг другу.
Тот, что бежал, находился гораздо ближе к Смедзу, чем его товарищ.
Он не замечал пролома в стене, пока оттуда не выскочил человек с ножом в руке. Солдат успел лишь ойкнуть от неожиданности, и этот звук тотчас превратился в крик боли.
Пока Смедз пытался выдернуть из упавшего нож, завопил другой солдат. Нож застрял. Проклиная его, Смедз дергал снова и снова. Тщетно.
И снова приближающийся топот.
Смедз схватил обломок доски и замахнулся как раз в тот момент, когда появился второй солдат. Удар швырнул его на стену. Смедз врезал снова. Он бил и бил, чувствуя, как крошатся кости, пока изувеченное человеческое существо не прекратило вскрикивать и стонать.
Смедз стоял, тяжело дыша, не осознавая, что ухмыляется. Стоял, пока не услышал приближение других солдат. Он метнулся туда, где лежал мешок, понял, что не успеет его выкопать, кинулся назад и снова схватился за нож. И опять не смог выдернуть. Хотел было завладеть оружием одного из убитых, но все, время вышло. Он пробрался через трещину в темное нутро дома.
Через несколько секунд переулок огласился яростным ревом.

Смедз вышел на улицу, низко опустив голову. Немногочисленным пешеходам не было до него никакого дела. Он пошел прочь быстрым шагом – но не настолько быстрым, чтобы привлекать к себе взоры.
И что дальше? Разыскивать Рыбу слишком рискованно, Смедза может опознать какой-нибудь вояка.
Но Рыба знает про Талли. Рыба поймет. Лучше всего подождать Старика в «Черепе с костями». Он обязательно туда заглянет.
Когда утихомирилось сердце, напомнил о себе пустой желудок. Смедз не ел со вчерашнего дня. В «Черепе с костями» шаром покати. Где бы найти еды? В лавки соваться бесполезно, торговцы решили придержать оставшееся продовольствие.

Он нашел харчи. Не бог весть что – миску дрянного супа и заплесневелый ломоть хлеба. Толстый старый чудак, владелец грязного заведения, не пытался содрать с посетителя три шкуры.
Смедз уже заканчивал трапезу, когда вбежал мальчонка и завопил:
– Шухер! Тикай, сударь! Насильная вербовка! – и выскочил через черный ход.
– Что за дела? – спросил Смедз.
– Насильная вербовка, – ответил толстый неряха. – Хватают молодых мужчин, всех подряд.
Притопали двое серых. Один ухмыльнулся:
– А вот и наш патриот.
Смедз ответил ему злобной гримасой и вернулся к еде. Он не испытывал ни малейшего беспокойства.
Его постучала по плечу деревянная дубинка.
– Идем, дружок.
– Еще раз меня тронешь палкой, и она окажется у тебя в гузне. Молись, чтобы не осталось заноз.
– Гляди-ка, Шнур, крутой попался. Это хорошо, крутых мы любим. А ну-ка, представься, малыш.
Смедз тяжело вздохнул, разом услышав голоса всех своих былых обидчиков. Он повернулся, посмотрел на солдата в упор и ответил:
– Меня зовут Смерть.
Должно быть, этот человек увидел в его глазах нешуточную угрозу. Он отступил на шаг. Смедз решил, что более опасен тот, который держит язык за зубами.
И ведь никакого страха! Совсем напротив – ощущение неуязвимости, непобедимости.
Смедз медленно встал, швырнул хлеб в лицо говоруну и одновременно саданул ногой в живот. Когда-то на этот приемчик его подловил хулиган. Табуретку Смедз толкнул в ноги второму и, не давая восстановить равновесие, плеснул супом в лицо. Потом отобрал у первого дубинку и принялся за работу.
Он бы, наверное, забил солдат до смерти, если бы им на подмогу не явилось полдюжины товарищей. Но они не слишком усердствовали с побоями, поскольку хотели всего лишь укротить Смедза. Болтуну вроде никто не сочувствовал, – наоборот, все сочли, что он получил заслуженный урок.
Смедза вытащили наружу и швырнули в толпу напуганных мужчин лет тридцати. Нескольким пленникам было велено нести побитых солдат.
Вот так Смедз Шталь попал в ряды серых.

54

Мелкие твари так часто сновали туда-сюда, что я уже не сомневался: нас вот-вот обнаружат люди, которые внизу. Боманц и Молчун выбивались из сил, отвращая от нашего логова любопытных, и рисковали привлечь своим колдовством внимание нового городского начальства.
Зато Ворон наслаждался каждой минутой.
– Ну что ты все лыбишься? – спросил я.
– Да ребятами этими восхищаюсь, которые клин стянули. Яйца у них – аж до колен.
– Тьфу ты!
Ну да, кто же еще способен оценить их наглость, если не Ворон.
– Ящик, вот смотри: один из них решает смыться со своей долей и попадается людям Изгоя. И как теперь быть его приятелям? Выручать – слишком рискованно, очень мало шансов справиться с конвоем. Поэтому они выбирают другой вариант. Солдаты ведут парня сюда, но на полпути кто-то незатейливо выбегает наперерез и едва не сносит арестанту башку. Да так шустро управляется, что свидетели, а их немало, дают совершенно разные описания его внешности. Когда же солдаты очухиваются и кидаются в погоню, он валит двоих и смывается. Прочим остается лишь хлопать глазами и чесать в затылке.
– Похоже, любитель приключений, – сказал я. – Твой собрат по духу?
– Ящик, у него есть стиль. А стиль – очень ценная штука. Будничные или даже грязные дела можно делать буднично и грязно, а можно – артистично. Уж поверь, имей этот нахал еще пять минут, он бы напялил мундир «Ночного хищника», чтобы окончательно запутать свидетелей. То, что он сделал, может быть, и плохо. Но то, как он это сделал, – хорошо.
Узнаю былого Ворона. Глядишь, и расколется однажды его скорлупа.
– По-твоему, эти парни так борются со скукой? Показывают всем голую задницу и орут на всю округу: «Слабо нас поймать?»
– С чего ты взял? Наверняка они прячутся в какой-нибудь дыре, где ты и свинью не стал бы держать. Голодные, грязные, напуганные, понимающие, что живыми им не выбраться. Но они не сломались. Они отбиваются. Царапаются, кровенят рожи волкам и вампирам, которые пытаются их сожрать. Они все делают правильно. Как считаешь?
Я согласился. В основном по той причине, что иначе Ворон весь день учил бы меня никогда не сдаваться, даже будучи загнанным в угол.
Моя уступчивость возымела действие. Ворон отошел и вступил в спор с Молчуном и Душечкой. Судя по тому, что искры не летали, разговор шел только о деле. А я пообщался с Боманцем. Он пытался выбраться из моральной ловушки и задавал вопросы, которые касались серебряного клина. Наверное, ответить колдуну не смог бы никто. Этот клин – точно капля черной гнили, упавшая в бочаг с чистой водой. Гниль расползается, марает. Она уже отравила Весло. Мы ей до сих пор не поддались, потому что знаем ее натуру, потому что способны давать ей сознательный отпор. Но что с нами будет, если поиски увенчаются успехом и мы заполучим клин?
Страшно даже представить.
И все-таки, как мы поступим с проклятой штуковиной, если однажды доберемся до нее?
Ни разу не слышал, чтобы кто-то поднимал этот вопрос. В основном обсуждалось, как не допустить, чтобы клин попал в чужие руки и натворил бед.
Ясно же как день: там, где его оставили воры, он долго не пролежит.
У меня не было никаких идей на этот счет. Вернее, были, но они не казались удачными. Не найти в целом мире места, куда не доберется ушлый искатель. Разве что утопить клин в самой глубокой океанской впадине – но ведь и это не гарантирует надежности.
Какая-нибудь рыбина сдуру проглотит клин, не дав ему опуститься и на десять футов. А потом выбросится на берег или насадится на крючок, а у рыбака вдруг обнаружится врожденный колдовской дар и доселе дремавшая страсть к покорению мира.
Злые фетиши – они такие.
Наверное, лучше всего было бы собрать команду волшебников, чтобы перенесли клин во внешнее царство и воткнули в пролетающую комету. Ну, еще можно пробурить дырочку в грани, разделяющей плоскости бытия, протолкнуть туда клин, а отверстие закупорить.
Оба эти способа – жульнические, проблема всего лишь перекладывается на чужие плечи. Разбираться с клином придется обитателям другой плоскости или нашим потомкам, когда комета возвратится.
Я не следил за разговором Ворона, Душечки и Молчуна, однако ухватывал его обрывки. Так часто бывает – и неинтересна болтовня присутствующих рядом, но и не отгородиться от нее никак. Ворон терял терпение – не нравилось этому привереде сидеть и ждать, когда что-нибудь произойдет, вместо того чтобы выйти и сделать так, чтобы это что-нибудь произошло. Да, к нам возвращался прежний Ворон. Возникла проблема? Прикончи того, кто ее создал. Или хотя бы задай ему хорошую трепку.
Меня возмутило, когда Ворон изъявил желание прогуляться вместе со мной и осмотреть то место, где утром случилось так восхитившее его тройное убийство. Но я сдержал негодующий вопль. Тем, кто внизу, вовсе не нужно знать о том, что мы наверху. Сейчас Душечка вправит ему мозги…
Ох и коварная же стерва!
Идею Ворона она сочла превосходной. И мы потащим с собой Боманца – просто на тот случай, если понадобятся услуги колдуна.
Молчун улыбался от уха до уха. Уж не знаю, что этот прохиндей вешал ей на уши, но уверен: он с выгодой использовал каждый миг нашего с Вороном отсутствия.
Я решил так: если судьба накрепко связала меня с восстанием, постараюсь устроиться главным вербовщиком. Вовлеку в движение несколько женщин, они не будут лишними. Мужчин же – только тех, у кого мозги не навыворот.

Наша троица спустилась по лестнице – Боманц маленько подсобил своими иллюзиями – и двинула к выходу с таким видом, будто мы самые что ни на есть свои. Все по науке Ворона: если мы не свои, то как вообще могли здесь оказаться?
Стиль и нахальство! Дружище Ворон, ты снова со мной!
Зарезанного вора увезли на телеге заодно с другими покойниками, но место происшествия мы нашли без труда. Там повсюду остались следы крови, да вдобавок толпились мальчишки, рассказывая друг другу о случившемся.
Ворон лишь разок взглянул на пятна. Боманц тоже не нашел для себя ничего полезного. Он не умел разыскивать мертвых.
Мы пошли по переулку, где убийца оторвался от погони. Странно, что серые не догадались оставить здесь наблюдателей. Ведь идея насчет засады так и напрашивается, пусть и неизвестно, на кого идет охота. Или офицеру голова вовсе не для того дана, чтобы думать?
Труднее было найти место гибели двух солдат – очень уж сумрачным оказался этот переулок. Жуткое место. Такое впечатление, будто солнечному свету путь сюда заказан и люди здесь не жили никогда, а поселились совсем другие существа, и они очень недовольны нашим присутствием.
Может, тут все еще бродят души убитых солдат?
Вот такими мыслями я сам себя запугал аж до дрожи.
Боманц сотворил шар света и повесил над нашими головами.
– Вот так-то лучше, – сказал он. – А то уже мерещится всякое.
Ну хоть на что-то старик наконец сгодился.
– Ага, – сказал Ворон.
Они приступили к поискам. Места под светящимся шаром было мало, и я, чтобы не путаться под ногами, отошел к груде мусора. Посижу, подожду. Мимо безмятежно прошествовала жирная крыса, не почтив надлежащим благоговейным реверансом представителя превосходящего вида.
Я бросил в нее куском кирпича.
Крыса остановилась и оглянулась на меня, ало блеснули глазки. Ах ты, шмакодявка наглая! Я швырнул другой обломок, на этот раз со всей силы.
А крыса кинулась на меня.
«Бешеная!» – струхнул я и полез на кучу. По пути схватил кусок доски, чтобы отбиваться. Груда осыпалась, я съехал, брыкаясь и матерясь. Крыса шмыгнула прочь, скрылась с глаз. Ей теперь есть чем похвастаться перед приятелями.
Ворон от души поржал, наблюдая за моими приключениями:
– Славься, могучий охотник, гроза крысиного рода!
– Отвянь!
Я перевернулся на спину и заметил этак с квадратный фут истрепанного холста среди мусора. Моментально созрел коварный план. Я встал, отряхнулся и снова сел. Ворон и Боманц опять занялись разглядыванием и обнюхиванием. Я прикопал находку, уже догадавшись, что это чей-то заплечный мешок. Может быть, того самого злодея. Видать, ему ничего другого не оставалось, как заныкать здесь свою ношу и улизнуть от солдат через щель в стене.
– Что там у тебя?! – вскричал Ворон.
Боманц ничего не сказал, но у него зажглись азартом поросячьи глазки.
Оба спутника подскочили ко мне. Ворон хотел тут же развязать мешок, но Боманц возразил:
– Здесь не стоит, вдруг кто-нибудь сунется.
Ворон предложил залезть в дом, через который смылся убийца. Мысль неплохая, вот только кто-то догадался заколотить пролом досками изнутри.
– Давайте отнесем в храм, – проворчал Ворон.

На выходе из переулка нас ждали солдаты. Их была дюжина, готовых к любым неприятностям. Хорошо, что наш ручной колдун своевременно их учуял, иначе бы мы влипли.
Мы отошли назад, чтобы посоветоваться. Боманц высказал предположение, что перекрыты все выходы из лабиринта переулков. Очень скоро сюда явятся солдаты. Вывести-то он нас сможет, но понадобится такое мощное шумовое и дымовое прикрытие, что Изгой обязательно всполошится.
– Значит, по крышам, – заключил Ворон.
Ага, как будто это так легко и просто.
– Отличная идея, но я староват, шестую сотню скоро разменяю. К тому же я колдун, а не обезьяна.
– Ящик, отдай ему мешок. Собственную задницу он как-нибудь спасет и благополучно доставит нашу добычу к мамочке. А мы поиграем с солдатами в кошки-мышки.
– Да что ты говоришь? А, ну да, конечно, ты же у нас парень со стилем.
– Ладно, вам – кошки-мышки, мне – мешок. – Боманц продел руки в лямки и согнулся под тяжестью в три погибели. – Сдуру не рискуй, – тихо посоветовал мне колдун. – Она хочет, чтобы ты вернулся.
По хребту побежали мурашки, в голову полезли мысли о том, какой же я безмозглый дурак, что позволил себя сюда затащить. Картофелеводство еще никогда не казалось мне таким привлекательным занятием.
Не знаю, слышал ли Ворон Боманца. Если и слышал, то не подал виду.
Мы нашли путь по крышам: сплошь крутые скаты, карнизы, дымоходы, сланец, медь, солома и дранка. Как будто строители задались целью все дома построить из совершенно разных материалов. Мы и спотыкались, и шлепались, и стереглись изо всех сил, чтобы не сорваться и не сломать ногу или шею, но на каждом шагу находили, на чем поскользнуться или обо что споткнуться.
Если загремлю и разобью башку, то лучше уж сразу насмерть.
Какое-то время наше путешествие по крышам выглядело совершенно бесполезным занятием. Едва где-то проглядывал безопасный спуск, оказывалось, что внизу топчутся военные. Но когда я спросил Ворона о том, как он относится к голубям, ведь мы, похоже, остаток жизни проведем на этих крышах, – с той стороны, где мы расстались с колдуном, донесся торжествующий вопль, и все солдаты, маячившие у нас на виду, ринулись туда.
– Наш старый пень выделывается, – сообразил я. – Кого-то в жабу превратил?
– А тебе бы, Ящик, все брюзжать. – Ворон, в отличие от меня, пребывал в отменном расположении духа.
– Это я-то брюзжу? Видят боги, у меня никогда не бывает мрачных мыслей. Да и с чего ты взял?
– Так видно же. Вон там спрыгнем.
«Вон там» предстояло лететь два этажа и приземляться на грубую мостовую.
– Издеваешься?
– Нет.
– Тогда ты первый. А я упаду на тебя.
– Охота препираться? Вперед.
– Нет уж, спасибо. Я лучше поищу, где можно слезть.
Похоже, я его слегка достал своим упрямством. Он нехорошо посмотрел на меня и сказал:
– Ладно, как хочешь. Но я не собираюсь торчать внизу, так что догоняй.
Он съехал на край ската, свесился, сгруппировался, отцепился.
Само собой, он так сделал, чтобы меня посрамить. Ну а что вывихнул лодыжку, так нечего было выдрючиваться.
Когда прекратились шипение и брань, я сказал:
– Подожди, я через минуту приду.
Да какое там – через минуту!
Я пересек пару крыш и нашел спуск на улицу, параллельную той, где оставил Ворона. Подтянув штаны, направился к ближайшему перекрестку. Обогнул угол – и наткнулся на целую толпу людей в сером.
Командовавший ими сержант заржал:
– Вот это да! Аж вприпрыжку бежит, так ему в армию не терпится.
Что греха таить, смекалка меня подвела. Я просто стоял с отвисшей челюстью и таращился добрые пять секунд. А когда наконец сообразил, что надо делать ноги, было уже поздно, меня обступили пятеро. Они помахивали дубинками и грозно скалились. Эти парни были настроены по-деловому.
– Составь компанию нашим рекрутам, воин, – изрек сержант.
Я окинул взглядом десяток растерянных, напуганных парней. Похоже, для большинства из них вербовка оказалась крайне неприятным сюрпризом.
– Как это понимать?
Сержант хохотнул:
– Ты зачислен в бригаду самообороны Весла. Второй полк, второй батальон.
– Еще чего!
– Хочешь поспорить с нами?
Я взглянул на его приятелей, те были начеку. А на помощь остальных рекрутов рассчитывать не приходилось.
– Хочу, но не спешу. Позже потолкуем, с глазу на глаз.
Я изо всех сил постарался изобразить ухмылку Ворона, означавшую: «Пальцы твоих ног сгодятся мне на ожерелье». И сержант меня понял, но не дал волю злобе, а лишь сказал:
– В строй. И не держи на нас зуб, нам все это нравится не больше, чем тебе.
Вот так я вернулся на военную службу.

55

Ворон подождал, встревожился и пошел хромаючи искать приятеля. А того и след простыл, как будто Ящик шагнул за край земли.
Что ж, можно потратить часы на бесплодные поиски, ежеминутно подвергаясь риску, а можно пойти к своим и доверить дело тем, кому оно по плечу: Молчуну и Боманцу.
Жжение в лодыжке пробудило старую боль в бедре, так что Ворон припадал на обе ноги и передвигался со скоростью восьмидесятилетнего артритика. Тут уже не до подвигов.
Он добрался до храма, поднялся на колокольню. Если что ему и препятствовало, то лишь собственная немощь. Сверху за Вороном наблюдали, Боманц защищал его покровом избирательной слепоты.
Не дожидаясь, когда Ворон взойдет на последнюю ступеньку, колдун кинулся ему навстречу:
– Где Ящик? Что случилось?
– Не знаю. Потерялся. Я расскажу, а ты займись моей лодыжкой.
Он сел, прислонился к стене, вытянул ногу. Боманц пощупал, потыкал, покрутил. Ворон морщился.
– Разве что боль снять, – сказал колдун. – Эй, Молчун? Ты в лечебе побольше моего смыслишь.
Молчун, переводивший Душечке рассказ Ворона, занялся травмой без энтузиазма. Боманц слонялся вокруг и задумчиво бормотал.
– Нужно что-нибудь из его вещей, то, что у него уже давно. – Ворча, он порылся в скудных пожитках Ящика, нашел записную книжку. – Вот это сгодится. – Он прошаркал в угол, там забубнил и задергался.
Молчун повозился с лодыжкой Ворона, но тоже без особого успеха. Нога не болела, но и не держала толком, когда Ворон ее нагружал. В ближайшие дни не выигрывать ему забегов.
Все напряженно ждали, что скажет Боманц. Никто не высказывал закономерного опасения, что Ящик схвачен подчиненными Изгоя.
Наконец Боманц повернулся к остальным:
– Нужна карта города.
Молчун взял ее у Душечки. Боманц повозился минуту с картой и сообщил:
– Он где-то здесь.
– Но там же голая земля, – сказал Ворон. – Мы туда с кита высадились.
– Верно.
– О черт! Что же там происходит?
– Почем я знаю? Кому-то надо прогуляться, разведать. Проклятье! Язык мой – враг мой.
Душечка показывала на Боманца, цокала языком и подмигивала: тебе, мол, и отправляться на разведку.
Ворон отдохнул несколько минут с закрытыми глазами, а когда мышечное напряжение сошло и боль отпустила, спросил:
– Что в мешке?
– Деньги, – ответил один из Вертунов. – Целая куча. Слыханное ли дело, чтобы столько таскал на себе один человек? Если хочешь взглянуть, мешок в углу.
– Да вроде не испытываю особого желания. – Все же Ворон встал. – А что-нибудь полезное там есть?
– Разве деньги бывают бесполезными? На моей памяти такого никогда не случалось.
Прозвучало не слишком многообещающе. Ворон порылся в мешке, с разочарованным видом повернулся к Душечке.
– Что-нибудь нашлось?  – спросила она.
Он покачал головой, но ответил:
– Это доказывает, что убийца, а следовательно, и убитый причастны к краже клина. Весь хабар – из Курганья. Часть монет здесь уже несколько веков не в ходу. Но об этом ты уже знаешь от Боманца.
Она кивнула:
– Ему что-нибудь пригодится для поисков этого человека? Как он Ящика искал? 
Ворон снова отрицательно мотнул головой. Душечка встала и заходила по колокольне, размышляя и часто останавливаясь, чтобы выглянуть наружу. Вскоре заметила, что Молчун за ней наблюдает, и сказала:
– Спустись потихоньку и послушай Изгоя. Хорошенько послушай. Не хочу, чтобы он забежал вперед нас. 

Боманц вернулся после полуночи.
– Где тебя черти носили? – брюзгливо осведомился Ворон. – Мы уже боялись, что и ты попался.
– Не так-то просто отсюда выбраться – везде патрули, власти пытаются предотвратить новый мятеж. Случаются драки. Изгой заставил Паутинку и Шелковинку делать грязную работу, они хватают колдунов и всех прочих, кто сюда явился ради клина. Это причина сегодняшнего оживления. А причиной завтрашнего оживления станет холера, она уже по всему городу разгуливает.
Все смотрели на Боманца и нетерпеливо ждали.
– Что с Ящиком?! – рявкнул Ворон. – К делу, старик.
Боманц улыбнулся. Но в его словах не было веселья.
– Ящик вернулся в армию.
– Чего?
Душечка быстро показала Ворону несколько знаков, тот произнес:
– Она права: кончай ходить вокруг да около.
– На пустыре разбили лагерь, обнесли забором. И теперь хватают всех мужчин в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти. Собирают войско, назвали его бригадой самообороны Весла. Парней слегка поднатаскают, чтобы в случае нападения от них была хоть капля пользы, но я считаю, главная причина – Изгой хочет держать самую опасную часть населения там, где она почти не доставит хлопот серым.
– Как его вытащить?  – спросила Душечка.
– Сомневаюсь, что это в наших силах. Но он может выбраться самостоятельно. – Боманц пояснил, не дожидаясь, когда все на него накинутся: – Я пытался. Подошел к воротам, рассказал охране длинную слезливую историю о том, как у меня отобрали единственного внука, надежду и опору. И солдаты, пока еще были вежливы, ответили, что оттуда никого не выпускают, да и вообще они не припомнят никого по имени Филодендрон Ящик. Но я считаю, он там. Не похоже, что мне соврали.
– По факту он дезертир, – сказал Ворон, – хоть и один из всей Вечной Стражи остался в живых. Конечно, Ящик не назвал бы своего настоящего имени.
– Я это понял в ходе того разговора. Поэтому решил не испытывать терпение часовых. Они и так были со мной невероятно вежливы, если учесть, как с ними самими весь день обходились горожане.
Все посмотрели на Душечку. Она зажестикулировала:
– Пусть Ящик останется в лагере, там ему безопаснее, чем нам здесь. Если надо будет срочно с ним связаться, найдем способ. У нас есть и другие серьезные заботы, предлагаю уделить им должное внимание. Время на исходе – и у нас, и у всех остальных. 

56

Дожидаясь напарника, Старик Рыба уже не тревожился, а натурально боялся. Живой Талли Шталь более не опасен, об этом позаботился его собственный кузен, но как насчет Талли Шталя мертвого? Тело у серых. Если сумеют его опознать, много ли понадобится времени на выяснение связей?
Получается, Смедз выиграл небольшую отсрочку, но песочек в часах бежит. Шансы тают.
В этом-то и беда. Снова и снова Рыба и Смедз отшвыривают неизбежное, но оно каждый раз подступает все ближе, и все труднее от него отбиваться. Час от часу растет цена проигрыша, а выигрыш еще никогда не казался таким дешевым.
Ни малейшей жалости к убитому Рыба не испытывал. Талли сам напросился. И вообще чудо, что он так долго протянул. Совсем другое дело – Тимми Локан. Из них четверых он точно не заслуживал такого ужасного конца.
Рыба уже почти решил плюнуть и вернуться в подвал, но тут услышал, что всех горожан мужского пола и дееспособного возраста верстают в солдаты.
Остальное подсказала интуиция. Смедз загремел в армию.
А ведь там, пожалуй, для него сейчас самое безопасное место. Конечно, если ему хватит ума назваться чужим именем.
Наверняка Смедз так и сделал, он же смышленый малый.
Старик двинул к руинам, решив укрыться от глаз ловцов, и по пути его осенило. Отчего бы не спрятаться у всех на виду? Его тоже примут, разве что поворчат насчет возраста. И где еще можно безболезненно переждать осаду? В городе не хватает продовольствия, солдат и даже ополченцев кормят всяко лучше, чем хоронящихся под развалинами обывателей. И уж кого-кого, а свою опору нынешняя ведьмовская власть постарается уберечь от эпидемии.
Получилось в точности, как он и рассчитывал. Недолгий спор, осмотр на предмет признаков холеры – и Рыба зачислен в войска. Он назвался Форто Рейбасом – в насмешку над собой и над серыми. Это имя он получил при рождении, но не пользовался им лет сорок.

57

Как ни досаждали черные всадники Хромому своими трюками, ловушками и препонами, как ни бесили его, но к колдовству они почти не прибегали.
Разгадать их игру никак не удавалось. Неведение больше всего тревожило Хромого, хотя в этом он не признался бы даже себе. Сам он целиком полагался на грубую силу и был уверен, что во всем мире не найдется войска, которое одолеет его в прямом столкновении.
По-видимому, враги тоже так считали. И это Хромому совершенно не нравилось. Победить не могут, но мозолят глаза, задерживают и ведут его по выбранной ими самими дороге. Следовательно, они очень хорошо понимают, что делают, и свою стратегию считают беспроигрышной. Это означает, что где-то впереди Хромого поджидает огромная и чрезвычайно опасная западня.
Их скудного колдовства он уже перестал стеречься. Сам-то всегда предпочитал лезть напролом, бить со всей дури. И других привык мерить по себе, так что меньше всего ожидал от противника хитрости.
И лишь когда на пути возникло корявое дерево, Хромой сообразил, что уже видел его. Получается, совершенно напрасен неустанный бег, чужая воля снова и снова заставляет тебя делать пятидесятимильный круг – и ты как собака, гоняющаяся за собственным хвостом.
Очередной проклятый морок.
Хромой умерил ярость и свернул с бесконечного маршрута. Потом сделал привал, чтобы привести себя в порядок и сориентироваться.
Он находился чуть севернее Башни. Ощущал ее близкое присутствие – дерзкая, насмешливая, она как будто зовет его, предлагает еще раз испытать на прочность ее оборону.
Похоже, враги только и ждут, когда он ответит на оскорбительный вызов, кинувшись пробивать лбом алмазной твердости цитадель – и потеряв драгоценное время.
Искушение было сильнейшим, но Хромой с ним справился. С Башней он разберется потом, а сначала добудет серебряный клин и переделает его в амулет, который даст своему хозяину власть над миром.
Он направился на север, к Веслу.
Его поступь была упруга и неустанна, на бегу он тихо смеялся. Скоро, очень скоро мир заплатит ему по счетам.

58

Приближаясь скачками к Башне, Пес Жабодав не понимал, зачем он испытывает судьбу. Он чуял Хромого и веселился, зная, что тот чуть севернее выписывает бессмысленные круги. Новые правители империи не такие грозные, как прежние, но в уме им не откажешь. Пожалуй, они толковее всех своих предшественников, кроме разве что Госпожи и ее сестры. Власть перешла в достойные руки, и можно только радоваться этому.
Один мудрец объяснил некогда Псу, что любая империя переживает три стадии, три поколения. Сначала приходят завоеватели, непобедимые полководцы. После них – управленцы, которые соединяют захваченные куски в единое целое, на вид несокрушимое и бессмертное. И наконец, все достается мотам, прожигателям, безответственным никчемам, и те пускают на ветер наследие своих предков. А потом на руины империи приходят новые завоеватели.
У этой империи стадия завоевателей пройдена, наступил черед администраторов. Из великих древних остался только один, Хромой, и наследники объединились, чтобы сбросить его с исторической сцены. Завоеватели – публика буйная и непредсказуемая, и если нужна хорошо управляемая империя, то лучше от них избавиться.
Пес решил, что ему стоит серьезно подумать о своем месте в этом спокойном, упорядоченном будущем.
Он трусцой отбежал от Башни на расстояние, которое счел безопасным, и сел.
Ждать пришлось очень недолго. Из Башни кто-то вышел, и в будущем, которое он себе представлял, нашелся уголок для древнего, как само время, чудовища по имени Пес Жабодав.
Они заключили союз.

59

Смедз застонал, сбрасывая одеяло и переворачиваясь на бок. Тело – сплошной синяк, саднят все мышцы, ноет каждый сустав. И ночевки на голой земле здоровья не прибавляют.
Вот уже в третий раз он просыпается в этой палатке, которую делит с сорока мужчинами. И опять не надеется пережить еще один день в лагере ополчения.
– Кен, ты как? – спросил сосед.
Смедз назвался Кентоном Аницием.
– Все болит, и не пошевелиться. Может, и разойдусь помаленьку до отбоя.
– Зачем ты цапаешься с солдатами? Ведь не победить же.
Кто-то выглянул из палатки:
– Ого! Уже снег! Почти дюйм насыпало.
Полетели смешки и ехидные реплики, мол, вот уж счастье привалило.
– Меня с детства лупили все кому не лень, – объяснил Смедз. – Раньше я это терпел, а нынче баста. Буду давать сдачи и добавлять сверху, пока не оставят в покое.
Он уже четырежды выяснял отношения с серыми, муштровавшими его взвод.
– Драться ты горазд, – сказал другой сосед, – но тактику выбрал не самую выгодную. Советую пораскинуть мозгами.
Этого другого звали Сай Зелень. Все шло к тому, что в палатке он сделается вожаком. Мало кто сомневался, что фамилия Зелень ложная – парень явно к ней не привык. И ему, конечно же, довелось послужить в армии. Он все знал и умел, как будто родился и вырос в казарме. И охотно объяснял – только не ленись спрашивать, – как облегчить себе жизнь. Ребятам Сай нравился, и мало кто пренебрегал его советами.
Что же касается Смедза, то он не спешил с суждениями. Ему казалось подозрительным, что Зелень в лагере ополчения чувствует себя как дома. Может, подсадка? Или дезертир, случайно угодивший под гребенку? Здесь, в Весле, дезертир с большим военным стажем? Напрашивается догадка, что он служил в Вечной Страже.
– Сай, я открыт для предложений, но на попятный не пойду.
– Кен, ты вникни в ситуацию. Сначала серые хотели нам показать, что нас ждет, если мы не будем паиньками, и ты случайно попал под раздачу. А потом сам принялся их по любому поводу провоцировать, вот тебе и достается.
– Да, каждый день… Может, и сегодня достанется. Я все равно не сдамся.
– Успокойся. Ты, конечно же, прав, они перегибают палку. Но сам-то зачем всякий раз звереешь? И зачем прешь на капрала?
– Попер бы на сержанта, но до него не добраться.
– И сержант, и капрал – не конченые подонки, они всего лишь стараются добросовестно выполнять работу, в которой сами же не видят никакого проку. Все твои неприятности из-за Кэдди. Он нападает, когда ты уже выдохся, и лупит со всей дури.
С этим согласилось несколько солдат.
– Кэдди так и норовит устроить нам какую-нибудь гнусность и дружков подбивает.
– Так и будет тебя мордовать, пока не прикончит, – пообещал Зелень.
Смедза не тянуло говорить на эту тему, но, пожалуй, насчет Кэдди парни были правы.
– И что?
– Кэдди – главная причина твоих бед. Только он по-настоящему желает тебе зла. А значит, разобраться тебе нужно не с кем-нибудь, а с ним. Накажи его, а собственный норов держи в узде. Охота лезть на рожон – так лезь, но только когда от этого будет прок. Нам тоже далеко не все тут нравится, мы сюда не добровольцами пришли. Будем соображать, что к чему, – может, и живы останемся.
Смедзу и самому не нравилось собственное поведение. Плохо, когда тебя чересчур заносит. Надо держать себя в ежовых рукавицах, иначе кончишь так же плохо, так Талли.
«Уж не воздействие ли это клина?» – подумал он.
Уже на утренней поверке он убедился в абсолютной правильности решения вести себя хорошо.
У соседей слева поверка началась раньше, и Смедз услышал рев: «Локан, Тимми!» Так что он был готов к этому трюку, когда капрал попытался его повторить. Даже бровью не повел, лишь недоумевающе огляделся, как и все остальные в палатке, когда Ройэл позвал: «Шталь, Смедз».
Подбираются все ближе, уже знают имена.
А через час Смедз испытал новое потрясение. Рекруты занимались строевой подготовкой, топали в грязи по кругу. Навстречу прошагал другой взвод, и в ближайшем ряду колонны Смедз увидел Старика Рыбу.
Рыба подмигнул и сбился с шага.

60

Молчун теперь уже бессменно наблюдал за Изгоем, и это занятие более не казалось зряшным. Вернувшись на колокольню, он взволнованно зажестикулировал:
– Им уже известны имена троих из постоянного окружения убитого вора. Тимми Локан, Смедз Шталь, Старая Рыба. 
– Старая Рыба? – переспросил вслух Ворон.
– Да,  – ответил Молчун. – Описание расплывчатое, но это, похоже, тот тип, что задал вам трепку. 
– Старая Рыба?
Молчун ехидно улыбнулся и ответил:
– Их проследили до гостиницы «Череп с костями», но она брошена, там только бродяги. Вплоть до ночи мятежа в ней проживал капрал из «Ночных хищников». Его ищут – полагают, что он может опознать похитителей. Изгой считает, что подобрался к ним очень близко; он бросил все силы на поиски. А еще должен появиться Хромой, не далее как завтра. 
Душечка пришла в сильное возбуждение, будто вопреки собственным чаяниям получила ответ на мучивший ее вопрос. Она хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание.
– Вы не допустите, чтобы этот капрал попал к Изгою. Солдат нужен мне. Доставьте его в конюшню Гартсена Овчара.  – Душечка не пожалела усилий, чтобы с помощью жителей равнины Страха подчинить себе жалкие остатки повстанческого движения. Одним из этих остатков был Гартсен. – А заодно разыщете и возьмете владельца «Черепа с костями». И всех остальных, кто там жил в интересующее нас время. Будьте осторожны – власти пока не охотятся на нас, но знают о нашем присутствии. Сцапают, если подвернется возможность. Переоденьтесь гвардейцами Изгоя. Выступаем. 
С Душечкой пытались спорить, но это все равно что перечить ветру. Ничего не оставалось, как идти вместе с ней и охранять ее.
Из храма выходили по одному, и никто не был замечен. Душечка собрала свою команду в двух кварталах, приняла донесение вернувшейся из разведки твари и сообщила:
– Гвардейцы Изгоя есть в Гражданском дворце, их караулка – во флигеле, принадлежащем казначейству. Сейчас там двенадцать солдат, отдыхают после дежурства. Молчун и Боманц, вы их успокоите. 
Не «попробуйте», не «сможете ли?». «Успокоите», и точка.
Люди ворчали, они не были готовы остаться один на один с городом, который имперцы крепко держали в своих руках. Колдуны в этот раз не спорили. Молчун знал усыпляющее заклинание, но его надо было произносить. Проглотив недовольство, он обучил этому трюку Боманца. Они ушли, получив от Душечки пятиминутную фору.

Ждавший у двери флигеля Молчун просигналил:
– Спят. 
Душечку это не устроило.
– Нужно их усыпить покрепче, на несколько дней, и спрятать как можно надежнее. 
Молчун скривился, но кивнул.
Вскоре после того, как все обзавелись маскировкой, подходящей для улиц Весла, Боманц сказал:
– Надо хорошенько прибраться. Чем позже Изгой сообразит, что здесь произошло, тем дольше нам прослужат эти мундиры.
Ворон что-то буркнул, Молчун кивнул. Один из Вертунов спросил:
– А что это за гранатовая брошка? Знак подданства?
Молчун осмотрел эмблему, отложил ее и жестами подозвал Боманца. Старый колдун тоже пригляделся и сделал вывод:
– Да, это знаки принадлежности, но для Изгоя еще и способ следить за своими людьми. С ними надо что-то сделать. Может, поручить глупому канюку, чтобы вынес их из города?
Душечка нетерпеливо зажестикулировала.
– Ладно, ладно, – проворчал Боманц. – Я и так спешу изо всех сил.
Но как они ни спешили, а во флигеле провозились еще полчаса.

Душечка, Ворон и Боманц ехали верхом, переодетые черными кавалеристами. Остальные изображали пехотинцев. Встречные спешили освободить им дорогу.
Как только отряд выбрался из центра, Душечка и раненый Вертун отделились и направились к конюшне Гартсена Овчара, где прятался говорящий камень. Душечке надо было связаться с Праотцом. Остальные двинулись дальше, с задачей не допустить, чтобы в руки имперцев попали люди, способные опознать похитителей серебряного клина.

61

Успокоив себя доводом, что в ополчении у меня больше шансов сохранить башку на плечах, чем в свите у Душечки, я стал обживаться. Ведь правда, в старой колее всегда уютно – ни тебе забот, ни хлопот.
С другой стороны, я слишком долго гулял на воле, а от солдатской лямки отвыкаешь быстро. И вот теперь тянуло за ворота, хотелось где-нибудь спокойно посидеть, хлебнуть пивка. Так сильно тянуло, что я понял: при первой же возможности дерну отсюда.
Это желание только окрепло, когда сержант в первый раз вывел нас на тренировку с оружием. Мы стояли кольцом по щиколотку в грязи, и нас грыз холодный ветер. Половина ребят была одета не по погоде.
Но вовсе не это меня расстраивало, а то, что говорил нам сержант.
– Слушайте внимательно, солдаты. До нас дошла весть, что уже завтра может пожаловать враг. И на то, чтобы научиться чему-то, у вас один-единственный день. Шансы выжить плюгавые, так что разуйте уши и глаза. Из оружия вы получите только копья. Значит, только копейному бою и будем учиться.
Он указал на солдат, которые держали охапки копий. Наконечники были в деревянных чехлах, чтобы не уколоться и не порезаться.
– Вот этих двоих нам одолжили «Ночные хищники». Они свое дело знают туго, покажут вам приемы. Не будете слушаться этих парней, надеру вам задницы, как будто вы не слушались меня.
Он дал знак одному из «хищников». Я прикинул, что свою науку они все постигали в одном месте.
«Ночной хищник» снял чехол с наконечника:
– Это копье.
Да он никак решил поделиться с нами сокровенными знаниями. Впрочем, если старине Ящику довелось наиграться с этой цацкой, то многим другим – нет. Возможно, кому-то из них объяснения пригодятся. Сначала человек учится ползать, потом ходить, и только потом – бегать. Это не относится разве что к Редису, моему самому младшему брату; он, помнится, побежал, как только выбрался из материнской утробы.
– Этим лезвием впору бриться. Острие пробьет доспех, если приложить силенки. Копье – оружие универсальное, им можно резать, рубить, колоть, лупить. Сгодится и как стойка для шатра, и вместо удочки. А вот чего нельзя с ним делать, так это метать. Копье – не дротик. Метнул – и все, кранты котенку. Первый же парень, который захочет выпустить тебе кишки, с легкостью это сделает.
Да-да, правило номер один. И все такое прочее, пока мы не отморозим себе задницы.
Но наконец-то дошло до отработки самых простых приемов в учебных поединках. «Ночные хищники» предложили выйти семерым, чтобы потренировались с нашими армейскими наставниками. Я мог гордиться собой – рекруты впитали мою науку, никто не вызвался добровольцем.
Тогда «хищники» сами выбрали семерых. Сержант присматривал за четырьмя парами, его приятелю достались три.
Как я и ожидал, когда пошла работа на скорости, солдат по имени Кэдди «случайно» нанес травму своему партнеру.
«Ночной хищник» развел их:
– Еще семеро. Живо, живо!
Кен Как-Его-Там, горячая голова, рвался наказать подонка. Но я не сомневался, что он только сам будет бит, а потому велел паре ребят:
– Подержите Кена, успокойте и не подпускайте его к Кэдди.
А сам подошел к рекруту, схлопотавшему от серого, и взял его копье. У бедняги шла носом кровь.
Кэдди не выглядел ловким и шустрым, и я решил прикинуться увальнем: споткнусь и заеду ему как бы ненароком. Может, и дойдет до него, что с ребятами надо бы помягче. Конечно, я малость закис, но ведь у меня отличный навык работы со стандартным пехотным копьем. Во время службы это было мое любимое оружие.
Меня выдала мышечная память. Не задумываясь, я принял стойку.
На роже у Кэдди отразилось недоумение. Такая мина у него появлялась по любому поводу – верно, его подлость происходила из его тупости.
Подошел «Ночной хищник», передвинул мои руки, ноги и задницу в стойку, которую считал более правильной. А потом заставил нас с Кэдди выполнять движения вслед за собой. По мере того как они ускорялись, мне все труднее было притворяться нескладехой. Мускулы и кости не потеряли выучку, они хотели все делать как надо.
Кэдди вознамерился сломать мне нос. Он уже замахнулся, но тут меня резко шатнуло в сторону и мое древко «случайно» стукнуло его по голени. Он взвизгнул.
Кто-то из зрителей воскликнул:
– Ура!
Еще кто-то засмеялся. Кэдди это взбесило, и он попер буром. Я неуклюже двинулся по кругу, пытаясь защищаться в манере зашуганного ребенка. Если бы мы дрались насмерть, я бы уже несколько раз успел его прикончить.
И тут он открылся так, что не промахнулся бы даже слепой. Я порвал ему левое ухо, подсек древком ноги, заставил проехаться по грязи. Отпрянул с таким видом, будто сам перепугался до смерти и не могу поверить в содеянное.
– Хватит! – рявкнул наш сержант. – Зелень, отдал копье и встал в строй. Кэдди, ступай, помойся. И ухо полечи.
Я вернул копье и отошел. Парни изо всех сил старались не ухмыляться.
– Зелень! – Это был сержант из «Ночных хищников». – Подойди.
Я подошел, стал смирно. Он впился взглядом в мои глаза. Затем тронул порез на щеке. Отошел, взял копье у одного из серых, снял и отшвырнул чехол:
– Дайте ему копье.
Опустилась гробовая тишина. Никто не понимал, что за хрень происходит, – никто, кроме моего сержанта. Да еще, пожалуй, меня.
Мост Королевы.
Но это же давняя история. Сейчас-то в чем дело?
Мой сержант пытался возражать, «хищник» не ответил ему, лишь прорычал:
– Копье ему!
Я посмотрел «хищнику» в глаза – лучшее подражание взгляду Ворона в моем исполнении – и постарался не слишком дрожать, когда снимал чехол с поданного копья. Но я не отбросил деревяшку так же картинно, как сержант. Этот тип настроен серьезно, значит и я не буду в игры играть и фокусы показывать.
Он сделал для разминки несколько финтов.
У меня жутко пересохло во рту.
Когда он повернулся ко мне, я уже был в левосторонней стойке. Обычно этот прием на пару минут сбивает противника с толку. Чехол я держал в правой руке. Сержант проверил мою защиту выпадом с прицелом в глаза. Я мягко отразил удар, работая только левой. Правую кинул вперед и попал чехлом по костяшкам его пальцев. Вроде и легкая плюха, а боль адская. Это отвлекло на секунду «хищника», а я крутанул копье вокруг себя, по-прежнему действуя одной рукой. Он отскочил, чтобы не получить рассекающий горло удар. Я перехватил копье правой рукой и сместился в правостороннюю стойку, не задержавшись в ней даже на миг. Тупой конец древка летит вперед, я лечу следом – и попадаю противнику в «солнышко», сбивая дыхание.
Оставались сущие пустяки: обезоружить его, опрокинуть в грязь и приставить наконечник к горлу. На весь поединок ушло секунд десять-двенадцать, не больше.
– Ты ошибся, – сказал я сержанту, – меня там не было. Но если бы даже не ошибся, полезно было бы вспомнить, что «Ночные хищники» – не самые лучшие. Вы на втором месте.
Я отошел, надел чехол, отдал оружие капралу Ройэлу, занял свое место в строю. При этом страстно молился, чтобы пронесло. Никто не смел посмотреть мне в глаза – парни перепугались до усеру.
«Ночной хищник» очухался не сразу. Такой бледности я не видел даже у истекающих кровью. Этот человек понимал, что запросто мог бы ею истечь.
От помощи он отмахнулся. Поднял копье, чехол и не нашел себе другого занятия, кроме чистки оружия на глазах у сорока семи парней, которые ждали, что будет дальше.
Потом он оглядел строй и сказал:
– Кто не дурак, тот каждый день чему-то учится. Следующие шестеро.
Все перевели дух, и я в том числе. Разборка откладывается.
Я вдруг обратил внимание, что Кен, горячая голова, глядит на мою щеку так, будто впервые увидел метку. Должно быть, холод сделал ее заметней.

62

Немного колдовства, чуточка удачи – и вот уже Боманц знает, что люди, которых Изгой отправил за ценным капралом, только что пришли в расположение «Ночных хищников» и потребовали его выдать.
– Когда за тебя делают твою работу – это просто счастье, – сказал Ворон.
– Мне тоже нравится, – кивнул Боманц. – Почему бы не выбрать спокойное местечко и не подождать, когда капрала приведут к нам?
Чего проще? От казарм «Ночных хищников» к центру Весла – только один удобный прямой путь.
– Пора, – сообщил Боманц. – Пускай туман, Молчун, только не переусердствуй, а то спугнешь.
Молчун отошел подальше и изобразил из себя праздношатающегося. Прохожие старались огибать его по самой широкой дуге. Вскоре привычный запах горелого дерева заметно окреп, улица подернулась дымкой.
– Это они, – сказал Боманц о приближающейся плотной группе.
Туман стремительно сгустился, старый колдун обрушился на четырех конвоиров, повалил их, позвал любимого канюка, чтобы тот забрал у них знаки принадлежности.
Эти четверо сопровождали мужчину и женщину. Взглянув на даму, Молчун зажестикулировал так быстро, что только Ворон сумел его понять.
– Бригадир Уайлдбранд, – сказал Ворон. – Придется и ее захватить. От божьих подарков не отказываются.

По пути к конюшне Гартсена Овчара они своим обмундированием ничьего внимания не привлекли. Все-таки от колдунов иногда бывает польза.
– Где она? – спросил Ворон вышедшего навстречу хозяина.
– На чердаке.
Ворон обогнул небольшой менгир, забрался на чердак, задвигал пальцами одной руки.
Ни капрал, не Уайлдбранд до сих пор не произнесли ни слова. Они крайне слабо представляли себе, что происходит, пока Душечка не подошла на них взглянуть. Уайлдбранд ее узнала.
– Охренеть! – воскликнула бригадир. – Это все-таки правда!
– Скажи Душечке, – обратился Боманц к Молчуну, – что мы готовы заняться остальными.
У Молчуна замелькали руки. Просьбу старого колдуна он проигнорировал, зато спросил Душечку:
– Ты говорила с Праотцом? 
Она ответила:
– Да. Он обеспокоен. Предлагает забрать Ящика из лагеря. Судя по донесению разведки, там что-то происходит, и это как-то связано с нашим парнем. Пленных связать, оставим их у Гартсена. 
Молчун заспорил было, но Душечка уже надевала мундир гвардейца. Порой физический изъян служил ей хорошую службу. Например, когда она не желала тратить время на препирательства.
Молчун и Ворон позеленели от злости. Никто из них не поверил, что бог-дерево хоть раз упомянул Ящика.

63

Смедз вставил в спор свой медный грошик:
– Я не больной и с голода не помираю, ну а синяки да муштру до седьмого пота можно и потерпеть.
Нынешний денек выдался не из легких.
– Ага, – сказал кто-то. – Как пить дать, снаружи ужас что творится.
– Предположим, мы вломим Хромому, а дальше что? – спросил другой рекрут. – Да все то же дерьмище! Пока они не найдут свою серебряную хреновину.
Все притихли. До сих пор никто не заводил речи о перспективах. Заглядывать в будущее было страшно.
Смедз посмотрел на Зелень. Как ни тесно было в палатке, а вокруг Сая оставалось свободное пространство. Никто не понимал, что произошло утром. Добром это все не кончится. Не хотелось бы оказаться рядом с парнем, когда грянет буря.
– Придет Хромой, – раздался чей-то голос, – и полетят пух и перья. Властям точно будет не до меня. Улучу момент и смоюсь, даже если придется Кэдди пришибить или еще кого.
Сержант откинул полог:
– Выходи строиться.
«Что это? – подумал Смедз. – Опять муштра? Не перебор ли на сегодня? Даже злиться нету сил».
Выгоняют не только его взвод, и на том спасибо. Из всех палаток выбегают люди.
Дождавшись, когда все рекруты соберутся, сержант построил их спиной к частоколу. По лагерю рыскали серые с фонарями и факелами.
Слева, в задней шеренге второго взвода, Смедз заметил Старика Рыбу. Тот ухитрился покрасить волосы в черный цвет.
Сержант дал команду «смирно».
В ворота въехали три всадника в черных мундирах. Подле каждого шел пехотинец, тоже в черном. Они медленно приближались, цепко оглядывая каждый взвод.
Строевой смотр? Гвардия Изгоя удостоила голозадое ополчение беглой оценки?
У Смедза сжался желудок. Больше похоже, что эти люди кого-то ищут.
Возле взвода Рыбы они не задержались. Может, и пронесет.
Черные всадники уже ехали мимо следующего взвода, в одной из шеренг которого стоял Смедз. Передний осадил коня и выбросил руку, указывая. У него заплясали пальцы. Сопровождавший его пехотинец вклинился в строй.
Смедз едва не наложил в штаны.
Гвардеец в темном мундире схватил Сая.
Смедз вздохнул с облегчением.
Ну конечно! Та проделка с сержантом не могла сойти Зелени с рук.
Задумавшись об этом, Смедз не заметил, как рука показала снова. Не заметил и движения двух пехотинцев, пока они не очутились рядом.
Кровь превратилась в лед.
Смедза схватили и выдернули из строя.
Гвардейцы направились к воротам. Смедз семенил за Зеленью. Слева верховой, справа пеший.
Ужас отпустил, вернулась способность трезво мыслить. Смедз уже выбрался из парочки крутых передряг. Надо только сохранить спокойствие. И дождаться шанса.
Вскоре они очутились среди домов; их уже не могли увидеть из лагеря. И тут Зелень расхохотался:
– Ну и яйца у вас, ребята! Поувесистей, чем мозги! – И хлопнул по бедру всадника. – Спасибо!
– Не меня благодари – я уж было решил, что ты вернулся в родную стихию. Это Душечкина затея.
– Да? – Зелень снова рассмеялся. – Я это припомню, когда надо будет тебя из дерьма вытаскивать. А зачем вам понадобился мой кореш Кен?
– Душечка говорит, он из тех, кто спер клин.
Зелень посмотрел на Смедза:
– Без балды?
Смедз мобилизовал всю свою волю. Паника уж точно не поможет ему выпутаться.

64

Увидев, как солдаты Изгоя схватили Смедза, Рыба сразу все понял. Он даже не думал – тело действовало само.
Все напряженно следили за гвардейцами, и это позволило Рыбе отступить на несколько шагов и вскарабкаться на низкий частокол. Лишь ближайшие солдаты его взвода заметили бегство, но они не подняли шум. И что еще лучше, ни у кого не возникла счастливая идея присоединиться к Рыбе. Он спрыгнул на землю и побежал, тихо проклиная свое тело, чересчур старое для таких приключений. Сегодняшняя муштра не прошла даром – мышцы ноют, руки-ноги не гнутся, и кажется, это никогда не пройдет.
Но черта с два он сдастся хоть этим имперским упырям, хоть собственной телесной немочи.
Нерасчищенных руин напротив лагерных ворот он достиг за считаные минуты до того, как уехали всадники. Рыба скорчился в темноте. Теперь надо подождать. И прикинуть, как действовать дальше.
У него два ножа. В ополчение он вступил добровольцем, иначе бы его обыскали и обезоружили, как было с завербованными насильно. Но конвой велик, с двумя ножиками много не навоюешь.
Значит, надо применить хитрость. Как в Великом лесу, когда он стрелял дичь и ловил ее в капканы, чтобы не умереть с голоду. Хитрость, скрытность, внезапность.
Он отметал варианты, которые так и напрашивалась. К примеру, убрать Смедза, подобно тому как тот убрал кузена Талли. Напарник этого не заслуживает. Да и бесполезно – они же знают, кого ищут. И лишь одному Смедзу известно, где спрятан проклятый клин.
Рыба следил за приближающимися черными силуэтами. Еще до того, как отряд достиг расчищенного участка, Старик смекнул: тут что-то нечисто. Эти люди направлялись не к храму богини, где обосновался Изгой. Разве что выбрали кружной путь.
И что теперь? Рассчитывая, что они двинут прямиком к Изгою, он засел на их предполагаемом пути. Теперь надо очень постараться, чтобы от них не отстать.
Грязным призраком он скользил по развалинам, ухитряясь при этом шуметь даже меньше, чем иное привидение. В умении подкрадываться ему не было равных. Рыба нешуточно опасался, что его учуют. Перед поступлением на службу он много дней не мылся, было не до того. Ну а за частоколом какие условия? Похуже, чем в свинарнике.
В Великом лесу, где рыщут хищники, чересчур пахучие долго не живут.
Он быстро догнал преследуемых. С двадцати ярдов подслушал, как они поздравляют друг друга. Одно слово громом отозвалось в голове: Душечка.
Рыба не сразу оправился от потрясения.
Не то чтобы он всерьез рассчитывал испугать Белую Розу, когда угрожал людям из ее шайки. Но настолько обнаглеть, чтобы раздеть людей Изгоя, въехать в учебный лагерь и выручить своего человека? Это просто не укладывается в голове.
Но это кое-что меняет. Это дает необходимое время. Это означает, что шансы не так уж и мизерны. В городе всю неделю шли облавы и расправы, у Белой Розы не могло остаться много людей. Если они вскоре заберутся в свое логово, возможно, удастся разобраться с ними по одному. Лишь бы они не успели еще раньше разобраться со Смедзом. Все зависит от того, насколько круто за него возьмутся.
Рыба следовал за ними буквально по пятам, как будто у них появилась лишняя тень. И он тщательно прятался – никто не ощутил затылком холодок, не заподозрил, что за ним наблюдают.
И вот же чудо из чудес – место, где эта компания обосновалась, было Рыбе знакомо. Он лишь несколько раз, и то совсем ненадолго, заходил в конюшню Гартсена, когда якшался с повстанцами. Но знать хоть что-то – это гораздо лучше, чем не знать ничего и идти вслепую.
Прежде чем повстанцы скрылись в своем логове, Рыба успел здорово испугаться.
Будто из ниоткуда вынырнула большая птица и опустилась на плечо всаднику. Тот выругался и отвесил ей оплеуху. Птица расхохоталась и сообщила, что Изгой очень встревожен – у него пропало несколько гвардейцев.
Рыба вспомнил, как Белая Роза называла равнину Страха своим домом. Должно быть, там живут вот такие говорящие твари.
Удача по-прежнему с ним. Появление птицы можно считать добрым знаком.
Совсем другого мнения придерживался человек, которого она сделала своим насестом. Он хотел прогнать птицу. Та расставаться не желала.
– Дальше поеду верхом, – заявила она. – В темноте ни зги не вижу.
Рыбе вспомнился зверинец, который несли эти люди, когда он их увидел возле «Черепа с костями». Об этом тоже стоит поразмыслить.
Когда Белая Роза и ее свита вошли в конюшню, Рыба дважды осторожно обогнул постройку. Часовых не заметил, но это не означало, что их нет. Может, они внутри, спрятались от холода.
А холодает быстро. И если Рыба что-то смыслит в погоде, еще до утра из этих туч повалит снег. Девственно белый покров вокруг – еще тот предатель. Чертовски сложно будет уйти от погони.
Растворившись в тенях, он искал знакомый лаз. Тот был рядом с ветхой, покосившейся клетью, для которой задней стенкой служил забор.
Надо же, сколько лет прошло, а лаз на месте, и им, похоже, с тех пор не пользовались.
Со всей осторожностью Рыба открыл его. Шумел он вполовину меньше ожидаемого, но все равно при каждом звуке кровь стыла в жилах. Он пролез внутрь – тихо, плавно, как змея на охоте.
И разбудил кого-то величиной с кошку, но не кошку. Рыба среагировал мгновенно, его рука сомкнулась на глотке зверя.
Другую тварь, вроде мыши или бурундука, он растоптал по пути к стойлам, откуда прибитая к стене лестница вела на чердак. Зверушка даже не пикнула. Тягучей тенью Рыба пополз по лестнице.
Чердачная дверь была заперта только на крючок. Рыба поднял его просунутым в щель ножом, прокрался внутрь, вернул крючок на место. Снизу сюда проникало немного света. Доставали и голоса.
А футах в десяти перед собой он увидел мужчину и женщину, связанных, с кляпом во рту. Женщина смотрела в сторону Рыбы, но не на него. Он подкрался поближе…
О боги! Эти мятежники и впрямь не робкого десятка! Сцапали саму Уайлдбранд, бригадира. А капрал – знакомый, из «Черепа с костями».
Картинка сложилась. Имперцы и эти мятежники знают имена, но не лица. Получается, что капрал – самый ценный свидетель.
А внизу кто-то орал на Смедза. Тот ничего не говорил в ответ. Еще кто-то посоветовал не шуметь – соседи могут подумать, что здесь холера.
Рыба бесшумно приблизился к пленникам.
– Капрал, – прошептал он, прячась за тюком сена.
От неожиданности солдат аж подпрыгнул, потом что-то пробурчал. Уайлдбранд закрутила головой, высматривая шепчущего.
Снова невнятное ворчание, но тон – утвердительный.
– Тебя попросят опознать человека. Скажешь, его имя Кен и что-то там еще. И настаивай на этом. Когда вернешься сюда, у вас обоих будет шанс убраться. Не сделаешь, что я сказал, – хана бригадиру.
Мужчина посмотрел на свою начальницу. Та кивнула:
– Выполняй.
Рыба отполз подальше и зарылся в солому.

65

Ворон и Боманц орали на моего бывшего соседа по палатке и друг на друга. Кен сидел на нашем единственном стуле и играл в молчанку. Он был зол как черт, но я знал его упрямство – хоть раскаленной кочергой тыкай в парня, даже не пикнет. И смотрит на этих двоих так, будто надеется через минуту перерезать им глотки. Даже от еды отказался.
А вот я не отказался. Стоял поблизости, запихивал в себя жрачку и гадал, что же это за хрень тут творится. Никто не удосужился мне объяснить. Вошла Душечка, привлекла всеобщее внимание, показала на пальцах:
– Приведите солдата. 
Интересно, зачем? Ворон и Молчун отправились на чердак. Через минуту они спустили оттуда «Ночного хищника». Судя по тому, как капрал разминал запястья, наверху он сидел связанным. Кляп во рту подтверждал эту догадку.
Капрал равнодушно смотрел на Кена. Тот даже бровью не повел.
Молчун выдернул кляп. Ворон спросил:
– Знаешь человека, который сидит на стуле?
– Да, – прохрипел «хищник» и проглотил скопившуюся во рту слюну. – Знаю. Его зовут Кен и что-то там еще. Он заглядывал в гостиницу, где я был на постое. Выпивал кружку-другую в нашей компании.
Молчун с Вороном переглянулись и устроили состязание, у кого рожа помрачнеет пуще. Потом Ворон спросил:
– Ты уверен, что его зовут не Смедз Шталь?
– Ага…
Молчун врезал капралу в скулу, тот и с ног долой.
– Ты уверен? – повторил Ворон. – Смотри, вот этот мужчина и вон та женщина были у моста Королевы. И с тех пор точат на вас зуб.
«Ночной хищник» поднял на него глаза и сказал:
– Слушай, приятель, я могу его хоть Мальчиком-с-пальчиком назвать, хоть королем Дроздобородом, хоть Смедзом Шталем, чтобы тебя порадовать. Но это не Смедз Шталь.
– А приметы совпадают.
Солдат посмотрел на Кена:
– Пожалуй, сходство есть. Небольшое. Но Смедз Шталь постарше лет на десять, никак не меньше.
– Дерьмо! – выругался Ворон.
А я вроде прежде ни разу не слышал этого словечка из его уст.
Время для моего вмешательства было неподходящее, но как тут совладать с соблазном?
– Ну все как всегда! Последний круг, мы впереди, финишная черта совсем рядом – и тут нашу чертову лошадь угораздило охрометь.
Товарищи оценили. Казалось, Молчун вот-вот что-то произнесет вслух. И едва ли это будет приятно для моих ушей.
Душечка топнула ногой и потребовала объяснить, чем мы занимаемся. Она читала по губам, но не могла уследить за нашей оживленной болтовней.
Ворон и Молчун зажестикулировали в бешеном темпе. Она сделала знак, которому меня не учила, наверное ругательный, и велела им вернуть «хищника» на чердак. Ворон и Молчун потащили капрала так грубо, будто это по его вине они не получили, чего хотели. Душечка сказала всем, кто на нее смотрел, что виновата она сама – поспешила с выводами насчет парней, которых однажды увидела на веранде. Я не понял, что она имела в виду.
Вернулись Молчун с Вороном, и у нас началось совещание под лозунгом «Все пропало!». Особенно усердствовал горластый канюк, Боманцев дружок, – очень скоро всем захотелось свернуть ему шею.
Перепалку прервал стук на чердаке, и все кинулись выяснять причину.
Верхние ворота, через которые на чердак забрасывают тюки с сеном, ходили ходуном на ветру. Капрал и бригадир Уайлдбранд, о которой мне никто не удосужился сказать, смылись. Молчун с Вороном взглянули на сброшенные веревки и кляпы и тотчас принялись выяснять, кто из них плохо связал «хищника».
Я спрыгнул вниз и рассказал о случившемся Душечке. Она велела крикнуть тем двоим, чтобы не маялись дурью, а ловили беглецов. Нельзя было допустить, чтобы «Ночные хищники» вернулись к своим.
– Пехтура слишком слаб, он останется здесь. 
Все это время упомянутый Вертун дрых мертвым сном в лошадином стойле.
– Ящик, ты присмотришь за нашим гостем. 
Это она зря! Ворон и Молчун прекратили перебранку и одарили меня своими знаменитыми убийственными взглядами, как будто я нарочно все устроил, чтобы остаться с ней наедине.
Вашу мамашу! Думаете, после трех дней адской муштры я еще на что-то гожусь?
Дела наши были плохи. Из Душечкиных жестов я понял, что нам больше негде прятаться. Вернуться в храм мы не можем – наверняка Уайлдбранд и капрал слышали хвастливые разговоры о том, как мы свили гнездо на макушке у Изгоя.
Все разошлись, даже канюк отправился на воздушную разведку. Я был только рад. За меня он еще не взялся, но я вдосталь наслушался, как он пилит Боманца. Хотя старик всегда оказывался прав.
Еще ни разу я не видел Белую Розу в такой растерянности. Душечка расхаживала по конюшне, топала ногами, делала непонятные жесты и в разговоре со мной не доводила мысли до конца. За себя она не боялась, но тревожилась за нас, ее ближайших помощников, и за судьбу всего движения.
Если ребята не перехватят «Ночных хищников», нам несдобровать.
Уж не знаю, какой поворот приняли бы события, если бы мне не пришло в голову связать покрепче старину Кена. Стоя у него за спиной, я переговаривался с Душечкой. Не помню, сколько времени это продолжалось, может, пару минут, как вдруг я заметил чье-то приближение. Решил, что это наконец продрал зенки Пехтура.
Как же не вовремя! И сам я хорош – чем ухватиться за счастливую возможность, трусливо промедлил…
Но это не Вертун! Кто-то другой подошел к Душечке со спины!
Поднять тревогу я не успел. Чужак приставил нож к горлу Душечки.
– Развяжи его, – велел он мне.
Я только стоял и хлопал глазами, и тогда он пустил немножко крови.
– Развязывай!
Я завозился с узлами.
Вот тут-то и решил наконец проснуться Вертун.
Едва ли бедный олух сообразил, что происходит. Он на негнущихся ногах вышел на свет, протирая глаза и что-то бормоча. Державший Душечку мужик развернулся и ткнул его ножиком, который держал в левой руке. А потом тем же самым ножом ударил Душечку, начавшую поворачиваться к нему, и почти одновременно метнул в меня другой нож, тот, которым ей угрожал.
Он попал в бедро. Лезвие вошло глубоко, я почувствовал, как оно ударило в кость. Грязный пол в конюшне распахнул объятия и прыгнул мне навстречу. Парень выдернул нож из Душечки и подскочил к нашему сидящему гостю, чтобы разрезать его веревки.
А потом изготовился рассечь мне глотку.
– Эй! – завопил Кен. – Не вздумай! Они не собирались меня мочить.
– Они уже второй раз суют рыло в наши дела! Хотят нас обчистить! Я их предупреждал…
– Давай найдем мой мешок и свалим отсюда, пока не вернулись остальные.
Я бы, наверное, расцеловал Кена, если бы мог шевелиться. Эх, где же ты, моя былая резвость!
Его приятель взглянул на меня:
– Передай суке, что это ее последний шанс. Не отвяжется – чик! – Он провел окровавленным ножом у себя перед горлом.
Кен схватил мешок, найденный мною в переулке, и вышел вместе со своим спасителем.
Когда за ними затворились ворота конюшни, я стиснул зубы и выдернул проклятый нож. Кровью еще не истек, значит большие вены не задеты. Я подполз к Душечке. Она была бледна, ее мутило от боли, но мне было велено сначала заняться Пехтурой.
Тот еще дышал, но я прикинул, что не смогу поддерживать в нем жизнь, о чем и сказал Душечке. Она ответила:
– Мы должны что-то сделать.
Мы, конечно, сделали. Что именно, объяснить не возьмусь.
В конюшню ворвался Ворон:
– Поймали! Можно не волноваться, пока… Ящик! Что тут стряслось?
За Вороном ввалились и остальные, в том числе заново плененные. Я рассказал. Пока я этим занимался, из храма вернулся наш маленький разведчик и сообщил, что Изгой приказал обыскать весь город и найти бригадира Уайлдбранд и неизвестных, изображающих из себя его гвардейцев.
Боманц и Молчун постарались как могли уменьшить наш урон, потом все мы отправились наружу. Там уже падал снег.
– Забавно вышло, да? – спросил я «Ночных хищников».
Но они ничего забавного в случившемся не видели. Да если честно, не видел и я.

66

– И какого хрена теперь будем делать? – зарычал на Старика Рыбу Смедз, когда они остановились отдышаться после долгого бега. – Прятаться? А негде. Не осталось безопасных мест.
– Не знаю, – ответил Рыба. – Все умственные силы потратил на твое спасение.
– Рыба, им известны наши имена. Всем известны наши имена. А эта банда еще и запомнила наши рожи.
– Кто мне помешал сделать так, чтобы не запомнила? Будешь за это расплачиваться – на меня не пеняй.
– Хватит убивать и калечить. Я только об одном мечтаю – как бы выкарабкаться. – Смедз попытался устроить мешок за спиной поудобнее. – Даже не хочу продавать чертов клин. Поскорее бы закончился этот кошмар.
Вокруг вились снежинки. Рыба поворчал насчет следов, потом спросил:
– Где бы нам залечь, а? Хоть ненадолго? Полсуток – хорошо, сутки – еще лучше. Скоро заявится Хромой, и военным будет не до нас.
Смедзу припомнилась только канализация для отвода дождевой воды, построенная в его детстве. Прежде во время ливней город страдал от мелких наводнений. Канализация была немудреной – просто закрыли сверху часть канав. Их облюбовали дети – играли там в прятки. Но Смедз уже лет десять туда не заглядывал. Все, что не служило богатым и власть имущим, содержалось в небрежении и быстро ветшало. Клоака Весла – не место для приятного времяпрепровождения. Там холодно и сыро и полно крыс, небось и кишечные черви расплодились. Но иных вариантов Смедз не видел. В любом другом месте не продержаться и часа.
– Когда я пацаном был, мы…
– Без подробностей. Не буду знать я, не узнают другие. Я хочу услышать только одно: есть спокойное местечко, и когда я туда приду, ты сможешь за мной наблюдать, оставаясь незаметным и для меня, и для других.
Смедз подумал над словами Рыбы и назвал такое местечко. Его рабочая команда проходила мимо по утрам и вечерам.
– А зачем это нам?
– Интересно, пойдет ли Изгой на сделку.
– Да ты спятил! Он тебя на куски порвет.
– Этот может, – кивнул Рыба. – А еще мы с тобой знаем того, кто не просто может, но и обязательно сделает, причем скоро. Но только Изгой похож на серьезного покупателя.
– Будь у меня выбор, я бы, пожалуй, отдал эту пакость мятежникам. Имперцы и без нее полное дерьмо.
– Может, и дерьмо, но они готовы раскошелиться, – проворчал Рыба. – А Белая Роза хочет получить за спасибо. Я слишком старая и опытная проститутка, чтобы не требовать плату за мои услуги.
– Таким парням, как мы, – сказал Смедз, – должно быть без разницы, кто держит власть. Кто бы ни держал, он нам добра не желает.
Снег повалил так густо, словно небеса решили прийти Смедзу и Старику на помощь. Рыба объяснил напарнику, что тот должен сделать.

67

Из метели вынырнул поисковый отряд.
– Мы их потеряли, – прорычал Ворон.
Коротыш Вертун сказал:
– Да тут руку к глазам поднеси, и то не увидишь.
– А что в Розах было, помнишь? – спросил я у Ворона. – Ты в метель выследил Загребущего.
– Другие обстоятельства. – Он был в ярости, а тут и вовсе остервенел.
Ворвавшись в конюшню, он увидел нас с Душечкой лежащими бок о бок, вот и навоображал себе черт-те что. Как будто нам, порезанным, было до глупостей.
Душечка заставила всех умолкнуть. Она ясно дала понять, что настроена по-деловому. Объяснила вернувшимся, как нам нужно действовать, исходя из предположения, что беглецы выдали наше убежище серым. Она чуть ли не жалела эту парочку.
Порой Душечка чересчур щедра на сочувствие. Вот я почему-то не питаю симпатии к людям, которые суют в меня ножики.

Через несколько часов началась бодрая суета – двое наших маленьких шпионов примчались, чтобы сообщить: парень, по приметам тот самый, что меня пырнул, явился к Изгою и предложил сделку. В порядке жеста доброй воли было сказано, где Изгой сможет найти нас и бригадира Уайлдбранд. А еще визитер намекнул на шпионов, которыми кишит штаб – мол, ты даже чихнуть не можешь, чтобы об этом тут же не донесла своим какая-нибудь тварь с равнины Страха.
Легко было представить суматоху, поднявшуюся в стане противника. Кое-кто из наших маленьких союзников не получил своевременного предупреждения и не успел удрать. Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка возглавили чистильщиков. Само собой, они не забыли отправить отряд по нашу душу. Конечно, учитывали, что мы почуем приближение ловцов, но надеялись поймать нас на улицах – там полно солдат и шпионов, которые только и ждут, когда мы вылезем из норы.
Пожалуй, это была чрезмерно оптимистичная надежда, учитывая, как успешно до сих пор маскировали нас Боманц с Молчуном.
Вероятно, Изгой ничего не знал о наших козырях. Представляю, как бы он запаниковал, проведав о поддержке, которую Душечка могла получить от равнины Страха.
Белая Роза и Праотец что-то готовили вместе. Что именно, я не знал, но явно не пустяковое. Ничего личного, старина Ящик, но чем меньше ты услышишь, тем меньше разболтаешь.
Как же все-таки тошно, когда лавина событий несет тебя, совершенно беспомощного, черт знает куда.
Душечка велела Молчуну и братьям увести лошадей, чтобы их не вернул себе противник. Решено было спрятать животных на ближайшем пустыре. А как же следы? Пустяки, колдун что-нибудь придумает.
Кони требовались Белой Розе для выполнения ее плана. Я присутствовал при ее разговоре с Молчуном. Душечка велела добыть еще лошадей.
Наша геройская горная обезьянка продержалась в храме до последнего момента, только чудом не попавшись близнецам. Она стала свидетельницей почти всего торга за серебряный клин.
Стороны ударили по рукам. Обезьянка сказала, что Изгой не намерен обманывать, он выполнит свое обязательство, если люди, у которых клин, выполнят свое. Вору, который пришел торговаться, неизвестно местонахождение и тайника, и парня, который спрятал штуковину.
По-моему, разумно. Наверное, Изгою тоже так показалось. Он не стал тратить время на допрос с пристрастием, а лишь осведомился у посредника, как будет проходить обмен.
Подумать только, человек, который заныкал клин, был у нас в руках! Я несколько дней прожил с ним в одной сраной палатке! Хотелось надавать крепких пинков парочке «Ночных хищников», которые нам соврали.
Ворон тоже взбеленился:
– О черт! Как же мы поднимем народ на борьбу, если имперские подонки будут с нами честны? Чтобы колдун, да не сжульничал? Кто-нибудь слышал о таком?
Боманц нехорошо посмотрел на Ворона, но не успел возразить. Нам сообщили, что люди Изгоя уже рядом.

Ворвавшись в конюшню, они увидели только бригадира Уайлдбранд и ее подчиненного. Те сидели на полу рядом с нашим менгиром-недомерком. Мы все никуда не делись, но стараниями Боманца уподобились грудам конского дерьма и корма, а у «хищников» осталось впечатление нашего бегства.
– Привет, ребята! – громыхнул говорящий камень. – Вы опять опоздали. И всегда будете опаздывать. Может, возьметесь наконец за ум и перейдете на сторону победителей? Белая Роза не злопамятна.
Все эти кавалеристы – не рекруты желторотые, а гвардейцы самого Изгоя, таких агитировать – только время терять. Но шутника это обстоятельство не смущало, он все взывал к их благоразумию.
Солдаты рассыпались по конюшне. Переворошили сено на чердаке, но там никто не прятался. Развязали «Ночных хищников». И попытались заткнуть болтливую каменюку.
Менгир исчез. А как только гвардейцы перестали пучить в изумлении зенки и вернули на место отпавшую челюсть, вернулся.
– Друзья, умом ли, сердцем ли, но решайте скорее. Уже стемнело, а утром Белая Роза уничтожит сей очаг имперской заразы.
И дальше в том же духе. То пропадет, то появится, и давай дразниться. Какие уж тут поиски, когда тебя снова и снова выводят из себя.
Снаружи донесся какой-то звук. Трое гвардейцев выскочили в метель. Вспышка, вопль. Один солдат возвращается, шатаясь.
– Завалили наших. И коней увели.
Это Молчун, будь он неладен, рисуется перед Душечкой. Ух и разозлится она из-за этих бессмысленных убийств! Но я не стал бы его винить – накопилось у человека. Кто-то должен заплатить за наши страдания – почему бы не эти парни?
Еще несколько кавалеристов ринулись мстить за своих друзей. Вдогонку заржал, заулюлюкал словоохотливый камень.
Конечно же, до Молчуна они не добрались. Но он добрался до кое-кого из них. В конце концов оставшиеся смекнули, что этак и вовсе не будет оставшихся, и дали деру, прихватив бригадира Уайлдбранд.
Чуть позже Молчун привел в конюшню десять лошадей. И он, и Вертуны были донельзя довольны собой. А вот довольна ли была ими Душечка? Я бы за это не поручился.

68

Закончился снегопад, очистилось небо, залившись почти невыносимо яркой синевой. К этому времени Хромой взобрался на гребень холма и наконец-то увидел свою цель. Тишина ему не понравилась. И безжизненность тоже. Даже птицы куда-то запропастились. А почему от Весла валит дым, причем так обильно? Все городские очаги не дадут столько чада.
Да и не важно. Наплевать. Взятый слышит зов зачарованного серебра так ясно, словно рожден им обладать. Словно клин выкован для Хромого и больше ни для кого. До цели рукой подать, и те, кто не рад приходу древнего колдуна, своей мышиной возней не помешают ему обрести могущество, принадлежащее ему по праву.
Он двинулся дальше, но уже не бегом, а широким шагом, уверенный в себе – но и настороженный. Его тревожило безмолвие, и горизонты казались покровами, под которыми затаились полчища врагов.

69

Жабодав – не единственное чудовище, бежавшее по следу Хромого; были и другие, большая разномастная свора. Но Пес находился впереди, возглавлял погоню, и только он не нес на спине седока – грозного обитателя или обитательницу Башни. Жабодав – разведчик, самый сильный боец – чаял еще до исхода этого дня войти в анналы истории как убийца последнего из Десяти Взятых, как тот, кто наглухо запер дверцу в глубокую древность.
Он взобрался на гребень низкого холма и впервые увидел Весло. Потревоженный снег сказал ему о том, что здесь задерживался и Хромой. Да вот и он сам – одинокая крапинка движется вдалеке по девственно белому покрову.
Пес припал на брюхо, уменьшив тем самым свой силуэт, и вслушался в безмолвие. Заметил ползущий из города дым, не упустил из виду и то, что все постройки и деревья вне городской стены убраны, там теперь белая гладь. Поддавшись на миг непонятной тревоге, оглядел горизонт – будто не макушки деревьев вдали, а шлемы и копья застывших в тесном строю легионеров.
Позади толпились его спутники. Дождавшись, когда крапинка скроется на темном фоне городской стены, все дружно двинулись вперед, навстречу победе или поражению, постепенно растягиваясь в линию.

70

Сидя в ледяных потемках, Смедз выбивал зубами барабанную дробь. Ныл пустой желудок, было страшно. Внушать себе, что причины тряски и боли – холод и голод, удавалось плохо. Свербила жуткая мысль: а ну как это холера?
Все вокруг было заполнено дымом и запахом сожженных трупов. Смерть в эту ночь собрала богатый урожай. В городе более-менее сносно питались только солдаты. Болезнь без труда проникала в ослабленные тела.
Смедз смотрел на мостик над канавой и гадал, придет ли Рыба и что делать, если не придет. Постепенно он убедил себя, что остался последним из четырех подельников и что величайшее сокровище в мире не спасло его от нищеты. Точно крыса, он ютится в клоаке. Вот уже в десятый раз ищет в мешке забытую корку хлеба – и, конечно, ничего не находит, кроме добытого в Курганье золота и серебра. Целое состояние – но с какой легкостью Смедз отдал бы его за сытный обед, теплую постель и уверенность в том, что всяческие страсти и напасти забудут его имя.
Он вздрогнул. Размечтавшись, не заметил, как двое мужчин пришли на мостик. Один из них похож на Рыбу.
Вот Старик дал условный знак – сейчас оставит второго на месте, а сам спустится к напарнику. Смедз засунул мешок в заранее найденное отверстие – туда, где вывалилось несколько камней из облицовки и грунтовые воды промыли полость в земле. Теперь надо пробежать сотню ярдов до конца крытого участка канавы, к свету.
На полпути он споткнулся о труп, над которым успели хорошенько потрудиться крысы. Но Смедз настолько привык ко всей этой жути, что просто поспешил дальше, не уделив мертвецу даже коротенькой мысли. Он выбрался из канавы и, увязая в снегу, добрался до условленного места встречи, которое нельзя было увидеть с моста – мешал бугор шестифутовой высоты.
Рыба принес внушительных размеров холщовую синюю сумку.
– Порядок? – прохрипел Смедз.
– Да вроде все честно. Здесь первая треть, а еще еда, одежда, одеяло и кое-какие мелочи. Тебе пригодится.
У Смедза потекли слюнки. Но он спросил:
– Что теперь?
– Идешь на мост, берешь вторую треть, говоришь ему, где искать клин. Я наблюдаю из укрытия. Будут заморочки – я его выслежу и пришью. Вперед. Давай закончим дело.
Смедз взглянул на Старика, пожал плечами и зашагал к мостику. Даже сам от себя не ожидал такого хладнокровия. Наверное, уже привык попадать из огня да в полымя. Вон как достойно вел себя в плену у мятежников. Его так и не сломали.
Человек на мостике стоял, прислонясь к перилам и глядя в пустоту. Без любопытства он посмотрел на Смедза, когда тот приблизился. Ногой незнакомец придерживал синюю сумку. Смедз подступил бочком и облокотился о перила по другую сторону от сумки.
Незнакомец был моложе, чем ожидал Смедз, и принадлежал к совершенно незнакомой расе. Легко догадаться, почему он взял себе имя Изгой.
– Смедз Шталь.
– Да. А ты, я гляжу, честный. Такие люди нынче редкость.
– Было время убедиться в пользе игры по правилам. В мешке вторая треть. У тебя есть то, что мне нужно?
– Городская стена. Сто восемьдесят два шага к востоку от северных ворот, под двадцать шестой амбразурой, в кладочном растворе за блоком, который примыкает к торцу заглубленной балки боевого хода.
– Понятно. Спасибо. Всего доброго.
Смедз подхватил сумку и чесанул что было духу.
– Порядок? – спросил Рыба.
– Ага. Что дальше?
– Дальше? Я иду к нему, и мы выясняем, правду ли ты сказал. Если да, он мне отдает последнюю треть. Если нет, убивает меня и спускает на тебя всех собак.
– Слушай, а может, рванем? Того, что есть, нам хватит.
– Он не кидает – считаю, и нам не резон, иначе надолго застрянем в Весле. А так будем знать, что хоть кто-то на нас не охотится. Возвращайся в свою нору, а я иду на мост.
– Ладно.
Смедз уже был готов нырнуть в канаву, когда по всему городу заревели рога. Пришел Хромой.

71

Ворона осенила идея. Блестящая! Спасительная! Он раздобудет клин, и тогда Душечка сменит гнев на милость.
Парня маленько заклинило. Он ни с кем не поделился своим замыслом, кроме Братца Медвежонка, которого уговорил идти вместе с ним. Начало вышло удачное – они не встретили серых патрулей. До городского центра добрались как раз вовремя, чтобы увидеть выходящих из храма Изгоя и дедугана – Ворон и тут не просчитался. Проследовать за этой парочкой было несложно.
И вот Изгой и его спутник стоят, опершись на перила пешеходного мостика, перекинутого через большую дренажную канаву. Ворон и Братец Медвежонок наблюдают издали. Вокруг канавы – голый пустырь. Ворону очень хочется подобраться поближе, но это невозможно сделать незамеченным.
– Какого черта они топчутся? – спросил Вертун.
– Похоже, ждут.
Старикан вдруг отошел и исчез на пустыре за канавой. Через пять минут на мостик пришел другой мужчина, поговорил с Изгоем и убежал обратно с сумкой в руке.
– Все, хана, – сказал Вертун. – Хорошенько сгибаемся, целуем себя в анус и говорим «прощай, клинышек».
– Клин еще не у Изгоя, – буркнул Ворон. – Поглядим, что будет дальше. А вот и первый!
К Изгою возвращался старик. Потом они не разговаривали, просто стояли рядом.
– Смотри, – указал Ворон.
Укрытие, из которого они с Вертуном наблюдали, футов на десять возвышалось над мостом. Этой высоты хватало, чтобы видеть голову и плечи человека, идущего по снегу в северном направлении. От стоящих на мостике его скрывал бугор. Человек нес две синие сумки.
Тревожные рога вспороли тишине брюхо. Двое сошли с моста.
– Нам тоже пора… – заговорил Вертун.
– Подожди! – У Ворона в глазах появился опасный блеск. – Изгой будет занят с Хромым. Догоним парня с сумками, и он нам скажет, где спрятан клин. Может быть, доберемся туда первыми.

72

Возвратясь в дренажную канаву, Смедз спрятал сумки в нишу, где уже лежал его мешок, взял пару солдатских одеял, плотную куртку, нож, снедь и бутылку бренди. Поел, хлебнул для сугреву, послушал рога. Они ревели как оглашенные.
И вдруг донесся иной шум. Совладав с ужасом, Смедз весь обратился в слух. Прикинул, что звуки летят с той стороны, где лежит труп. Это не крыса приближается, а кто-то гораздо крупнее.
Смедз осторожно встал, набил карманы едой, накрыл сокровища одеялами – и замер.
В канаве появился мужской силуэт. Один из тех мятежников. Прав был Рыба – эти сволочи просто так не отстанут.
Человек приближался.
Смедз втиснулся в нишу, где лежали его вещи. Очень сомнительное укрытие, но он рассчитывал, что глаза незнакомца не скоро привыкнут к темноте после яркого света.
Так и вышло.
Человек продвигался ощупью, пока не поравнялся со Смедзом. Тот высунулся и перерезал ему горло.
Человек забился и запищал, как подстреленный кролик. Смедз выбрался из ниши и двинулся к выходу из крытой части канавы. На звуки, догонявшие его, не обращал внимания. Потом дождался, когда глаза привыкнут к свету, и осторожно пошел дальше, готовый к любым сюрпризам.
Стена канавы здесь была почти вертикальной, двенадцати футов высотой, выложенная камнем и покрытая инеем. Сюда намело изрядно снега, в нем вязли ноги. Позади в потемках раздался злобный рев, придав энергии мышцам и цепкости рукам и ногам. Смедз выбрался наверх.
Откатываясь от края канавы, он услышал чужое приближение. Встал, замер в ожидании.
Над краем поднялась разъяренная физиономия. Смедз ударил ногой изо всей силы и попал точно в середину лба. Преследователь опрокинулся. Смедз заглянул в канаву, увидел почти утонувшего в снегу человека. Погладил нож в кармане куртки, но раздумал спускаться – на него смотрели остановившиеся возле мостика мужчина и несколько детей.
– Чтоб ты насмерть задубел, сучара!
В сердцах он пнул снег, повернулся и зашагал прочь.
Впервые за неделю у Смедза было легко на душе – и плевать он хотел на то, что для него припасло будущее.

73

Когда рога сыграли тревогу, Душечка пришла в неистовство. Никогда я не видел ее такой разъяренной, а причина – исчезновение Ворона и Медведя. Что бы ни планировала Белая Роза, для чего бы ни заставляла нас переодеваться, она рассчитывала, что помощников у нее будет больше.
Остались только я, Молчун, Боманц и Коротыш Вертун. Пехтура скончался полчаса назад.
Она затопала ногами и сказала на языке глухонемых:
– Мне он не нужен! И без него раньше справлялась! Готовьте лошадей. 
Душечка надела через голову кольчужную рубашку длиной по колено, поверх нее – белый табард. Пристегнула совсем не женский меч. Никто не посмел возражать – так грозно она рычала и гримасничала.
Боманц помог ей и мне усесться верхом. Коротыш вручил ей пику, которую соорудил из найденного возле конюшни хлама. Душечка привязала к древку свой флаг, свернула его. Если ее и беспокоила рана, она ничем этого не выдавала.
Молчун решил помериться силами с непогодой, но под напором ветра не то что идти – на ногах удержаться было трудно. Пришлось вскочить на коня – пешком колдун безнадежно отстал бы от нас.
Мы тронулись в путь. Выехав из конюшни, Душечка остановилась, взглянула на небо и вроде осталась довольна. Я тоже задрал голову – в вышине парила птица, то ли ястреб, то ли орел, с такого расстояния не разобрать.
Душечка дала лошади шенкеля. Она не поделилась своими намерениями с нами – видать, опасалась, что остановим. Наверное, мы бы так и сделали, даже не постеснялись бы ее связать.
Догнав ее, мы перестроились. Ближе всех к ней теперь ехали два колдуна, способные защитить ее своим искусством.
Белая Роза повела нас на голоса рогов, в ту сторону, откуда надвигалась беда.
Рехнулась девка!
У имперцев было несколько минут форы, но мы их догнали. Объехав ту часть города, что примыкала к юго-восточной стене, увидели сотни спешащих солдат. Боманц с Молчуном сотворили и погнали вперед страшенный звук, сметая всех с нашего пути. Мы выскочили на свободное пространство возле стены. Душечка поскакала прямо по длинному пандусу, предназначенному для подъема тяжелых машин на стену. Солдаты вынуждены были спрыгивать, освобождая ей дорогу.
Я сказал себе, что год выдался волнующим, богатым на приключения, но теперь настало время умирать.
И вот мы скачем по стене, солдаты разбегаются вправо и влево. Я заметил Хромого, идущего к Веслу в гордом одиночестве.
Душечка резко натянула поводья, ее конь взвился на дыбы и заржал. Она развернула алый шелковый стяг с вышитой белой розой. Вмиг наступила гробовая тишина. Оцепеневшие имперцы выпучили глаза, даже Хромой придержал свою грозную поступь и прикипел взглядом к знамени.
Тишину разорвал крик орла – все-таки это орел. Хищник ринулся вниз. Прежде чем он приземлился на плечо Душечки, едва не сломав ей кости, она вытянула руку, показывая за стену.
Все повернули головы. Там взмывали летучие киты – три, пять, шесть, семь, восемь! Из укрытий хлынули сотни, эскадроны, полки кентавров, стук их копыт слился в сплошной гром, нимало не приглушаемый снегом. Батальоны деревьев один за другим двинулись к городу. С китов соскальзывали скаты, ловили восходящие потоки воздуха. Их многочисленные собратья уже парили над городом у нас за спиной, давая понять всем жителям и защитникам, что Весло в осаде.
Душечка привстала на стременах и окинула взглядом окрестности, высматривая не согласных с тем, что сегодня день Белой Розы.
А за стеной взрывались снежные поля, появлялись говорящие камни. Четкими рядами вставали столбы, обозначая каркас стены, которой предстояло сомкнуться вокруг Хромого.
Да будь я проклят, если бог-дерево не приступил к подготовке в тот же день, когда мы прибыли в Весло!
Душечка опустилась в седло. Она была удовлетворена. Все, даже Хромой, смотрели на нее и ждали, что будет дальше.
Боманц стоял лицом к северу – бдительный страж, которого никакая сила в мире не отвлечет от дозорной службы. Молчун точно так же застыл на стене, но лицом к югу. А мы с Вертуном пытались уследить сразу за всеми сторонами горизонта.
– Ящик, – обратился ко мне Боманц, – передай ей, что идет Изгой.
Я заставил коня задом подъехать к Душечке и остановился так, чтобы она видела мои руки, при этом не упуская из виду Хромого и свои разворачивающиеся войска. Сказал насчет Изгоя; она кивнула. Потом я сообщил, что заметил южнее и севернее Осеннюю Паутинку и Паучью Шелковинку – они следят за нами, держась на почтительном расстоянии. Душечка опять качнула головой с невозмутимым видом.
К нам пешком, не торопясь, приблизился Изгой. Он явно был намерен вести себя вежливо, пока не оценит со всей возможной точностью расклад сил. Меня поразил его юный облик – а ведь я видел Госпожу, которая в свои четыреста выглядела двадцатилетней. За Изгоем тенью следовал старикан, подрезавший меня и Душечку.
Изгой подошел и хорошенько огляделся. Он не выказывал никаких чувств, разве что задержал взгляд на Шелковинке и Паутинке, словно предостерегал их от рискованных шагов.
– Эффектное зрелище, – сказал он нам с полнейшим равнодушием. – Не ожидал. Я Изгой. Кто вы? И кто будет вам переводить?
Ни дать ни взять случайная встреча, два незнакомца вежливо представляются друг другу.
Боманц и Молчун всматривались в даль, Вертун плохо знал язык глухонемых. Оставался только старина Ящик.
– Переводить буду я. – И указал на Душечку. – Белая Роза.
– Это я уже понял.
Я не собирался больше никого называть, но Боманц решил по-другому.
– Боманц, – сказал он. – Пробудивший.
Изгой выказал некоторое удивление. Боманц – личность авторитетная, правда, считается, что он давно на том свете.
Я указал на Молчуна:
– Молчун. Служил в Черном Отряде. А я Филодендрон.
Вертуна я не назвал, хотелось оставить какую-никакую пищу для Изгоева воображения.
– Полагаю, вы здесь по той же причине, что и все остальные?
Я заметил, как он косится на Хромого. Взятый тем временем оценивал ситуацию и прикидывал свои дальнейшие действия.
Мы поговорили с Душечкой, и я перевел Изгою:
– Серебряный клин. Чего бы это ни стоило, бог-дерево не допустит, чтобы он достался тому, кто стремится заполучить его силу.
– Я с этим согласен, – произнес Изгой.
Казалось, равнина исторгла все, что в ней было сверхъестественного. Интересно, на огороде осталось хоть одно пугало?
– Но вон та тварь, – указал Изгой на Хромого, – наверняка придерживается другого мнения.
Душечка сделала несколько жестов, и я перевел:
– Если ты ее не уничтожишь, это сделаем мы. Праотец говорит, что Хромой слишком долго мучил себя и мир. Надо положить этому конец.
Изгой собирался что-то сказать, но ему не представилось такой возможности. Должно быть, Хромой хорошо слышал нашу беседу и его взбесило, что все желают сделать его достоянием истории.
Он уже был готов что-то предпринять, но его опередила Паучья Шелковинка. Налетела, врезала ему сбоку, опрокинула вверх тормашками. В небо отвесно устремились его чары – с ревом, которому позавидует самый здоровенный бык во вселенной. Осенняя Паутинка ударила с другой стороны. На Хромого обрушился град метательных снарядов. С юга полетели по дуге светящиеся красные шары, и только сейчас я заметил в той стороне черных всадников верхом на неописуемо мерзкого вида тварях. И вроде даже опознал в этой толпе нашего старого приятеля, Пса Жабодава.
При падении красных шаров земля содрогалась, будто по ней топал великан, и на снегу возникали черные дымящиеся воронки.
Изгой спокойно стоял и наблюдал, держа руки в карманах. Моя компания тоже оставалась неподвижной.
В парадном строю, с музыкой, блестя надраенными доспехами, подошли «Ночные хищники». Они с помпой распределились по стене, хотя это была всего лишь смена караула. Бригадир Уайлдбранд в безупречном мундире чеканным шагом приблизилась к Изгою.
Стих рев. Никто из атаковавших не причинил Хромому маломальского урона, зато и сами они не понесли потерь.
Уайлдбранд посмотрела на нас с Душечкой, и я подмигнул. Бригадир опешила, и тогда я испробовал другой подход:
– Милашка, после работы чем занимаешься?
Она меня отшила. Ну и ладно, ей же хуже. Да и старовата для меня эта цыпа.
Пока бригадир и Изгой обсуждали тактические вопросы, на нас упала тень. Это самый старый кит занял позицию над нашими головами, не очень высоко. Что ни говори, эффектное зрелище. Изгой и Уайлдбранд осеклись – похоже, он встревожился посильнее, чем она. Потом возобновили разговор. Я посмотрел за стену: Хромой явно что-то затевал. Черные всадники спешились, их «кони» скрылись с глаз, в том числе Пес Жабодав. Воины в темном обступали Хромого. Я заметил, что говорящие камни, ходячие деревья и кентавры двигались следом за ними.
Внезапно Хромой ринулся в нашу сторону, на бегу окутываясь колдовским черным облаком. Снова Взятого атаковали всеми силами и средствами, но его это нисколько не смутило. Он разбежался, прыгнул, ударил ногами в стену – и пробил дыру футов пятьдесят шириной.
В дело вступил Изгой, и на противника обрушился бесконечный поток пламени.
Когда мы виделись с Хромым в последний раз, огонь ему не пришелся по вкусу. Но сейчас колдун не имел ничего против, разве что ему труднее было целиться.
Он хотел развалить стену в том месте, где находились мы. Ударил еще дважды, справа и слева от нас, и отошел покумекать, что делать дальше.
Изгой прекратил обстрел, от которого было мало проку. Тотчас «Ночные хищники» приступили к заделыванию проломов.
На месте Хромого я бы живо смекнул: надо проскочить через одну из пробитых дырок и разделаться с главными врагами. Но враг и сам додумался – он был не намного глупее меня.
От снежного покрова не осталось живого места, и все же Взятый набрел на нетронутый участок, пока выбирал, в какое отверстие лезть. Из-под земли выскользнули полсотни скользких зеленых щупалец, вцепились в него и попытались растерзать. Вокруг вскипел снег, на Хромого накинулся Жабодав со своей стаей монстров. Ухватил колдуна челюстями за башку, вознамерившись ее оторвать.
Хромой страшно ревел, пока кто-то не ухитрился засунуть ему в пасть копыто. Люди, которых чудовища доставили к полю битвы, кинулись на подмогу.
Изгой и близнецы не обращали на драку внимания. Они стояли лицом к городу и дружно делали призывные жесты. Над центром Весла поднялось что-то вроде стаи птиц и направилось к нам. Когда стая приблизилась, я увидел, что это никакие не птицы, а всевозможный древесный мусор.
Дрова перелетели через стену и сложились в огромный костер. Это чтобы поджарить Хромого? Так ведь понятно уже, что огонь ему нипочем.
Нет, вслед за дровами прибыл исполинский котел, устроился поверх пирамиды. Примчалась и большущая крышка, повисла в ожидании.
Внизу черные кавалеристы ввязались в драку. Все, кто там собрался, силились изрубить, растерзать Хромого на куски.
– Ты, случайно, луком не богат? – обратился я к Вертуну. – А то бы в супец покрошили.
– Вот это настрой! – Бригадир Уайлдбранд подмигнула, когда я обернулся к ней.
Настрой? Ерунда, нет у меня никакого настроя. Это даже не моя война, если подумать. Да и бедро страсть как болит – того гляди, свалюсь с ног.
Хромой откусил копыто, выплюнул и заревел – наверное, смертный крик вселенной будет не так кошмарен. Во все стороны полетели тела и куски тел. Удержался только Пес Жабодав. Они с Хромым катались, рыча и визжа, а другие, кто остался жив, возвращались в эту куча-мала.
Оценив урон, Изгой повернулся ко мне:
– Для нас он слишком силен, да я и не особо рассчитывал его одолеть. Поучаствуете?
Я повернулся к Душечке:
– Помощи просит.
Она кивнула и снова перевела взгляд на поле битвы.
Я уже перестал ждать ответа, но Душечка вдруг сделала несколько сложных жестов. С плеча сорвался орел, захлопал крыльями, взмыл. Я понял, почему Изгой решил, что Хромой ему не по зубам. Какой-то монстр попытался повторить фокус с копытом, чтобы заткнуть фонтан заклинаний. Пес Жабодав сидел у Взятого на закорках, вцепившись всеми четырьмя лапами и не выпуская из зубов голову, которую ему удалось развернуть почти кругом. Но у других никак не получалось обездвижить Хромого, чьи глиняные конечности производили страшное опустошение.
Громадная тень все сгущалась, к нам спускался кит. Я уже чуял его.
Он сбросил щупальца и обхватил Хромого, не стараясь при этом уберечь посторонних. В его объятия угодил Пес Жабодав, пара других монстров и несколько человек, – эти были раздавлены, не успев даже пикнуть. Летучий кит запросто выдергивает из земли пятисотлетний королевский дуб.
Исполин разорвал свою добычу на мелкие кусочки и сбросил в котел.
Все-таки грубая сила иногда бывает достойна доброго слова.
Громыхнула крышка, лязгнули зажимы, под костром заревело пламя. Интересно, как теперь будет выкручиваться Хромой? Хотя он попадал и в более серьезные переделки.
Я взглянул на Изгоя:
– Так что насчет серебряного клина?
Вопрос не вызвал у него воодушевления.
– Ты не одолел Хромого, не одолеть тебе и нас.
Он сосчитал летучих китов, говорящие камни, ходячие деревья, кентавров и скатов и сказал:
– Это верно. Но разумно ли отдавать оружие, которое вам послужит для разрушения империи? У меня хорошие солдаты, а у воюющих всегда побольше шансов на победу, чем у невоюющих.
Я не нашелся с ответом и передал слова Изгоя Душечке. Все, кто нас видел, ждали, каким будет следующий ход, и оттого, что Хромой вышел из игры, напряжение нисколько не ослабло.
Душечка отдала мне флаг, чтобы жестикулировать обеими руками. Странное было ощущение – словно я возглавил движение, причастным к которому себя не считал. «Речь» Душечки была длинной.
– Мы никому не позволим воспользоваться клином. Бог-дерево приготовил место в бездне между вселенными, забрать оттуда клин способна лишь сила, превосходящая ту, которая заключена в нем. 
Надо понимать так, что злодей, способный вернуть клин, просто не захочет с ним возиться, – штуковина недостаточно гадкая для него.
Изгой огляделся, пожал плечами и сказал:
– Меня это устраивает. Мы тоже намеревались изолировать его, но наш метод не столь надежен.
Тут полыхнуло, и его последние слова утонули в треске. Встрепенулся Боманц. Над нами Осенняя Паутинка сделала пару пьяных шагов и свалилась со стены.
– Не согласилась с решением, – пояснил старый колдун.
Изгой напряженно смотрел на Паучью Шелковинку, застывшую посреди рывка. Она медленно расслабила мышцы, опустила взгляд. А через минуту отправилась узнавать, как дела у ее сестрицы.
Я посмотрел на Боманца. Старик был очень доволен собой.
Кстати, о стариках. Куда подевался дедуган, который пришел с Изгоем?
Смылся. А я проглядел.

74

Ворон приходил в себя медленно. Его трясло, он плохо соображал. Память сохранила мелькнувший башмак и свирепый удар. В голове яростно полыхала боль. Разнылось бедро. Но конечностям было тепло. Так бывает, когда замерзаешь насмерть, вспомнил он.
На миг Ворон поддался панике. Задергался, пытаясь встать, и обнаружил, что руки и ноги подчиняются не слишком охотно. Он успел натерпеться страху, прежде чем заставил рассудок работать.
Ворон выкарабкался из сугроба, мало-помалу утвердился на ногах. Ощупал себя, соскреб с лица мерзлую кровь. Ох и здорово же ему вломил этот гад!
Но как ни крути, парни достойны уважения – весь мир против них, а они держатся стойко.
Преодолевая боль, он выполз из канавы. Огляделся, стоя на ватных ногах. Как же саднит старая рана! Кругом все изменилось. В небе – чудовище, вдали – ведьмины огни.
Это пришел Хромой. Началась битва. И в самой ее середке – Душечка.
А Ворона там нет.
Душечка решит, что он снова сбежал.

Ворон достиг места битвы как раз вовремя, чтобы увидеть падение Осенней Паутинки. Казалось, это происшествие всех успокоило. Хромой, должно быть, не представлял собой непосредственной угрозы.
Со стены спустилась толпа людей. Солдаты подвели коней к Изгою и бригадиру Уайлдбранд. В окружении взвода «Ночных хищников» начальство двинулось на север.
И как же это понимать? Верно, Душечка с Изгоем заключили сделку.
Ворон искал ее взглядом и не находил. У него все плыло перед глазами.
Близнецы о чем-то шептались, голова к голове, и бросали недобрые взгляды вслед уходящему отряду.
От ведьм так и веяло желанием отомстить, и Ворон решил держаться поближе к ним.

75

Когда по небу поплыли чудовища, Смедзу резко захотелось позаботиться о собственной шкуре. Не зная, где еще можно укрыться, он направился обратно к канаве. Парень, которому он саданул по лбу, лежал на прежнем месте, изредка вздрагивая. Смедз отошел в сторонку, притаился, решив посмотреть, что этот тип предпримет, когда очухается.
Через некоторое время тот пришел в себя, выбрался из канавы и побрел прочь. Вот и хорошо. Теперь есть где дождаться Рыбу. Смедз вошел в трубу с северного конца, дошагал до южного и сел ждать.
Очень не скоро показался Рыба, он остановился на мостике. Третьей синей сумки при нем не было. Хреново. Смедз свистнул – негромко, чтобы услышал только Рыба, – и осторожно помахал рукой.
– В чем дело? – спросил он, когда Старик подошел. – Где сумка?
Рыба объяснил. Смедз рассказал о собственных приключениях.
– Значит, ничего не остается, как мотать отсюда, – решил Рыба. – Давай заберем денежки. Пока идет потеха, может, выберемся через одну из брешей. Все дерутся за клин – будем надеяться, что им не до нас.
Они измазали в грязи синие сумки, прихватили мешок Смедза и направились к пролому. Весло превратилось в город-призрак, все живое спряталось за дверьми и ставнями, моля богов о спасении от ужасов, свирепствующих за крепостной стеной, и холеры, свирепствующей на улицах.
То и дело доносился стон очередной жертвы холеры, и Смедзу почему-то думалось об отчаявшихся призраках, а не о живых страдальцах.

76

Мы не добились от Изгоя ответа, где спрятан клин. Но и не похоже было, что этот колдун пытается извлечь для себя выгоду. Скорее всего, он хотел участвовать в драме до самого конца, играя не последнюю роль.
Вряд ли можно его за это винить. Я видел клин, когда тот был всего лишь большим гвоздем. Любопытно было бы посмотреть, насколько он изменился.
Изгой повел нас к северным воротам, взобрался на стену и стал расхаживать взад-вперед. Мы не отставали ни на шаг. Снаружи дружественные войска двинулись в северном направлении.
Изгой вдруг оживился, велел бригадиру Уайлдбранд перекрыть подступы к воротам со стороны города, а снаружи никого не впускать. У нас и так достаточно проблем с чертовым куском металла. Еще Изгой распорядился привести каменщиков и доставить тяжелые подъемные механизмы.
Подумать только, проклятый клин все это время прятался в стене. Стоит ли удивляться, что никто его не обнаружил?
Уайлдбранд разослала гонцов. Подошли «Ночные хищники». Я смотрел во все глаза. Был бы еще сильнее заинтригован, если бы небо не кишело монстрами.
На поиски рабочих и техники ушло два часа, еще час понадобился, чтобы все подготовить к разбору стены по камешкам. Столько времени провести в крайнем напряжении, конечно же, никому не под силу.
Мы расслабились. Боманц поинтересовался у Изгоя:
– Ты позаботился о топливе для костра? Засунуть Хромого в котел – идея хорошая, но его надо варить под давлением несколько дней. А огонь, похоже, слабеет.
Изгой посмотрел на юг. Боманц был прав. Изгой нахмурился, что-то пробормотал, сердито обратился к Уайлдбранд. И вот я уже наблюдаю, как мои друзья по ополчению бегут к котлу с охапками дров. Но толку от их возни немного.
Когда подготовка к выемке клина была закончена и подступы к тайнику надежно перекрыты и со стороны города, и извне, Изгой спросил у Душечки, не пора ли извлечь его на свет. Она распорядилась приступать.
Опять всех охватило волнение, но уже другого рода – словно у нас начисто иссякло терпение, и если бы кто-нибудь допустил непростительную ошибку, мы бы с радостью отвели на нем душу.
Загремели кувалды, кирки и ломы. Через десять минут из кладки вышел первый камень.
Уже на склоне дня рабочие добрались до слоя раствора, в котором лежал серебряный клин. Мигом враждебные и союзнические отношения были забыты, все столпились и уставились на обнажившуюся черную половину. Душечка приказала Молчуну вынуть его.
Он позаимствовал у каменщика молоток, надел тяжелые кожаные перчатки, взял кожаный мешок с подбивкой и чью-то старую рубашку, чтобы обернуть ею клин. Молчун не собирался играть в поддавки с проклятой штуковиной.
Душечка приготовила деревянный ларец. Молчун возился долго, и я отвлекся, чтобы поглазеть на огромный котел, поэтому упустил момент, когда возле меня поднялась суматоха.
Но зато от моего внимания не ускользнула суматоха у костра. Люди, подносившие дрова, вдруг кинулись врассыпную, как стайка мальков при появлении голодной хищной рыбины.
С котла слетела крышка. Из кусков тварей, во множестве угодивших в посудину, там слепилось одно чудовище, ощетиненное конечностями, которые торчали под самыми нелепыми углами. Оно перевалилось через край котла и шлепнулось в огонь.
За моей спиной кто-то заорал. Я резко повернулся. Худосочный «Ночной хищник» сшиб со стены бригадира Уайлдбранд. Второй такой же всадил в Изгоя нож. Первый уже несся на Боманца.
Осенняя Паутинка и Паучья Шелковинка!
Взмахнув руками, Боманц опрокинулся назад и вниз головой полетел в наметенный под стеной сугроб.
Одна лишь Душечка сохранила ясный рассудок. Выпустив из рук знамя Белой Розы, она выхватила меч, от души рубанула сбросившую Боманца ведьму и отправила ее вслед за колдуном.
Завизжала та, что ударила Изгоя. Кого другого этот визг запросто мог прикончить, мы же все только попадали.
Ведьма спрыгнула со стены – и давай рубить и резать Молчуна. Схватила клин, вскарабкалась назад, подняла над головой добычу и торжествующе завыла.
Будто из ниоткуда появился Ворон, ударил ее ножом в грудь и со второй попытки выбил клин из руки. Штуковина улетела за стену, в снег. Ворон и ведьма – уж не знаю, кто это был из сестер, – свалились туда же через секунду. Мой приятель решетил ей грудь, а она пыталась его задушить.
Между тем за крепостной стеной тварь из котла ковыляла, тащилась, ползла, будто не замечая сопротивления существ с равнины.

77

– Пора, – сказал Рыба Смедзу.
Они покинули укрытие и направились к ближайшему пролому с такой целеустремленностью, будто шли выполнять порученную богами миссию. Жителям с дикими от паники глазами было не до них. Взобравшись по груде обломков, Смедз и Рыба спрыгнули наружу и направились на юг.
На каждом шагу Смедз ждал беды. И лишь когда Весло скрылось за низким холмом, от сердца отлегло.
– Да будь я проклят! Справились! Видят боги, мы выбрались!
– Все еще может пойти прахом в любой момент, – предостерег Рыба. А потом ухмыльнулся. – Но еще ни разу в последние месяцы будущее не выглядело таким светлым.

78

Ворон кувырком летел со стены вместе с вопящей колдуньей, и взгляд выхватывал то несущуюся навстречу землю, то возмущенно ревущего кита, чья попытка схватить вылезшую из котла тварь позорно провалилась.
Ворон грянулся оземь. И ощутил, как его лезвие достигло хребта ведьмы, прошло между позвонками.
Его правая нога угодила под женщину и сломалась. Оба взвыли, ударившись головами и разбив друг другу лицо.
Все же Ворону повезло больше: он остался в сознании, даже сохранил каплю воли. Этого хватило, чтобы отползти на несколько футов и прикинуть, насколько серьезно пострадала нога. На сложный перелом не похоже – больно, но терпимо.
Кругом лежали бездыханные тела. Только Боманц вроде шевелился.
Ворон навалил на ногу снега, утрамбовал. Немножко полегчало. Наверху кричали люди. Ворон увидел там Ящика – тот прыгал, махал руками. Ворон поглядел туда, куда показывал Ящик.
Приближается тварь из котла. Она уже меньше чем в ста ярдах, и никто не в силах ее остановить. Скаты лупят молниями, а ей хоть бы хны. Тварь думает только об одном: надо завладеть серебряным клином.
Ящик требовал, чтобы Ворон добрался до клина, опередив монстра, и закинул его на стену. Боманц перевернулся на живот, встал на четвереньки, потряс головой. Неловко огляделся, увидел чудовище и сделался белым как снег.
– Я попытаюсь его задержать, – прохрипел он, – а ты найди клин и отдай Душечке.
Он кое-как встал и побрел навстречу твари.
Глядя на чудовище, Ворон предположил, что это уже не Хромой, хотя его ведет безумие, властолюбие и злоба Взятого.
Он огляделся в поисках клина. Как же болит нога! Таких мучений не причиняла даже рана от стрелы, которую Госпожа вручила Костоправу.

79

Похоже, наши настойчивые просьбы проникли Ворону под черепушку. И слава богам, а то я уже хотел спуститься.
Конечно, Душечка бы не позволила.
– Кажись, у него нога сломана, – сказал я.
Она кивнула.
Боманц огрел тварь из котла мощным прадедовским заклинанием. Она остановилась, даже шмякнулась на брюхо. Полежала, накачиваясь злобой и противно скуля.
Двое «Ночных хищников» вернули на стену Уайлдбранд. У нее была сломана рука и несколько ребер, но она, бледная как смерть, изъявила готовность драться.
– Похоже, ты теперь здесь высший имперский чин, – сказал я ей.
Она взглянула на сцену битвы и ответила утвердительно – тоном, который говорил о полном отсутствии идей. С неба свалился говорящий камень, грохнулся об стену.
Да это же мой старый кореш со шрамом! Он явился за распоряжениями Белой Розы.
У Белой Розы не было никаких распоряжений.
В снегу барахтался Ворон. Тварь из котла снова двинулась вперед. Вокруг нее носились кентавры, метали дротики. Чары Боманца размягчили ее защиту, и большинство дротиков достигло цели. Тварь теперь смахивала на дикобраза. Но она то ли не чувствовала угодивших в нее снарядов, то ли ей было наплевать. Фанатизм, помноженный на одержимость, – страшная сила.
Боманц снова применил колдовство, и тварь аж задымилась; вспыхнули дротики. Но чародей не вывел чудовище из игры, а лишь задержал.
Старик повернул к нам голову, пожал плечами: что еще я могу?
А Ворон все рылся в снегу, подволакивая сломанную ногу. Глазеть на подступающую смерть ему было недосуг. Он или успеет найти клин, или не успеет.
– Вот мы тут стоим и бездельничаем, – сказал я бригадиру. – Так почему бы не спустить веревки, чтобы вытащить моих друзей?
Молчун был уже на ногах, но выглядел так, будто в нашем мире он присутствовал лишь на десять процентов. Сущий безумец, пускающий слюни.
Мои слова Уайлдбранд приняла за горячечный бред. Чтобы она, да хоть пальцем шевельнула ради спасения мятежников?!
– У нас тут стая голодных летучих китов, – напомнил я ей.
Менгир со шрамом метнулся к ближайшему и тотчас с хохотом вернулся к нам. Кит пошел на снижение. Наградив меня классическим убийственным взглядом, Уайлдбранд приставила несколько своих подчиненных к лебедке, с помощью которой мы недавно разбирали стену.
– Мы тебя поднимем, готовься! – прокричал я Молчуну.
Тот даже ухом не повел. Он собирался преподнести Хромому какой-то сюрприз.
Его опередил Боманц. Старик попытался нанести свой коронный удар и отскочить с пути твари. Ни то ни другое ему не удалось.
Тварь навалилась, прошлась по нему. Он разок крикнул, и скорее это был крик ярости, нежели боли или ужаса.
Улыбаясь сквозь слезы, Молчун взглянул на Душечку, отвесил ей легкий поклон – и прыгнул.
Чертов безумец!
Он обрушился на тварь со спины. Плоть разлетелась брызгами и вспыхнула, точно нефть, но пламя было зеленым. Тварь покатилась – вперед, вперед, вперед, – устилая землю кусками своего мяса.
А Ворон все еще искал клин.
Беззвучно роняя слезы, Душечка лупила кулаком по камню. Да так сильно – я испугался, как бы не сломала себе чего. Вдруг она резко повернулась ко мне, показала знаками:
– Сейчас монстр слаб как никогда, но еще немного, и вернутся силы. Пусть им займется летучий кит. 
Мне не пришлось переводить распоряжение, менгир умел читать знаки. Он унесся прочь. А когда вернулся, летучий кит уже рвал тварь на куски.
– Если вернем в котел этого гада, – обратился я к Уайлдбранд, – ты сможешь поддерживать огонь?
– Делай свое дело, я займусь своим, – ответила она со сварливостью торговки рыбой. – Как ты собираешься вернуть крышку?
– Ну, это просто. Шрам, передай кому-нибудь из крупных летунов, чтобы накрыл посудину. Заодно пусть дровишек притащит, несколько сотен тонн.
Уайлдбранд пристально посмотрела на меня и умерила недовольство:
– А ты, пожалуй, неглуп.
Подчиненные помогли ей спуститься.
На южной стороне, там, где проломы, поднялась суматоха. Люди хлынули наружу, и серые не могли остановить эти потоки. Впрочем, они и не пытались.
Тварь отправилась в котел. С финальным звоном опустилась крышка.
И тут закричал Ворон. Он нашел серебряный клин. Или клин нашел его.
Я посмотрел на Душечку – она снова била по стене. Оба кулака в крови.
Ворон схватился за клин голой рукой!
Он поднялся на ноги. На сломанную ногу! Воздел клин, нацелил на нас. Я завопил от ужаса.
Ворон посмотрел на меня. Я его не узнал. С ним произошла разительная перемена. Он страшно захохотал:
– Клин мо-о-ой!
У него были глаза Властелина. Эти глаза излучали безумие и силу – я такое видел в Курганье, в тот день, когда Госпожа повергла своего мужа. Это были глаза Хромого, готового насладиться смертными муками мира, не дарившего ему ничего, кроме боли. Это были глаза злодея, который долго пестовал в себе ненависть – и вдруг обрел возможность вытворять все, что ему вздумается, не страшась наказания.
– Мо-о-ой!!! – хохотал Ворон.
Я взглянул на Душечку. Еще никогда я не видел на ее лице такого горького отчаяния.
Она собралась с духом и отдала приказ.
Я отрицательно покачал головой:
– Не могу.
– Мы должны!  – бледная как полотно, сказала она.
По ее лицу текли слезы. Она тоже не желала такого исхода. Но дело необходимо довести до конца, иначе получится, что напрасно мы боролись и несли потери, напрасно прошли через ад.
Когда-то давно Ворон учился колдовству.
Недолго – но достаточно, чтобы замарать свою душу. Клину удалось пробиться через это пятнышко тьмы, проторить путь для великого зла.
– Сделай это!  – повторила Душечка.
Да будь ты проклята! Это же мой лучший друг! И будь проклят камень со шрамом! Он мог в любой момент приказать своим, но ждал, не оставляя нам выбора, – не хотел, чтобы мы потом винили его обожаемого Праотца.
– Убей его, – сказал я, – пока зло не овладело им полностью.
Менгир даже не шелохнулся.
Но внизу кентавр взмахнул рукой. Мелькнул дротик. Острие вошло в висок Ворона и вышло из другого.
Больше мой кореш не воскреснет из мертвых. В этот раз его гибель – не трюк.
Я сел и замкнулся в себе. Если бы по пути на юг я меньше себя жалел, может, мы бы догнали Костоправа и не оказались здесь? Теперь мне до конца моих дней носить на закорках тяжелейшую вину.
У Душечки были собственные причины есть себя поедом.
Один лишь Вертун в эти минуты думал о деле. Он забрал у Душечки ларец, спустился с помощью лебедки, вынул из руки Ворона клин. Вернулся, поставил ларец возле Душечки, подошел ко мне и сказал:
– Ящик, скажи ей, что я ухожу. Сыт по горло. Так и передай.
Он пошел прочь. Должно быть, решил искать брата, который отправился вместе с Вороном и не вернулся.
Я не считал себя вправе его осуждать.

80

Смедз водрузил последний булыжник на каирн. Иссякли слезы, утих гнев. Конечно, несправедливо, что Рыба, на которого охотились самые отъявленные негодяи на свете, умер от холеры, но в жизни и не бывает справедливости. Будь иначе, над могилой Старика стоял бы Тимми Локан, а не Смедз Шталь.
Смедз пошел дальше, в город Розы. Уже через год он стал уважаемым членом общества, владельцем небольшой пивоварни. Не бедствовал, но и не шиковал, чтобы не привлекать к себе лишнего любопытства. О его прошлом не знала ни одна живая душа.

Эпилог

Сколько бы раз я ни обошел вокруг, проделанная богом-деревом дыра в «бездне» смахивала на кусок черного шелка, подвешенный в ярде над землей. Ее вполне устраивали два измерения, и становиться трехмерной она не желала.
Душечка принесла ларец с серебряным клином и бросила в эту дыру. Туда же отправился и собственноручно изготовленный нами ящик с тем, что осталось в огромном котле после недельной варки и последующей сушки.
Черный круг исчез, как будто цирковой фокусник резко втянул шелк в свой рукав. Только после этого мы занялись собой, а то ведь уже и забыли, когда мылись в последний раз. Душечка поводила меня по лабиринту кроличьих нор, где много лет укрывались Черный Отряд и повстанческая армия. Ну и круть! Ну и жуть! И натерпелись же бедняги! Куда бы ни забросила их судьба, пусть им живется хорошо, не хуже, чем мне.
Однажды между мной и Душечкой случилось то, что неизбежно случается между мужчиной и женщиной. Потом она надела платье крестьянки. Ни кольчуги под ним, ни даже припрятанного ножа.
– Что дальше?  – спросил я.
– Белая Роза мертва,  – ответила она. – Для нее больше нет места на земле. И в ней больше нет нужды. 
Я не стал спорить. Война Белой Розы – не моя война.
У меня было на примете занятие получше. Праотец уважил просьбу и доставил нас туда, где можно ознакомиться с последними достижениями в области картофелеводства. Там ничего не изменилось, разве что сильно постарели люди, которых я знал.
Внуки, конечно же, не поверят ни единому слову из нашей истории. Но обязательно полезут в драку, если кто-нибудь усомнится в том, что это самая захватывающая сказка на свете.